# Театр одного убийцы

Алексей Макеев, Николай Леонов

Все начинает сильно смахивать на пьесу сумасшедшего драматурга, когда руководителя одного из московских театров убивают прямо во время спектакля, а главное подозрение падает на Марию Строеву. Но Мария – не только ведущая актриса театра, но и жена полковника Гурова, лучшего сыщика Москвы. И в спектакле, поставленном самой жизнью, полковнику предстоит сыграть ключевую роль, и сыграть безукоризненно, иначе его очаровательной супруге придется еще долго выступать в роли, отведенной ей прокурором.

## ПРОЛОГ

Старинные часы пробили ровно девять раз. Их бой заглушил все разговоры в комнате и заставил присутствующих поднять глаза на пожелтевший от времени циферблат с вычурными бронзовыми стрелками и римскими цифрами по окружности. Едва отгремел последний удар, как часы заиграли менуэт, а минутная стрелка, резко дернувшись, перескочила сразу два деления.

Словно в ответ на звуки менуэта, камин в противоположном углу комнаты зашипел, пытаясь переварить сырое полено, и молодой черноволосый парень лет восемнадцати, одетый в защитную гимнастерку и черные брюки, заправленные в высокие, сверкающие лаком сапоги, встал со своего места, чтобы поправить строптивое полено.

Парень слегка покачивался и, подойдя к камину, оперся о его край, прежде чем взять кочергу. Затем он усмехнулся намалеванной на изразцах бандитской роже в папахе с красным шлыком и, небрежно пошарив в топке кочергой, вернулся к столу, уставленному бутылками с вином и всевозможными закусками с преобладанием фруктов. Крепкий широкоплечий мужчина в ворсистом халате и небрежно намотанном на голову полотенце словно специально дожидался его возвращения.

– Аа… Богоносцы… Достоевский. Смерть моя. Слышал, – заплетающимся языком презрительно проговорил он. – Вот кого повесить: Достоевского!

Молодая, очень красивая женщина, сидевшая справа от него, удивленно вскинула глаза. Казалось, она была удивлена не столько приговором, вынесенным Достоевскому мужчиной в халате, сколько тем, что он вообще заговорил об этом.

– За что? – немного иронично спросила она.

Но прежде чем мужчина в халате успел ответить, заговорил другой. Он расстегнул верхнюю пуговицу офицерского френча со следами срезанных погон и поставил на стол бокал, который до этого момента держал в руках.

– Капитан, ты ничего не понимаешь, – тоном доктора, ставящего диагноз больному, проговорил он. – Ты знаешь, кто такой был Достоевский?

– Подозрительная личность, – фыркнул мужчина в халате.

Парень в защитной гимнастерке прекратил свою борьбу со стулом, никак не желавшим придвигаться к столу, и посмотрел на мужчину. В его глазах читалось удивление.

– Витенька! Это ты уж чересчур.

Его поддержал пятый член компании – статный мужчина с густыми черными усами, одетый в форму капитана с нашивками артиллериста на рукаве. Он развел руками в стороны:

– Ээ… Действительно, Витя…

– Он был пророк! – горячо перебил его офицер со срезанными погонами, обращаясь к Виктору. – Он предвидел все, что случится. Ах, если бы мы могли предвидеть! Знаете, что такое этот ваш Петлюра?

– Пакость порядочная, – брезгливо поморщился мужчина в халате.

– Это не пакость. Это страшный миф. – Офицер вскочил со стула. – Его вовсе нет на свете. Это черный призрак, мираж! Гляньте в окна. Посмотрите, что там видно.

– Алеша, ты напился, – укоризненно проговорила молодая женщина и попыталась поймать офицера за край кителя. Но он увернулся от ее рук.

– Там тени с хвостами на головах и больше ничего нет! – Алексей перешел почти на шепот. – В России только две силы. Большевики и мы. Мы скоро встретимся. И один из нас уберет другого. И вернее всего, уберут нас. А Петлюра и весь этот кошмар, все это сгинет. А вслед за ними с полчищами своих ангелов придет Троцкий.

– Господа, доктор совершенно прав, – заявил артиллерист и поднял бокал. Но выпить ему не дали.

– А-а… Троцкий! – Мужчина в халате вскочил из-за стола. В голосе его звучала ненависть. Он выхватил револьвер из кобуры, лежавшей на столе, и махнул им, выбив бокал вина из рук капитана. – Троцкий… Который из вас Троцкий?

– Капитан, сядь. Сядь! – попытался остановить его артиллерист.

– Виктор, что ты делаешь! – почти одновременно с ним испуганно закричала женщина.

– Сейчас комиссаров стрелять буду! – радостно захохотал мужчина в халате. – Ах, ты ма…

На него тут же навалились. Доктор, только что рассуждавший о будущем России, первый вцепился в разбушевавшегося Виктора. Но один оказался не в силах удержать его. И лишь когда на помощь подоспели артиллерист и замешкавшийся парнишка в защитной гимнастерке, им втроем удалось скрутить Виктора и вырвать у него пистолет.

– Дайте мне его сюда, – попросила женщина, и Алексей протянул ей револьвер стволом вперед. – Так будет спокойнее…

– Стоп! – перебил женщину яростный крик. – Так не пойдет. Бред какой-то выходит!

На сцену театра выскочил высокий худощавый мужчина в черном клетчатом джемпере и серых брюках. Он выдернул из рук женщины пистолет и сунул его в карман.

– Никуда не годится! – продолжал возмущаться он и пригрозил пальцем женщине: – Мария, ты должна брать оружие не брезгливо, а с ненавистью. Ведь, по замыслу Булгакова, твоя героиня в «Белой гвардии» олицетворяет стремление всей России к миру, усталость от войны и ненависть к кровопролитию.

– А по-моему, Елена просто слабая и запутавшаяся женщина, – возразила ему Строева. – Она молода. Хочет любить и быть любимой. Но она не может понять, где правда, а где ложь, и очень боится окружающей ее действительности.

– Вы оба судите о ней однобоко, – раздался из зала еще один голос. – Елена Тальберг скорее дикое сочетание всего, что вы сказали. И, госпожа Строева, если вы будете продолжать делать из нее полную размазню, я буду вынужден снять вас с роли! Такой бездарной игры не должно быть на подмостках этого театра.

– Да вы не имеете права! – возмутилась Мария.

– Еще как имею. И вы прекрасно об этом знаете. – Голос не дал ей договорить. – Пока что я художественный руководитель этого театра, а не вы! А сейчас потрудитесь вернуться на место и повторить последнюю сцену еще раз. Только без пистолета.

Строева ничего не ответила. Несколько секунд она испепеляюще смотрела на Левицкого, нового худрука театра, где она играла не первый год. В ее глазах было столько ненависти, что всем показалось, будто она готова его убить. Но Мария только покачала головой и, круто развернувшись, бросилась за кулисы.

– А сцена с пистолетом действительно дурацкая. Ее нужно убрать. Тем более что в оригинале Елена даже не притрагивается к оружию, – не обратив никакого внимания на уход со сцены ведущей актрисы, проговорил Левицкий и, секунду помедлив, добавил: – Думаю, вам, Игорь Станиславович, больше нет смысла пробовать себя в амплуа помощника режиссера. Вы заместитель директора театра, вот и занимайтесь своими прямыми обязанностями. А я назначу другого человека на подготовку этой премьеры.

– Как вам будет угодно, – сдержанно ответил мужчина в клетчатом джемпере и поднял со сцены револьвер. – Не забудьте реквизит, – проговорил он и, положив оружие на стол, ушел вслед за Строевой.

– Тоже мне, звезда! – фыркнул в партере Левицкий и хлопнул в ладоши: – Всем перерыв. Полчаса. И передайте Строевой, что, если она снова сбежит со сцены, я заменю ее. Дублерша справится с этой ролью ничуть не хуже!

Актеры неровной цепочкой потянулись за кулисы. Левицкий, провожая их взглядом, даже не пошевелился в кресле.

Артем Игнатьев, игравший Николая Турбина, выходил со сцены последним. Он слегка придержал Вадима Денисова, разматывавшего полотенце на голове. Вадим удивленно посмотрел на него.

– Тебе чего, вьюнош? – спросил Денисов.

– Что Левицкий так на Марию взъелся? – недоуменно поинтересовался тот. – Сначала, как в театр пришел, чуть не на руках ее носил, а теперь готов сожрать и кости повыплевывать. Как будто она ему не дала!

– Именно так, Тема, – усмехнулся Вадим. – Просто взяла и не дала. Женщины мужчин так из равновесия и выводят.

– Да брось ты! – фыркнул Игнатьев. – Неужели этот маленький, лысый и пузатый пень всерьез рассчитывал приударить за Строевой? Да ни в жизнь не поверю! Она звезда. Красавица. Да к тому же муж у нее…

– А Левицкий худрук, – пожал плечами Денисов. – И если ты подзабыл, могу напомнить, что именно от него зависит, будет ли играть Строева в этом театре или ей придется искать себе другое место.

– Да кто это ему позволит Марию отсюда выгнать? – изумился Артем. – Мы же половину сборов на ней делаем.

– Никто ее не будет выгонять. Просто еще пару недель таких издевательств, и Строева сама все бросит и уволится, – махнул рукой Вадим. – Или действительно пристрелит его, как и грозилась…

– А что, Мария и вправду грозилась Левицкого застрелить? – удивился юный Игнатьев.

– Да ну тебя, Тема! – махнул на него рукой Денисов. – Ты как будто не в театре работаешь, а в глухом лесу поганки собираешь…

Вадим развернулся и пошел в свою гримерную. А Игнатьев остался стоять на пересечении коридоров, удивленно глядя вслед коллеге и раздумывая над его словами.

В театре действительно в последнее время происходило что-то странное. С приходом нового художественного руководителя не только обновился репертуар, но и кардинально изменилась атмосфера внутри труппы. Артем учился во ВГИКе и не так часто бывал здесь, но и от него не укрылось то, что в театре началась настоящая война. И, судя по всему, зачинщиком был именно Левицкий.

Впрочем, молодого актера это не особо беспокоило. Он был востребован и в свои девятнадцать лет успел сыграть уже в трех спектаклях. Артем придерживался твердого убеждения, что во время любой постановки трения между режиссером, худруком и актерами просто неизбежны. И самой большой глупостью, которую можно было сделать во время генеральной репетиции, – это обращать внимание на всякие закулисные сплетни по поводу сексуальных домогательств и возможных убийств. Поэтому он пожал плечами и, насвистывая популярный мотивчик, отправился к себе в гримерную.

Строева так не считала!

Для нее те проблемы, что начались с приходом в театр Левицкого, были куда как серьезны. Поведение худрука по отношению к ней переходило все границы дозволенного. С такой наглостью и беспардонностью даже она, немало повидавшая на своем веку, еще никогда не сталкивалась.

Левицкий явно решил избавиться от нее. И он делал все, чтобы вывести Строеву из равновесия и выставить ее перед остальными спесивой дурой, возомнившей себя суперзвездой. И, что самое страшное, худруку это здорово удавалось!

Левицкий всегда находил самый лучший момент для того, чтобы нанести очередной удар по ее самолюбию. Например, сегодня. Ну какой нормальный руководитель скажет актрисе, уже доказавшей свою состоятельность и зрелость на театральном поприще, что она играет бездарно? Особенно во время генеральной репетиции. Можно подумать, что раньше нельзя было определиться, подходит она на эту роль или нет!

Конечно, Мария понимала, что вела себя как школьница. Не стоило ей убегать со сцены и устраивать истерики, какими бы оскорбительными ни показались ей слова Левицкого. В конце концов, на то она и актриса, чтобы суметь сыграть спокойствие и терпение даже в такой ситуации, когда внутри все кипит. Но она просто больше не могла терпеть его издевательских придирок!

В дверь гримерной Строевой постучались, и Мария, немного поморщившись, разрешила войти. На пороге появилась ее лучшая подруга, Светлана Турчинская, игравшая в этой же постановке «Белой гвардии» роль Ванды Лисович. Она секунду помедлила, подозрительно посмотрев через плечо в коридор, а затем плотно прикрыла за собой дверь.

– Мария, я все слышала! – заявила она. – Этот старый похотливый козел…

– Давай не будем опять об этом, – недовольно поморщилась Строева. – Сколько можно переливать из пустого в порожнее?

– Да ты послушай меня, – махнула руками Турчинская, присаживаясь в свободное кресло. – Левицкий отстранил от работы Игоря Станиславовича…

– Единственный верный поступок, – пожала плечами Мария, стараясь выглядеть равнодушной. – Бельцеву действительно лучше заниматься своими прямыми обязанностями. Как помреж он плохо смотрится.

– Да дослушай меня! – возмутилась Турчинская. – Игорь Станиславович пошел к Воронцову и рассказал о тех безобразиях, которые творит Левицкий в театре. И, в частности, в отношении тебя! Наш директор тут же спустился вниз и потребовал от худрука быть сдержанней и тактичней. И ты знаешь, что сказал ему этот пухлый уродец?

– И знать не хочу! – попыталась отмахнуться от подруги Мария, но та ее не слушала.

– Говорю дословно, ты уж меня извини. – Тараторившая без умолку Светлана на секунду сделала паузу и закончила, подражая голосу худрука: – Мне наплевать, что возомнила о себе эта ментовская подстилка. Но если она и дальше будет игнорировать мои указания, то вылетит с роли!

На секунду в гримерной повисла гробовая тишина. Левицкий и раньше позволял себе довольно нелицеприятные высказывания в адрес Строевой, но такого хамства она от него не ожидала. Поэтому первые несколько секунд Мария просто сидела с открытым от изумления ртом, не в силах ничего сказать.

Турчинская даже испугалась, увидев такую реакцию своей подруги. Ей и самой было бы неприятно услышать подобные слова из уст худрука одного из лучших театров Москвы. Светлана понимала, что Марию они просто взбесят. Но, увидев целое море ненависти в глазах подруги, засомневалась, а следовало ли вообще передавать ей эти слова Левицкого.

– Вот сука! – прошипела Строева, когда наконец смогла переварить услышанное.

Светлана, прекрасно знавшая, как ее подруга может иногда материться, слегка поморщилась, ожидая продолжения тирады. Но Мария удержалась от прочих эпитетов. Она просто вскочила со стула и отшвырнула его от себя.

– Он еще поплатится за эти слова! – проговорила она, с ненавистью глядя на дверь, будто видя там Левицкого, а затем повернулась к Турчинской: – Светка, если ты когда-нибудь услышишь, что худрука застрелили, то знай, что это сделала я!

Турчинская кивнула, впрочем, ничуть не веря в реальность угрозы. Она прекрасно знала, что приведенная в ярость Мария может и без того испортить жизнь кому угодно.

– Ладно, успокойся! – проговорила Светлана, подходя к Строевой и слегка обнимая ее за плечи. – Эта сволочь не заслуживает того, чтобы ты так из-за него переживала. Лучше соберись и покажи всем, как ты можешь играть. Воронцов сейчас будет в зале и тебя в обиду не даст!..

И в этот момент в коридоре зазвенел звонок, призывая актеров продолжить репетицию.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ

За окном моросил мелкий и нудный октябрьский дождик. Погода в Москве испортилась окончательно.

Старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник Гуров стоял у окна и курил сигарету, пуская дым в открытую форточку. В кабинете было почти идеально тихо, если не считать барабанной дроби холодных капель по железному козырьку подоконника и доносившегося с улицы шума проезжавших мимо машин. Но сыщик не обращал на это внимания. Его мысли были далеко…

Совсем недавно на одной из московских свалок и в Измайловском лесопарке были найдены два трупа – старика, инвалида Великой Отечественной войны, и женщины, одинокой старой девы сорока двух лет от роду, некогда работавшей учительницей математики в одной из московских школ и уволившейся оттуда по состоянию здоровья. Убиты они были в разное время и разными способами. Однако жертвы имели между собой и кое-что общее.

Во-первых, убитые проживали в одной и той же «хрущевке», расположенной сразу за тем театром, где работала Мария Строева.

Во-вторых, ни старик, ни женщина смертельных врагов не имели, денег не накопили, и единственным их богатством были квартиры. У ветерана – двухкомнатная, у учительницы – однокомнатная. И почти сразу после начала следствия стало ясно, что именно квартиры стали побудительным мотивом для их убийства.

Ровно за два дня до своей смерти эти люди продали свое жилье фирме «Гранит», занимавшейся покупкой и продажей недвижимости, а также ремонтом и строительством домов. Документы о продаже квартир были оформлены безукоризненно. Сотрудники «Гранита» в обоих случаях выезжали для заключения сделок домой к клиентам и, по их утверждению, ничего подозрительного не заметили.

Правда, дома и у старика и у учительницы во время продажи квартиры присутствовали какие-то мужчины, которых сотрудникам «Гранита» представили как соседей, призванных помочь в подписании документов. Но вели себя эти люди спокойно, корректно. Ни во что не вмешивались. Лишь помогли пересчитать деньги. И сотрудникам «Гранита» показалось, что эти соседи пользовались доверием ветерана и учительницы.

Судя по описаниям, которые удалось получить сыщику, при заключении договоров на продажу квартир в обоих случаях были задействованы разные люди. Но, учитывая почерк преступлений и способы продажи жилья, можно было почти утверждать, что в обоих случаях действовала одна и та же группа. Именно ее Гуров и пытался вычислить.

Сыщика с самого начала очень многое в этом деле настораживало. Судя по ранам на телах жертв, было очевидно, что и старик и женщина согласились продать свою жилплощадь только под пытками.

То, что над ними истязались прямо на дому, было маловероятным. Слишком много шума и риск быть услышанными соседями.

Более вероятным Гурову казался другой вариант. Скорее всего, обоих вывозили куда-то за город и там заставляли отказаться от квартир. Но тогда становилось непонятным, почему, вернувшись домой, обе жертвы не попытались позвать на помощь. Тем более когда к ним приходили агенты «Гранита»!

Объяснений для этого у Гурова было несколько. Сыщик считал, что либо сотрудникам фирмы, заключающим сделку по покупке недвижимости, были предъявлены вместо хозяев квартир совершенно другие люди, либо жертвы квартирных вымогателей были чем-то запуганы настолько, что не пытались взывать о помощи. Например, взрывным устройством с дистанционным управлением, прикрепленным к телу.

Не исключал Гуров и еще один вариант – причастность «Гранита» к совершению преступлений. Только сегодня он получил информацию, что эта фирма усиленно скупает квартиры именно в том доме, где проживали убитые. Этот дом, хотя и был довольно ветхим, под снос не предназначался. А «Гранит» не выставлял купленные квартиры на продажу. И сыщика это настораживало.

Как настораживало и то, что квартирные вымогатели продали жилье своих жертв одной и той же фирме. Обычно после таких преступлений квартиры убитых людей продаются без каких-либо посредников, чтобы избежать излишней бумажной волокиты. Да и продают их не сами жертвы, а их новоявленные «наследники». А в этом деле все было наоборот.

– Лева, ты там не уснул? – прервал размышления сыщика Крячко, но Гуров даже не пошевелился.

Станислав сидел за своим столом и не отрывал глаз от Гурова с того самого момента, как сыщик, стрельнув у него сигаретку, подошел к окну. Крячко сбросил ноги, обутые в остроносые ковбойские сапоги, со стола и подошел к Гурову. Встав рядом, он внимательно посмотрел в окно, поводив головой из стороны в сторону.

– Странно, – проговорил Станислав. – Улица как улица. Ничего особенного.

– А что ты ожидал увидеть? – Гуров удивленно посмотрел на него.

– Да знаешь, Лева, я все пытаюсь открыть секрет того, как на тебя снисходит божественное озарение, – развел руками Крячко. – Сейчас ты на мой вопрос не ответил, и я решил, что именно такой момент истины и настал. Вот и подошел, надеясь увидеть, как это происходит. Может, тебе апостол Павел с соседней крыши сигнальными флажками машет? Или, на худой конец, какая-нибудь завалящая фея на облаках картинки рисует? А тут ничего. Только дождь. Или, может, я просто не туда смотрю? Подскажи, о гениальнейший!

– Не поможет, – улыбнулся сыщик. – Это только для посвященных. Таким примитивам, как ты, озарения не положены.

– Во-во! – согласился Станислав и вернулся к своему столу. – Мы все должны горбатиться, пока такие блаженные, как ты, с господом беседуют и показания с него снимают…

Гуров усмехнулся и отошел от окна. Он вернулся за свой стол, который стоял напротив места Крячко, и пролистал дело о квартирах. Станислав с улыбкой наблюдал за ним.

– Ну, так ты поделишься своими мыслями, мистер Холмс, или мне вечность в неведении томиться? – спросил он Гурова.

– А тебя они почему так интересуют? – ответил вопросом на вопрос сыщик. – Ты же совсем другим делом занимаешься…

– Так разве я могу упустить возможность поучиться у такого гения сыска? – всплеснул руками Станислав. – А вдруг ты завтра на пенсию уйдешь? Или профиль поменяешь? Станешь убийцей, например. Для разнообразия.

– А что, ты заметил во мне такую склонность? – Гуров склонил голову набок и иронично посмотрел на друга.

– Пока нет, – пожал плечами Крячко.

– Вот тогда и не мели языком без толку! – отрезал сыщик и вновь погрузился в изучение документов.

– Прав был Булгаков. Испортил москвичей квартирный вопрос, – горестно вздохнул Крячко. – Вот и ты совсем черствым стал…

– Что выросло, то выросло, – не поднимая головы, вновь оборвал его Гуров. – Не мешай работать, Стас. А если тебе заняться нечем, то сбегай в экспертный отдел и принеси мне результаты вскрытия.

– Ща-ас, ваше сиятельство! – фыркнул Станислав и взял со спинки стула свою потертую кожаную куртку. – Разбиваю коленки. Может быть, по дороге кофе тебе купить?

– Можно и кофе, – сыщик поднял голову от документов. – Ты что сегодня такой агрессивный?

Крячко на секунду замер, застыв посреди кабинета с надетой лишь на один рукав курткой. Станислав удивленно посмотрел на Гурова, а затем склонил голову набок, как бы прислушиваясь к себе. Хмыкнув, Крячко махнул свободной рукой и надел куртку.

– Хрен его знает, Лева, – совсем другим тоном ответил он. – Погода мерзкая, с делом не ладится, «спартачи» вчера проиграли… А на самом деле просто устал, наверное. Пойду поговорю с этой чокнутой пострадавшей. А потом домой. К телевизору и пиву. Ты долго тут еще торчать собрался?

– Посмотрим, как все пойдет, – неопределенно ответил Гуров. – Но за Марией в театр я все равно поеду…

Крячко махнул рукой, прощаясь, и вышел из кабинета. Сыщик остался один и, секунду подумав, потянулся к телефону. Взяв трубку, он, даже не посмотрев в свои записи, уверенно набрал номер телефона директора «Гранита» Виктора Большакова и принялся ждать ответа.

Трубку сняла секретарша Большакова. После обычной процедуры – «подождите секунду, я узнаю, сможет ли Виктор Петрович с вами поговорить!» – Гуров наконец услышал голос директора «Гранита». Они уже встречались однажды, когда сыщик наводил справки по поводу покупки квартир, и поэтому Большаков обратился к нему по имени-отчеству.

– Чем я на этот раз могу помочь вам, Лев Иванович? – довольно приветливо поинтересовался директор.

– Мне нужно уточнить с вами кое-какие детали, относящиеся к расследуемому мною делу, – сухо ответил Гуров. – Когда мы с вами можем встретиться?

– А это срочно? – немного растерянно спросил Большаков.

– А вы думаете, розыски убийц двух человек могут подождать? – Сыщик ответил вопросом на вопрос.

– Ну так ведь не президента же убили, – вздохнул директор «Гранита» и тут же поправился: – Ладно-ладно. Я все понимаю. Приезжайте в любое время. До семи я на месте.

– Через полчаса я буду у вас, – ответил ему Гуров и положил трубку.

Прежде чем уйти из кабинета, сыщик сделал еще один звонок. Гуров прекрасно понимал, что его предположения о возможной причастности фирмы Большакова к квартирным вымогательствам и убийствам требуют серьезных подтверждений. Иначе они и гроша ломаного не стоят. И сыщик собирался использовать все возможности для того, чтобы подтвердить или опровергнуть их.

Фирма «Гранит» работала на московском рынке недвижимости уже около пяти лет и ни разу не фигурировала ни в каком из уголовных дел. Это, конечно, еще не означало, что у Большакова нет контактов с преступным миром. Но, по крайней мере, давало право говорить об отсутствии в штате «Гранита» людей, способных пойти на убийство.

Если Большаков был причастен к смерти старика и учительницы, то он наверняка должен был обратиться к какому-нибудь авторитету, с тем чтобы найти исполнителей своего замысла. И, скорее всего, привлек к этому делу свою «крышу». Для того чтобы выяснить, кто из московских преступных авторитетов «курирует» фирму «Гранит», Гуров и звонил своему осведомителю.

Как и у большинства других сыщиков, у Гурова были свои связи с преступным миром и своя сеть стукачей. Константин Бродкин, экс-преступник, ныне содержатель притона, неопрятный и жадный до денег человек по кличке Амбар, был одним из лучших осведомителей Гурова.

Сыщику однажды удалось завербовать Амбара, используя его патологическую жадность к деньгам.

Но Бродкин был, в общем-то, человеком неглупым. Один раз встретившись с Гуровым, он понял, что отныне с преступной деятельностью придется завязать. Иначе можно легко вновь оказаться в районе Колымы.

Правда, окончательно порвать с преступным миром Бродкин не мог. Да сыщику и не нужно было это. И Гуров позволил Амбару содержать маленький притон, где блатные играли в карты на деньги, покуривали анашу и бухали. В общем, оттягивались по полной программе. А Бродкин выуживал у них информацию и продавал ее Гурову.

Сегодня для Амбара у сыщика было очень простое поручение – узнать, кто является «крышей» «Гранита». Но Гуров не считал окончательной версией свое предположение о причастности Большакова к убийствам. Директор «Гранита» действительно мог оказаться лишь покупателем. Поэтому Бродкин должен был выяснить, кто еще начал проявлять повышенный интерес к квартирам.

– Слушаю, – раздался наконец после пятого звонка голос Бродкина в трубке.

– Ты там спишь, что ли? – с усмешкой поинтересовался у него Гуров.

– Как можно, Лев Иванович? Я всегда в боевой готовности! – В голосе Амбара слышалась явная радость. Из чего сыщик заключил, что его осведомитель сейчас на мели и потирает руки в ожидании заработка.

– А ты что это по имени меня называешь? – удивился Гуров. – Один, что ли?

У сыщика с Амбаром существовала своя система безопасности. Гуров дорожил этим осведомителем и старался сделать все, чтобы не дать преступникам разоблачить его. Именно поэтому, например, в телефонных разговорах Бродкин никогда не должен был называть ни имени, ни звания Гурова.

– Ага, – ответил на вопрос сыщика осведомитель. – Уже второй день ни одна рожа не показывается. Будто всех пересажали!

– Твоими бы устами да мед пить, – усмехнулся Гуров. – Для тебя есть работка. Жду в шесть часов в пиццерии на Чаплыгина. Без опозданий!

– Понял, – ответил Амбар, и сыщик повесил трубку.

Офис фирмы «Гранит» располагался в Хомутовском тупике, неподалеку от пиццерии, где Гуров назначил встречу Амбару. Чтобы добраться туда от главка, сыщику нужно было не больше получаса. Даже если учесть, что в такую погоду и в это время суток в центре Москвы непременно будут пробки.

Поэтому Гуров и не слишком торопился. Он неспешно спустился вниз и, несколько секунд постояв в дверях, под усилившимся дождем бегом припустил к своему «Пежо», припаркованному в глубине двора главка.

Машина завелась с полоборота, и Гуров, дав мотору слегка прогреться, вывел «Пежо» на переполненную транспортом улицу. Дежурный на воротах, узнав машину Гурова, переключил светофор перед выездом, сменив вечно моргающий желтый свет на красный. Поток машин замер, и сыщик, махнув рукой дежурному, спокойно вывел «Пежо» на проезжую часть улицы.

Со временем Гуров все-таки немного просчитался. Прямо на пересечении Покровки и Бульварного кольца произошло столкновение трех машин, намертво закупоривших проезжую часть. Пробка образовалась изрядная, и сыщику, чтобы не торчать в ней целый час, пришлось прилепить на крышу мигалку и, выбравшись на встречную полосу, объехать затор по Потаповскому переулку.

До офиса «Гранита» Гуров добрался ровно в пять. Машин в это время у тротуаров было уже немного, и проблем с парковкой не возникло. Оставив «Пежо» почти у дверей «Гранита», сыщик быстрыми шагами прошел внутрь офиса. Охрана у дверей была предупреждена о его визите и сразу проводила Гурова до кабинета Большакова.

Апартаменты директора «Гранита» нельзя было назвать шикарными. Кроме длинного Т-образного стола, окруженного мягкими стульями, в кабинете было только два шкафа, тумбочка с телевизором в углу и пальма в кадке рядом с креслом Большакова. Директор поднялся со своего места и вышел навстречу Гурову.

– Присаживайтесь, Лев Иванович, – пригласил он, одной рукой пожимая ладонь сыщика, а другой делая широкий жест в сторону мягких стульев. – Готов ответить на любые ваши вопросы.

– Ой, так ли это? – усмехнулся Гуров и прошел к столу. – От таких заявлений, Виктор Петрович, попахивает излишней самоуверенностью.

– А мне скрывать нечего, – пожал плечами Большаков. – Я перед законом, слава богу, чист.

– Еще сплюньте, чтобы не сглазить, – фыркнул Гуров. – Ладно. Шутки в сторону. Давайте перейдем к делу. Скажите, Виктор Петрович, а зачем вы так усердно скупаете квартиры в той самой «хрущевке»?

– Вам уже и это известно? – немного удивился директор и, покачав головой, сел в свое кресло.

– А вы сей факт скрываете? – Сыщик внимательно посмотрел Большакову в глаза.

– В некотором роде, – ответил тот. – Видите ли, конъюнктура жилищного рынка представляет собой подобие лошадиных бегов…

– Не мой курятник, – перебил его Гуров и, увидев непонимание на лице директора, пояснил: – В этих делах я специалистом не являюсь. Поэтому ответьте как можно проще на два вопроса. Зачем вы скупаете эти квартиры и почему были удивлены моей осведомленностью?

– Хорошо, я постараюсь, – пожал плечами Большаков. – Этот район, где находится упомянутая вами «хрущевка», один из самых престижных в Москве. Мы планируем скупить все квартиры в доме и провести полную перепланировку, превратив его в «люкс». Как вы понимаете, цены на жилье там вырастут сразу в пять-семь раз. И мы рассчитываем на его продаже хорошо заработать. А скрываем свои намерения для того, чтобы не дать возможности конкурентам скупить часть квартир и помешать нам.

– Значит, если кто-нибудь из жильцов дома откажется продавать свою квартиру, то у вас могут возникнуть проблемы с осуществлением плана? – перебил директора Гуров. – Не так ли, Виктор Петрович?

– В принципе да, – улыбнулся Большаков. – Но такое маловероятно. Существует множество способов убеждения таких людей…

– Например, убийство, – подсказал сыщик.

Директор «Гранита» едва не подскочил в кресле.

– Лев Иванович, – довольно жестко проговорил он. – Я не позволю вам обвинять меня…

– Да вас никто и не обвиняет. – Гуров, похоже, намеренно мешал Большакову заканчивать начатые фразы. – Я просто указал на один из способов выполнения задуманного. И хочу вас сразу предостеречь. Если выяснится, что вы, Виктор Петрович, причастны к смерти этих двух человек, то я не позволю вам отвертеться. Вы получите максимально возможный срок. И тогда вам не поможет даже чистосердечное признание. Так что, если хотите покаяться, делайте это сейчас!

Гуров целенаправленно пытался вывести Большакова из равновесия. Из своего немалого опыта он знал, что разнервничавшийся человек утрачивает способность придерживаться определенной линии поведения и контролировать свои слова. В случае причастности директора «Гранита» к преступлению он непременно должен был себя выдать. Однако уловка Гурова не сработала. Большаков довольно легко взял свои эмоции под контроль.

– Лев Иванович, мы с вами взрослые люди, – почти благодушно усмехнулся он. – Не стоит бросаться необоснованными обвинениями и бессмысленными словами. А то, ей-богу, ваше поведение выглядит слишком наивным.

– Что выросло, то выросло, – ответил сыщик и встал со стула. – Я вас предупредил, об остальном думайте сами…

* * *

Генерал-лейтенант Орлов уже в пятый раз за последние двадцать минут посмотрел на часы. Посмотрел и вздохнул. Ему казалось, что стрелки никогда не доберутся до восьмерки на циферблате. Постучав подушечками пальцев по дубовой столешнице, Орлов снял трубку и в очередной раз набрал один и тот же номер. Вызываемый им абонент не ответил, и генерал, положив трубку, вновь потянулся к часам на запястье.

– Девятнадцать пятьдесят семь, – с усмешкой посмотрев на него, проговорил Крячко. И добавил: – Тридцать две… тридцать три секунды.

– Не бубни, – рявкнул на него Орлов и повернулся к майору Свиридову, скромно сидевшему в уголке: – Подожди еще пять минут. Станислав сказал, что Лева собирался заехать за Марией. А я не хочу, чтобы он сейчас оказался в театре. Будет только мешать. Я ему еще раз позвоню, и если он опять не возьмет трубку, то ждать больше не будем. Возьмешь группу экспертов и поедешь в театр.

– И все равно не пойму я, Петр Николаевич, почему мы с Левой не можем взять себе это дело! – покачал головой Крячко. – Приехали бы, посмотрели, сделали бы выводы. А потом посылали бы другую группу, если возникнет необходимость.

Крячко с Орловым проработали вместе больше двух десятков лет и чаще всего в общении друг с другом были на «ты». Но позволяли они себе такое только в отсутствие посторонних. А сейчас рядом был майор Свиридов. Новый, в общем-то, в главке человек. И нарушать субординацию при нем не следовало. Хотя бы для того, чтобы не расхолаживать новичка.

– Вот именно поэтому и не поедете! – отрезал генерал. – Я не говорю, что вы недобросовестные сотрудники. Но в данной ситуации вам следует наблюдать за ситуацией со стороны. Потому что неизвестно, как все может обернуться. И вообще, молчи! Я тебя из дома вызвал не для того, чтобы ты мне тут советы давал.

Орлов отвернулся от Станислава и снова начал набирать номер сотового телефона Гурова. Крячко так и подмывало съязвить по поводу последнего высказывания генерала, но он сдержался.

А генерал уже не обращал на Крячко ровно никакого внимания. Продолжая барабанить пальцами левой руки по столу, он ждал, когда Гуров наконец ответит на звонок. В трубке уже прозвучало десять гудков, и Орлов уже собрался ее положить, когда Гуров соизволил добраться до сотового.

– Где тебя черти носят?! – без предисловий рявкнул на него генерал. – Полчаса уже тебе трезвоню.

– Кого на этот раз убили? Посла республики Кот-д'Ивуар? – совершенно спокойным тоном в ответ поинтересовался Гуров. – Или вас, товарищ генерал-лейтенант, вызывает на прием президент, а вам некому повязать галстук по-человечески?

Орлов, конечно же, ожидал от сыщика подобной реакции, но все равно едва не поперхнулся, услышав последнюю фразу. Генерал действительно за долгие годы так и не научился завязывать галстук. Узлы у него получались какие-то кривобокие, и Гуров постоянно над этим подшучивал. Причем настолько достал своего непосредственного начальника, что Орлов начинал беситься при любом упоминании этой детали туалета.

– Оставь мой галстук в покое и быстро мчись в главк! – рявкнул он в трубку, с опаской покосившись на Свиридова. Но майор продолжал сидеть с каменным лицом, и Орлов продолжил: – Где ты сейчас?

– На Большой Пироговской. Недалеко от Дарвиновского музея, – ответил Гуров. – Это имеет какое-нибудь значение?

– Чтобы через полчаса был в главке, – не ответил на вопрос сыщика Орлов и тут же повесил трубку. – Все, майор, – он уже повернулся к Свиридову, – можете ехать.

Тот поднялся со стула и, коротко кивнув, пошел к выходу.

Свиридову было чуть больше сорока лет. Почти двадцать из них он отдал службе в милиции. Звезд с неба не хватал, но считался в МУРе цепким и дотошным сыщиком. С начальством был подчеркнуто вежлив и корректен, с подчиненными строг, а с сослуживцами ровен. Хотя ни с кем запанибрата не был. И, учитывая все это, когда в главке открылась вакансия, руководство МУРа долго не думало над тем, кого туда перевести. Естественно, Свиридова!

Майор был худощав и невысок. Однако выправку имел отменную и именно из-за нее всегда являлся на работу в форме в отличие от большинства сыщиков его ранга, предпочитавших гражданскую одежду.

В оперативных мероприятиях Свиридов не любил участвовать непосредственно, предпочитая проводить координацию действий подчиненных ему групп. Получалось это у него довольно неплохо. Поэтому начальство и закрывало глаза на то, что в случае с другими посчитало бы проявлением трусости, а значит, и профнепригодности. И Свиридов, не сделав ничего выдающегося, продолжал упорно подниматься вверх по служебной лестнице.

Но внешняя отчужденность и подчеркнутое равнодушие к мнению о себе как о специалисте отнюдь не говорили о том, что Свиридов лишен честолюбия.

Когда Орлов пригласил его, пожалуй, единственного сыскаря, находящегося в это время в главке, к себе в кабинет и объяснил суть дела, майор сразу решил, что это неплохой шанс проявить себя. Такого громкого дела, как убийство художественного руководителя одного из ведущих московских театров, абы кому не поручают. И следовало максимально оправдать доверие руководства.

Свиридов вышел из приемной Орлова, даже не обратив внимания на Верочку, секретаршу генерала, вынужденную в очередной раз торчать в главке допоздна. Он проследовал мимо нее, как будто это было пустое место, и вышел в коридор. Спустившись на первый этаж, майор кивком позвал за собой экспертов, ожидавших его появления у дежурного, и первым сел в милицейскую «Газель», ожидавшую их у подъезда.

Всю дорогу до театра Свиридов тщательно анализировал полученную от Орлова информацию. Собственно говоря, ее было немного, но для составления первоначального плана действий вполне хватало.

Левицкий был застрелен из пистолета. Около сорока минут назад его нашла уборщица, поднявшаяся на административный этаж театра для того, чтобы навести в кабинетах руководства порядок. И, найдя Левицкого, тут же позвонила в милицию.

Приехав на место происшествия, наряд констатировал смерть и вызвал следственную группу. Старший наряда, связываясь с начальством, поинтересовался, не прекратить ли спектакль, шедший в этот момент в театре. И, получив отказ, успокоился. Выставив своего человека на служебном входе, он приготовился ждать.

Вот, собственно, и вся информация, которую имел на этот момент Свиридов. Майор понимал, что если убийца не покинул театр сразу после совершения преступления, то постарается сделать это сразу после спектакля. Поэтому связался со старшим наряда по рации и приказал ему заблокировать и парадный вход в театр.

Свиридов осознавал, какой переполох может вызвать эта мера среди зрителей, но все же сознательно пошел на нее. Майор хотел избежать нареканий в свой адрес на случай, если убийца скроется из театра. К тому же он планировал получить паспортные данные всех зрителей, присутствующих на спектакле.

Едва микроавтобус с экспертами остановился возле служебной двери театра, как на улицу, под непрекращающийся дождь, выскочил милиционер, ожидавший их приезда. Он торопливо провел специалистов наверх, где у дверей кабинета убитого худрука уже собралась довольно солидная толпа служащих театра, не занятых в спектакле. По приказу старшего наряда милиции их оттеснили в сторону, и Свиридов первым вошел в кабинет.

Левицкий лежал прямо посреди комнаты. Толстый зеленый ворсистый ковер, устилавший пол в кабинете, почти полностью впитал в себя кровь, вытекшую из трех огнестрельных ран в груди убитого. Револьвер системы «наган», из которого, видимо, и стреляли в Левицкого, валялся чуть поодаль, ближе к выходу. Свиридов с удивлением посмотрел на него, будто не ожидал увидеть такое старое оружие в действии, и, обернувшись к двери, разрешил экспертам начать работу.

– Я сразу понял, что стрелял в этого мужика непрофессионал, – проговорил старший наряда, вырастая рядом с майором словно из-под земли. – И ствол рухлядь, да и дыры все в груди. Даже контрольного не сделано.

– Сержант, когда мне понадобится ваше мнение, я вас приглашу, – жестко проговорил Свиридов. – А сейчас покиньте, пожалуйста, кабинет. Вы и так тут уже сильно натоптали.

Майор кивнул в сторону ошметков грязи, в точности соответствующих протекторам подошв милицейских башмаков. Сержант покачал головой и, почесав в затылке, попятился в коридор.

– Да, и не забудьте прийти сюда сами и прислать своих людей, когда эксперты закончат работу, – приказал ему Свиридов. – Нужно будет снять отпечаточки с ваших ботиночек. Чтобы потом не спутать их со следами преступника!

– А на парадном входе человека оставить? – кивнув головой, поинтересовался сержант. – Спектакль через час заканчивается. Люди будут выходить и поднимут шум…

– Пошумят и перестанут, – отмахнулся от него майор. – А теперь идите. Когда вы потребуетесь, вас позовут.

Сержант вздохнул и исчез из поля зрения Свиридова. А майор еще раз внимательно посмотрел вокруг и, удовлетворенно кивнув, вышел в коридор. Несколько секунд он постоял молча, вглядываясь в лица служащих театра, собравшихся рядом с кабинетом, а затем спросил:

– Есть тут кто-нибудь из начальства? Директор, зам или еще кто-нибудь?

– Есть, – ответил ему поджарый высокий мужчина, выходя из толпы. – Позвольте представиться. Владимир Владимирович Воронцов. Я директор этого театра.

– Прекрасно, – кивнул Свиридов. – В первую очередь покажите мне помещение, где я могу побеседовать с людьми. А затем составьте мне список всех ваших подчиненных, присутствовавших в театре сегодня вечером.

– С какого именно часа? – поинтересовался Воронцов. – У нас, видите ли, люди приходят и уходят…

– Когда последний раз видели в живых убитого Левицкого? – перебил объяснения директора майор.

– Наверное, часа полтора назад, – пожал плечами Воронцов. – Но я не думаю, что можно точно установить…

– А вы не думайте, – вновь оборвал его Свиридов. – Просто составьте список за последние два часа и найдите заодно полное штатное расписание, или как оно у вас там называется. Так, в каком кабинете я могу поговорить с людьми?

– Ларочка, отведите товарища майора в мой кабинет. – Директор обернулся к молодой девушке, нервно теребившей в руках носовой платок. – И сделайте все, чтобы ему там было удобно.

– Спасибо, последнего не нужно, – отмахнулся Свиридов и повернулся к группе служащих театра: – Кто из вас обнаружил труп?

– Я. – Довольно толстая пожилая женщина в синем халате сделала по-солдатски шаг вперед.

– Вы будете первая, – кивнул майор. – Затем пусть ко мне пришлют охранника, дежурившего на первом этаже. После него могут заходить остальные. Опрашивать буду всех. Поэтому попрошу вести себя дисциплинированно и не заставлять меня бегать по театру со списком в поисках того или иного лица.

– А актеров прямо со сцены приглашать? – иронично поинтересовался мужчина, почти не уступавший в росте Воронцову. Свиридов удивленно посмотрел на него.

– Нет, актеров буду допрашивать после спектакля, – ответил майор. – А вы, собственно, кто такой будете?

– Заместитель директора. Бельцев Игорь Станиславович, – представился мужчина. – К вашим услугам.

– Вот и хорошо, – холодно улыбнулся ему Свиридов. – Вы и будете отвечать за то, чтобы все актеры после спектакля непременно попали ко мне.

Майор резко развернулся и, больше не обращая ни на кого внимания, пошел следом за Ларочкой в кабинет директора. Уборщица, беспомощно посмотрев по сторонам, засеменила за ним. Остальные остались в коридоре. И лишь один Бельцев спустился вниз.

– Вы давно работаете в театре? – поинтересовался Свиридов у уборщицы, усаживаясь в кресло директора. – Как вас зовут?

– Тетя Маша, – немного растерянно ответила женщина и тут же поправилась: – Мария Ивановна. А в театре я, почитай, пятнадцать лет. Еще хорошо помню, как у нас Андрюша Миронов, покойный, иногда играл…

– Воспоминания, конечно, вещь приятная, но давайте, Мария Ивановна, перейдем к более насущным проблемам, – оборвал ее Свиридов. – Левицкий давно работает в этом театре?

– Нет. Только первый сезон, – отрицательно покачала головой старушка. – Он даже освоиться толком не успел. Оттого и глупости делал…

– Какие? – Майор вопросительно вскинул на нее глаза.

– Известно какие, – хмыкнула уборщица. – Ругался с кем не надо. Да порядки свои пытался завести.

– Как я посмотрю, вам Левицкого совсем не жалко? – Свиридов склонил голову набок.

– А за что же его жалеть-то? – удивилась уборщица. – Нет, конечно, это нехорошо людей убивать вот так. Но раз уж его все-таки убили, то он сам в этом виноват. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но я хорошего о нем сказать ничего не могу. Левицкий меня, например, по три раза заставлял в кабинете шкафы перетирать!

– Строгий, значит, был человек, – хмыкнул майор. – А как к нему остальные относились?

– Да хреново относились, прости господи меня, грешную! – ответила Мария Ивановна. – Он же всем напакостить успел. Я-то сама не в курсе, но люди говорят, что Левицкий Игоря Станиславовича от работы над пьесой отстранил, директору чем-то грозился и, вы не поверите, Мариюшку Строеву хотел в постель затащить! А когда она ему отказала, то оскорблял ее по-всякому. До того довел, что Машенька его застрелить грозилась. Ой, батюшки! Что я говорю?!

Старуха в испуге зажала ладонью рот, уставившись широко открытыми глазами в лицо майора. Свиридов прекрасно знал, кто такая Строева, и от слов старухи вдруг почувствовал себя золотоискателем, неожиданно напавшим на самое богатое в мире месторождение. Майору стоило огромных усилий, чтобы не выказать при уборщице своих эмоций.

– Вот как? – хмыкнул он. – А больше никто не собирался Левицкого пристрелить, как вы выразились?

– Да вы не так меня поняли! – затараторила старуха. – Машенька, она же и мухи не обидит. Просто, когда злится, иногда бывает несдержанна и глупости всякие говорит. Не могла она Левицкого убить.

– А я вас не спрашиваю о том, кто мог его убить, – прервал словоизлияния уборщицы Свиридов. – Меня интересуют те отношения, которые были между покойным Левицким и работниками театра. Что вы еще мне можете по этому поводу сказать?

– Да чего говорить-то? – пожала плечами женщина, потеряв интерес к разговору. – Многие худрука не любили. Актеры, конечно, народ странный и психованный, но убивать Левицкого никто бы не стал…

– Но все-таки убили, – развел руками майор и хотел что-то добавить еще, но в этот момент в дверь кабинета постучали.

Свиридов поморщился и громким голосом ответил, что можно войти. На пороге тут же появился один из экспертов. Он выглядел очень довольным и сказал, что есть кое-какая вещь, на которую майор должен срочно посмотреть. Свиридов пожал плечами и, отпустив уборщицу, подозвал к столу эксперта.

Тот сразу выложил перед майором полиэтиленовый прозрачный пакет. Внутри пакета лежала небольшая перламутровая пуговица, находившаяся некогда явно на женском платье. Несколько секунд майор рассматривал ее, а затем спросил у эксперта:

– Надо полагать, вы нашли ее рядом с трупом?

– Более того, Максим Эдуардович, – самодовольно усмехнулся тот. – Прямо у него в кулаке!

– Вот даже как? – Свиридов покачал головой. – А теперь проверим, насколько хороша у меня интуиция. Я не видел Строеву наверху. Видимо, она сейчас занята в спектакле. Так будьте добры, спуститесь вниз и посмотрите, есть ли на ее сценическом костюме такие пуговки.

– У кого посмотреть? – Эксперт удивленно уставился на майора.

– Вы меня прекрасно поняли, – недовольно поморщился Свиридов. – Идите вниз и проверьте, все ли пуговицы на костюме Строевой находятся на своих местах!..

## ГЛАВА ВТОРАЯ

– А я сказал, ты будешь сидеть здесь! – заорал Орлов и с силой стукнул кулаком по столу.

Стаканчик с разноцветными карандашами, что стоял почти на самом краю, от удара подпрыгнул и опрокинулся. Его содержимое раскатилось по столешнице, и часть карандашей посыпалась на пол. Генерал, кряхтя, нагнулся и начал их собирать. Гуров и Крячко не пошевелились.

Станислав последние пятнадцать минут с удивлением наблюдал за происходящим. Орлов и Гуров не раз ругались друг с другом при нем. Обычно конфликты между ними были вызваны разными подходами к расследованию того или иного дела. И победителем в этих спорах почти всегда оказывался полковник.

Но сегодня был совершенно иной случай. Гуров, едва приехав в главк, уже откуда-то успел узнать, что в театре, где служила его жена, произошло убийство. Он вломился в кабинет Орлова и потребовал от генерала дать ему группу экспертов и отправить на место происшествия. Но Орлов отказал.

Усадив сыщика за стол, генерал объяснил ему, что делом уже занимается майор Свиридов. Гурову расследование генерал поручить не может. Поскольку любой прокурор может обвинить его в пристрастности и потребовать пересмотра дела, вдобавок обвинив Орлова в нарушении должностных инструкций. Гуров заявил, что ему наплевать на всех прокуроров. И поскольку дело касается в том числе и его жены, он не позволит никому вести расследование.

Орлов остался непреклонен. Совершенно неожиданно для Станислава он проявил твердость и не позволил Гурову уйти из кабинета. Последний рык был особенно впечатляющ. Поскольку после этого даже Гуров не нашелся что ответить.

– В конце концов, Лева, ты ведешь себя как институтская истеричка, – уже более ровным тоном заметил генерал, выбираясь из-под стола с несколькими карандашами, зажатыми в кулаке. – С чего ты решил, что убийство Левицкого касается Марии?

– Петр, не задавай идиотских вопросов, – возмутился сыщик. – Смерть художественного руководителя будет касаться любого работника театра. И под подозрением окажутся все, кто находился в тот момент поблизости.

– А откуда ты узнал, кого именно убили? – невинным голосом поинтересовался Орлов.

– Петр, ты, не практикуясь, совсем навыки потерял, – усмехнулся Гуров. – Пытаешься вести допрос, а делать это разучился. На чем ты пытаешься меня подловить? Считаешь, что это я прикончил Левицкого из-за его придирок к Марии?

– Так, значит, он придирался к твоей жене? – Орлов удивленно вскинул брови.

Гуров уже открыл рот. Но прежде чем он успел что-либо ответить, в разговор вмешался Станислав. Он резко вскочил со стула, почти отшвырнув его от себя, и встал так, чтобы и генерал и Гуров отлично видели его.

– Вот что, мужики, кончайте эти идиотские препирательства! – завопил он, ткнув указательными пальцами в сторону обоих офицеров. – Давайте сначала расставим все точки над "i". Иначе вы таким образом хрен знает до чего договоритесь!

– Не разбегайся, прыгай, – пожал плечами Гуров после небольшой паузы. – О каких точках ты говорил?

Станислав выдернул стул из-за стола и уселся поодаль от сыщика и генерала. Но сел так, чтобы держать в поле зрения их обоих. Несколько секунд он пристально смотрел на друзей, а затем покачал головой.

– Начнем с того, что нам ничего об убийстве не известно. Мы знаем только, кто и где застрелен, – начал он. – И прежде чем грызть друг другу глотки, давайте, по крайней мере, подождем возвращения Свиридова и узнаем, что ему удалось нарыть.

– Стас, никто не грызет друг другу глотки, – усмехнувшись, перебил его Гуров. – Просто мы с товарищем генерал-лейтенантом содержательно беседуем. Не больше!

– Лева, ты можешь хоть раз в жизни до конца меня выслушать? – поинтересовался Крячко и, дождавшись, пока Гуров утвердительно кивнет, продолжил: – Я прекрасно понимаю, что ты беспокоишься о тех неудобствах, которые может причинить ей Свиридов. Но она не подозреваемая и даже, может быть, свидетелем не окажется. Не стоит за нее волноваться, как за дочь, отправляющуюся в первый раз на свидание. И Петр тут совершенно прав. Нам стоит дождаться возвращения Свиридова, прежде чем что-то предпринимать. Если наше вмешательство вообще потребуется!

Орлов во время всей этой речи Станислава удовлетворенно покачивал головой. С его лица не сходила довольная улыбка, говорившая о том, что генерал рад благоразумию Станислава. Но когда тот повернулся к нему, выражение лица Орлова мгновенно изменилось.

– И ты тоже, Петр, хорош гусь! – рявкнул на него Крячко. – На хрена тебе понадобилось задавать эти идиотские вопросы? «Почему ты считаешь, что убийство касается Марии? Откуда ты узнал, кого именно убили?» – скривившись, передразнил генерала Станислав. – Решил с Левой в кошки-мышки поиграть? Молодость в заднице заиграла?

– Но-но, ты полегче с выражениями, – буркнул генерал, стирая с лица улыбку. – Я все-таки твой начальник…

– Вспомнил? Слава тебе господи! – Крячко наигранно закатил глаза. – Вот тогда и веди себя корректно. И вместо необоснованных подозрений помоги Леве успокоиться.

Гуров усмехнулся. Станислав в очередной раз разыграл представление как по писаному. Правда, сейчас все его жесты и ужимки загубленного актерского таланта оказались как нельзя кстати. И действительно помогли обоим спорщикам успокоиться и взять себя в руки.

Сыщик подумал, что и вправду перегнул палку, позволив эмоциям выплеснуться наружу. Он на самом деле сильно волновался за Марию. И в первую очередь из-за того, что вместо Гурова ее будет допрашивать незнакомый мент, может быть, относящийся к ней предвзято. Как к жене конкурента за теплое место под солнцем главка.

Гуров откинулся на спинку стула и, стрельнув у Станислава сигарету, закурил. И в этот раз Крячко даже не попенял ему на то, что он никак не научится держать при себе сигареты.

Курил сыщик очень редко. Сигарета требовалась ему лишь тогда, когда ситуация становилась экстремальной и Гурову казалось, что происходящие события выходят из-под контроля. Сыщик знал, что вопреки бытующему мнению никотин практически не оказывает никакого успокаивающего действия на нервную систему. И производимый курением эффект не больше чем самовнушение. Но все равно, когда нервничал, отказаться от сигареты не мог.

Орлову, который был старше сыщика более чем на десяток лет, приходилось всерьез думать о своем здоровье. Те, кто помнил генерала в молодости, считали его самым заядлым в сыске курильщиком. Но теперь Орлов вместо сигарет исправно сосал карамельки и леденцы. В столе у него всегда лежала коробочка с монпансье, и генерал, посмотрев на Гурова, запустил туда руку.

Так они и просидели молча – Гуров с Крячко дымили, а генерал исправно поглощал леденцы – до тех пор, пока измученная Верочка не доложила о прибытии майора Свиридова. Орлов, только услышав ее голос, хватился, что до сих пор держит на работе секретаршу, и, постучав себя пальцем по лбу, отпустил ее домой. Чем несказанно ее обрадовал.

Свиридов, переступив через порог кабинета, на мгновение замер, удивленно посмотрев на Гурова и Крячко. Майор никак не рассчитывал, что при его докладе генералу будут присутствовать эти два человека, и немного растерялся.

– Докладывай, – скомандовал тем временем Орлов и указал Свиридову на стул напротив полковника. – Что там произошло?

– Товарищ генерал-лейтенант, – начал было майор, но Орлов оборвал его.

– Вот только давай обойдемся без званий, – помахал он пальцем. – Ты мое имя-отчество знаешь. Вот и вперед!

– Петр Николаевич, – проговорил Свиридов, опускаясь на предложенное ему место. – Информация, полученная мной, несколько щепетильна. И я не уверен, что товарищу полковнику следует присутствовать при докладе.

– А ты не думай, – приказал ему Орлов. – Просто рассказывай, что удалось выяснить. Думать за тебя здесь буду я. Понятно?

– Как прикажете, Петр Николаевич, – пожал плечами майор. – Но я буду вынужден отразить этот факт в моем официальном отчете.

– Ого! – удивленно присвистнул Крячко. – Я смотрю, наш петушок расправляет крылья и машет хохолком?! Смотри, как бы тебя не перепутали с фазаном и не подстрелили.

– Вы напрасно иронизируете, – отрезал майор, поворачиваясь к Станиславу. – Когда вы услышите, о чем собираюсь доложить, то поймете, что я был абсолютно прав.

– Отставить дискуссии! – рявкнул на обоих Орлов. – Тут вам не какая-нибудь дума, а государственное учреждение.

Крячко прыснул в кулак, но от комментариев по поводу немного странного высказывания генерала все-таки воздержался.

– Докладывайте, майор, – приказал генерал. – А в официальном рапорте можете указывать все, что вам угодно!

– Слушаюсь, Петр Николаевич, – кивнул Свиридов. – После получения в двадцать ноль три от вас приказа выехать на место происшествия в театр…

– Стоп-стоп-стоп! – замахал на него руками генерал. – Теперь все сначала. Только человеческим языком. Мне и на бумаге такие формулировки читать трудно, а уж на слух их воспринимать и вовсе голова закипает. Давай-ка, Максим Эдуардович, попроще!

Свиридов прокашлялся и начал свой рассказ менее официальным тоном и без упоминания времени совершения каждого поступка. Все трое внимательно слушали его и не перебивали до тех пор, пока майор не заговорил о Строевой.

– Так, значит, вы, майор, на основании театральных сплетен делаете какие-то серьезные выводы? – взвился с места Гуров. – А что-нибудь поумнее вы могли придумать?

– Сядь, Лева. И помолчи! – осадил его генерал.

Сыщик, усмехнувшись, посмотрел на него.

– Ладно. Не буду размахивать шашкой, мы еще поборемся, – сказал Гуров и опустился на стул. А майор продолжал докладывать.

Собственно говоря, показания уборщицы подтвердили почти все допрашиваемые. Они почти в один голос утверждали, что Левицкий в театре, мягко говоря, не пользовался популярностью. Но причины ненавидеть его были только у Строевой.

Большинство работников театра слышали о конфликтной ситуации, возникшей между известной актрисой и художественным руководителем театра. Многие подтвердили, что Левицкий позволял в адрес Марии нелицеприятные высказывания. И, более того, кое-кто утверждал, что художественный руководитель проявлял по отношению к ней сексуальные домогательства.

– Вранье! – вновь перебил Свиридова сыщик. – Мария мне рассказала бы об этом, если бы факты домогательства действительно имели место.

– Да замолчи ты. Или я тебя сейчас отсюда выгоню! – Генерал шлепнул ладонью по столу и покосился на стаканчик. А потом добавил уже спокойнее: – Лева, ты не хуже меня знаешь, что жены далеко не обо всем рассказывают мужьям. Ты просто дай майору закончить. А потом будем обсуждать проблему.

– Вот видите, почему я не хотел докладывать при полковнике Гурове, – развел руками Свиридов и нарвался на испепеляющий взгляд генерала.

– Позвольте мне самому решать этот вопрос, – отрезал Орлов. – Продолжайте доклад.

Свиридов несколько секунд помедлил. Он раздумывал, говорить ли о пуговице сразу или оставить это на десерт своей речи. И все же выбрал последнее. Прокашлявшись, майор рассказал об угрозах Строевой в адрес Левицкого, которые слышали многие работники театра. При этом Свиридов заметил, что прекрасно понимает, почему Мария так себя вела. Дескать, после всех оскорблений в ее адрес со стороны худрука иначе относиться к нему ни одна нормальная женщина и не могла бы.

Гуров слегка поморщился при попытке майора подсластить пилюлю. Работа научила сыщика быть неплохим психологом, и он понимал, что Свиридов выложил на стол далеко не все козыри. Майор держал какого-то джокера в рукаве, и Гуров ждал, когда же тот его выложит.

А Свиридов тем временем поведал, что, по предварительному заключению эксперта, убийство Левицкого произошло в начале третьего акта пьесы Булгакова «Белая гвардия», которая шла на сцене в этот вечер.

Мария, игравшая роль Елены Тальберг, как раз в этом акте была не задействована и отдыхала у себя в гримерной. И, по показаниям трех человек – уборщицы, заместителя директора Бельцева и артиста театра Артема Игнатьева, – почти в одно время с моментом убийства Строеву видели около лестницы, ведущей на второй этаж, к кабинету Левицкого. Правда, охранник, дежуривший у черного входа, в поле зрения которого была эта лестница, почему-то Строеву не заметил.

– А вот это – единственный человек, который говорит правду! – вновь не удержался Гуров. – Все прекрасно знают, что Мария ни перед спектаклем, ни в антрактах не выходит из своей гримерной. Она настраивается на роль и никому не позволяет тревожить ее. Даже мне такое не разрешается. Мария просто так устроена, и по-другому она не может. Именно поэтому она никуда из гримерной не выходила. И потому ее не видел охранник…

– А что вы скажете о пуговице в руке Левицкого? – Майор оскалился и бросил на стол перед Гуровым полиэтиленовый пакетик с перламутровой пуговкой.

– Что это такое? – вместо сыщика спросил Орлов.

– Пуговица от сценического костюма Строевой, – усмехнулся Свиридов. – Именно ее не хватало на платье актрисы. И именно эта пуговица была в кулаке у убитого Левицкого.

– А что сама Строева говорит по этому поводу? – очень медленно спросил генерал.

– Она утверждает, что обнаружила пропажу прямо перед выходом на сцену, – ответил майор. – Вторую такую же пуговицу найти не успели, и Строевой пришлось играть без нее. А то, как этот предмет оказался в руках Левицкого, она объяснить не смогла! Мы еще не успели сделать дактилоскопическую экспертизу отпечатков пальцев на пистолете, но, думаю, тут и так все ясно…

– На вашем месте я бы не стал делать таких поспешных выводов, майор, – в упор посмотрев на него, проговорил Гуров. – Можно допустить бо-ольшую ошибку.

– А вы сейчас и не на моем месте, товарищ полковник, – выдержал его взгляд Свиридов и повернулся к генералу: – Петр Николаевич, я взял на себя смелость привезти Строеву и еще нескольких людей в главк для более тщательного снятия свидетельских показаний.

– Что-о?! – взревел Гуров, вскакивая с места. – Да какое ты имел право?

– Сядь, Лева, – осадил его Орлов, и сыщик, беспомощно посмотрев на него, опустился на стул.

– Мне нужно срочно поговорить с ней, – заявил сыщик. – И не советую вам мне мешать!

– Думаю, это невозможно, – усмехнулся Свиридов. – Я считаю, что…

– Заткнись! – теперь Орлов рявкнул и на него, и у майора от удивления глаза полезли на лоб. Но генерал не обратил на это никакого внимания.

– У тебя есть десять минут, Лева, – проговорил он и, глядя в спину удаляющегося сыщика, добавил, обращаясь к оставшимся: – Всем оставаться на месте. Свиридов продолжает доклад. Крячко воздерживается от комментариев!

* * *

Гуров был просто в бешенстве. Какой-то прыщ в погонах позволил себе арестовать не кого-нибудь, а его жену. Конечно, Свиридов придал происходящему более обтекаемую формулировку. Но в его устах «снятие свидетельских показаний» прозвучало точно так же, как «получение признания». Для Гурова было совершенно очевидно, что майор не сомневается в причастности Марии к убийству Левицкого.

Еще не дойдя до двери, Гуров с трудом смог взять эмоции под контроль и придать лицу спокойное, даже безмятежное выражение. Было совершенно ясно, что Свиридов доставил в приемную генерала людей из театра, дабы блеснуть перед Орловым своими способностями получать признания.

И сыщик не ошибся. Мария, ее подруга Светлана Турчинская и еще несколько человек располагались на стульях в приемной под бдительным оком двух милиционеров. Выйдя из кабинета Орлова, Гуров кивком поздоровался со всеми и подошел к жене, поднявшейся ему навстречу.

– Лева, это черт знает что такое, – проговорила Мария, внимательно посмотрев мужу в глаза. – Что за чушь молол этот младший лейтенант?

– Не лейтенант, а майор, – поправил жену Гуров, стараясь улыбаться как можно естественней.

– Да какая разница! – отмахнулась от него Строева. – Все равно он врет как сивый мерин.

– Сейчас мы все это с тобой обсудим. – Сыщик взял жену под руку. – Пойдем в мой кабинет…

– Товарищ полковник, – остановил его один из милиционеров. – Товарищ майор дал распоряжение никуда не выпускать задержанных.

– Получи у товарища майора это распоряжение в письменном виде, – еле сдерживаясь, проговорил Гуров, но все же не устоял: – И вытри им свою задницу!

Кто-то из присутствующих в приемной работников театра прыснул в кулак, но сыщик не обратил на это никакого внимания. Одним легким движением он отстранил сержанта и, поймав на себе изумленный взгляд жены, повел ее к выходу. За дверями приемной Мария попыталась что-то сказать, но Гуров удержал ее, отрицательно покачав головой. А когда они переступили порог кабинета, сыщик уже не сдержался и разразился целым потоком брани.

– Ого, а ты не хуже меня умеешь материться, – усмехнулась Мария, присаживаясь на стул. – О чем изволите со мной побеседовать, господин сыщик?

– Мария, будь немного посерьезней. – Гуров положил ей руки на плечи и заглянул в лицо. – Положение достаточно щепетильное. И таким его делает эта проклятая пуговица. Как она могла оказаться в руках Левицкого?

– Откуда я знаю, Лева? Я уже говорила этому Свиридову, что она пропала прямо перед началом спектакля, – проговорила Мария и вдруг зябко поежилась. – Да что за ерунда такая?! Лева, где тут у вас туалет? За последние два с половиной часа уже третий раз туда бегаю. На нервной почве так приспичило, что ли?

– Идем провожу, – покачал головой сыщик и приоткрыл дверь кабинета. – Сама ты тут только заблудишься.

Мария вышла следом за мужем. И пока они не вернулись обратно в кабинет Гурова, не было сказано ни слова. А когда Строева вновь уселась на стул, сыщик спросил:

– Как тебя могли увидеть в коридоре?

– Я же тебе говорю, что третий раз в туалет бегаю, – хмыкнула Мария. – Вот когда первый раз из него возвращалась, то и столкнулась в коридоре с Марией Ивановной. Нашей уборщицей.

– Ладно, – махнул рукой Гуров. – Вернемся назад. Кто-нибудь видел, что у твоего платья пуговица была уже перед началом спектакля оторвана?

– Вряд ли, – покачала головой Строева. – Можно было бы предположить, что ее утрату заметили те, с кем я играла в первых двух актах. Но там одни мужики. А они на пропажу одной маленькой пуговки из тридцати восьми вряд ли обратили внимание.

– Это плохо, но все равно стоит попробовать, – вздохнул сыщик. – Если не получится, то наше положение будет очень серьезным. Остается надеяться, что твоих пальчиков не найдут на пистолете.

– Лева, скажи честно, все очень плохо? – Пожалуй, впервые за вечер Строева выглядела по-настоящему испуганной. – Он действительно собирается обвинить меня в убийстве?

– Да, – выдавил из себя Гуров. – Но я постараюсь сделать все, чтобы этого не случилось. А теперь пойдем. Свиридов должен будет задать тебе несколько вопросов, но ты можешь не бояться. На этот раз я буду рядом!..

* * *

Орлов будто специально ждал возвращения полковника, не позволяя Свиридову начать допрос свидетелей. И, как только Гуров переступил порог его кабинета, тут же попросил майора начинать.

Обычно Орлов никогда не вмешивался в следственные действия. Сам проработав долгое время опером, он понимал, как часто подобное вмешательство раздражает сыщиков и отрицательно сказывается на их работе. Но сегодня был особый случай. В этом деле непосредственно затрагивались честь и интересы его друга и лучшего сыскаря Москвы полковника Гурова. И наблюдать за развитием событий со стороны генерал просто не мог.

Проводив озабоченным взглядом полковника, Орлов сосредоточил все внимание на первом свидетеле, приглашенном Свиридовым. И генерал настолько хотел побыстрее покончить со всем этим, что даже закрыл глаза на явное нарушение процедуры снятия показаний майором, державшим всех свидетелей в одном месте.

Первой Свиридов допросил старушку уборщицу. Ничего нового к своим словам в театре она добавить не смогла. Единственным изменением в ее показаниях было то, что Мария Ивановна настоятельно подчеркивала, что сама никогда не слышала от Строевой плохих слов в адрес Левицкого и узнала об их ссоре из разговоров других людей.

Каких именно, старушка уточнить не смогла, отделавшись фразой о том, что об отношениях худрука и актрисы «все говорили». А единственными, кого она назвала по имени, были заместитель директора и лучшая подруга Строевой.

– Так вы утверждаете, что видели, как приблизительно сразу после убийства Мария спускалась со второго этажа? – встрял в допрос Гуров. Свиридов поморщился, но ничего не сказал. – В котором часу это было?

– Да не смотрела я на часы, Лев Иванович! – всплеснула руками старушка. – Знаю, что на сцене как раз третий акт «Белой гвардии» шел. Да и не видела я, что Машенька спускалась сверху. Говорю же, что она просто рядом с лестницей была. А откуда она шла, я и понятия не имею!

Больше старушка ничего не смогла существенного добавить. Следом за ней майор принялся вызывать остальных. Но и они ни одной серьезной улики против Марии не привели. Молодой актер Артем Игнатьев сказал, что, заходя в свою гримерную, заметил Строеву в противоположном конце коридора, рядом с лестницей на второй этаж. Светлана Турчинская подтвердила, что слышала от Марии, что была готова убить Левицкого.

– Но если бы этот похотливый козел и меня назвал «ментовской подстилкой», я бы тоже пообещала его убить! – заявила она под конец. – Он слишком много себе позволял.

– Например? – поинтересовался Орлов.

– Да он же приставал к ней на каждом углу, – фыркнула Турчинская. – Старый похотливый сукин сын!

– А вы сами это видели? – вновь вмешался в допрос Гуров.

– Нет, Лев Иванович. Что вы! – глубоко вздохнула Светлана. – Если бы видела, то сама бы морду набила. И пусть бы он меня попробовал из театра выгнать. Я бы его с дерьмом тогда сожрала. Не знаю, почему Мария все это сносила?!

– Тогда откуда вы знаете, что Левицкий к ней приставал? – усмехнулся Гуров. – Только не нужно утверждать, что все об этом говорят!

– А я и не собираюсь, – фыркнула Турчинская. – Мне Игорь Станиславович Бельцев говорил. Он, кстати, слышал, как Левицкий Марию, извините, «ментовской подстилкой» называл. Можете сами у него спросить…

Дальше все снова пошло как по накатанной колее. Люди, которых опрашивал Свиридов, утверждали, что сами ничего не видели, но все были в курсе того, что Левицкий проявлял в отношении Марии сексуальные домогательства, а Строева в отместку грозилась убить его. И в качестве источников этой информации чаще всего назывались имена Бельцева и Турчинской.

Последним, перед Строевой, в кабинет пригласили как раз заместителя директора. Бельцев выглядел немного раздосадованным тем, что его допрашивали позже всех работников театра. Видимо, поэтому он отвечал на вопросы довольно резко, но предельно кратко и оказался практически единственным, кто не говорил о слухах, а называл реальные факты.

– Единственным, что я могу утверждать наверняка, – закончил свою речь Бельцев, – является то, что после окончания второго акта Левицкий хотел видеть Строеву у себя в кабинете. Он сам просил меня сообщить ей об этом. И я предупредил его о том, чтобы он воздержался от некорректных поступков…

– Так почему же вы сразу мне об этом не сказали? – возмутился Свиридов, а Гуров помрачнел.

– Простите, товарищ майор. Просто вылетело из головы, – развел руками замдиректора. – Я сам, зная взрывной характер Марии, не рискнул идти к Строевой в гримерную и попросил Турчинскую передать распоряжение Левицкого ее подруге. К сожалению, не знаю, выполнила она его или нет.

– Мы сами выясним это, – усмехнулся майор. – Можете быть свободны, Игорь Станиславович. И позовите сюда, пожалуйста, Турчинскую!

Светлана, вернувшись в кабинет, сначала возмутилась тому, что ее «уже второй раз выдергивают из кресла». А затем в ответ на вопрос Свиридова о том, передала ли она Строевой просьбу Левицкого пройти к нему в кабинет, ответила:

– Конечно, передала. А Мария послала подальше меня, Бельцева и Левицкого, вместе взятых, и захлопнула дверь перед самым моим носом. А я бы на ее месте еще бы мне и в морду дала за такие просьбы. Нашел, тоже мне, девочку на побегушках.

– А почему вы не сказали мне об этом инциденте? – строго спросил Турчинскую майор.

– А не посчитала нужным, – с вызовом ответила ему женщина. – Мария все равно туда не пошла. А раз она наверх не поднималась, то и не убивала никого. И я считаю вопрос исчерпанным.

– Позвольте нам самим это решать, – жестко проговорил Свиридов и отпустил Светлану. – Можете идти, гражданка Турчинская!

Отпустив ее, майор уже собрался вызвать Марию, но Гуров остановил его.

– Подождите минуточку, майор. Прежде чем вы приступите к допросу единственной на данный момент подозреваемой, я хочу, чтобы мы подвели кое-какие итоги, – проговорил сыщик и, встав со своего места, принялся расхаживать по комнате из угла в угол, как это делал всегда во время размышлений.

– Во-первых, насколько я понимаю, единственным существующим сейчас мотивом совершения преступления являются сексуальные домогательства со стороны Левицкого в отношении Марии, – проговорил он. – Но их можно отнести лишь к области сплетен. Поскольку прилюдно своих притязаний Левицкий не проявлял, а Мария никогда не подтвердит того, что эти домогательства имели место.

Закончив эту фразу, сыщик даже не остановился. Он продолжал расхаживать по кабинету, и Орлов, у которого от этих мельканий кружилась голова, закрыл глаза. Гуров не обратил на реакцию шефа никакого внимания и продолжал:

– Во-вторых, никто непосредственно не видел Марию ни около кабинета худрука, ни даже спускающейся по лестнице со второго этажа. – Сыщик бросил мимолетный взгляд на Свиридова, но тот сидел неподвижно, даже не пытаясь ничего возразить. – Строеву видели около лестницы. А там, между прочим, находится дамская уборная. И мне Мария сказала, что в начале третьего акта именно туда она и ходила. Так что ни один ваш свидетель не поручится, что Мария выходила не из уборной, а с лестницы второго этажа.

– Лева, если ты использовал мое разрешение пообщаться с женой только для того, чтобы подсказать ей линию поведения, – начал было говорить генерал, но Гуров оборвал его. И в этот момент сыщик меньше всего думал о субординации.

– Петр, я не адвокат, чтобы объяснять невиновному человеку, как ему защититься от следствия, – махнул рукой Гуров. – Из всего вашего обвинения остается только пуговка в кулаке трупа. Согласен. Это улика, перевешивающая все остальные. Но если кто-то хотел подставить Марию, то он не хуже нас это знал. А срезать пуговку с платья, висящего в шкафу, проще простого. Вы ее, кстати, тоже на экспертизу по отпечаточкам отдайте. Может, и обнаружите что-нибудь интересное.

– Лева, Марию пока никто в убийстве не обвиняет, – устало проговорил генерал, потирая виски. – Мы сейчас все вместе просто пытаемся выяснить все обстоятельства дела.

– Вот оно как? Следственно-экспертная группа? – усмехнулся Станислав, молчавший до сих пор. – Мы, значит, тут экспериментики будем ставить, а о живом человеке кто-нибудь подумал? Даже ты, Лева, рассуждаешь о Марии как о посторонней. А каково ей сейчас сидеть там и ждать, пока вчерашние друзья решают, сжечь ее на костре или нет?! Я уже наслушался достаточно. И в этом садистском шоу участия принимать не желаю. Счастливо всем оставаться!

– Сядь! – коротко приказал ему Орлов. Крячко удивленно посмотрел на генерала, но вернулся на свое место. – Вот так-то лучше.

– Я просто не пойму, зачем мы с Левой здесь находимся, – усмехнулся Станислав. – Вполне очевидно, что это дело мы вести не будем. К нашему мнению прислушиваться никто не хочет. Что нам тогда тут делать? Сидеть и слушать, как хорошего человека поливают грязью?

– Ты на работе будешь делать то, что я тебе прикажу! – У Орлова лопнуло терпение. – Ясно, полковник?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – фыркнул Крячко. – Ботиночки не позволите вам почистить?

– Стас, я тебя последний раз прошу замолчать. – В голосе генерала послышалось едва скрываемое раздражение, и Крячко решил не дергать спящего тигра за усы. Он кивнул, соглашаясь, и отвернулся. А Орлов посмотрел на Свиридова.

– Твое мнение, майор, по поводу высказывания Гурова, – поинтересовался он.

– Товарищ полковник высказался абсолютно ясно и предельно логично. Но он не берет в расчет один момент. – Свиридов сделал паузу. – Все его утверждения продиктованы личным пристрастием и верой в невиновность Строевой. Я не берусь утверждать, что она причастна к совершению преступления, но и исключать этот вариант не считаю возможным.

Гуров хотел что-то возразить, но генерал остановил его жестом, дающим понять, что все проблемы можно будет обсудить в отсутствие майора. Орлов не верил в виновность Марии, но положение обязывало его быть беспристрастным. Впрочем, Гуров и сам это прекрасно понимал. Поэтому и промолчал. А Свиридов тем временем продолжил:

– Товарищ полковник вполне логично изложил, почему мы не можем утверждать, что Строева была в кабинете Левицкого. Но где доказательства того, что она там не была? Где эта простая штука, именуемая алиби? – Майор обвел глазами присутствующих. Все молчали. Поскольку хоть какого-нибудь завалящего алиби у Строевой не было. – Поймите меня правильно. Я не хочу делать поспешных выводов, но мы точно установили несколько фактов. Во-первых, Левицкий приглашал Строеву к себе в кабинет. Во-вторых, ей эту просьбу передавали. В-третьих, ее видели около лестницы приблизительно сразу после убийства. В-четвертых, нет никаких доказательств того, что Строева действительно отказалась выполнить распоряжение своего руководителя. Ну и последнее. У Левицкого в кулаке была зажата пуговица с костюма Марии. Того самого, в котором она была на сцене. Мы не можем не считаться с этими фактами.

Майор замолчал, и в кабинете повисла гнетущая тишина. И Орлов и Крячко считали, что Мария не могла убить худрука. Но Свиридов был прав. С приведенными фактами поспорить было трудно. Более того! Их было вполне достаточно для того, чтобы подвести Строеву под статью. И самой мягкой ее формулировкой было бы «непредумышленное убийство при самообороне».

Гуров тоже прекрасно понимал это, но сдаваться не собирался. Какими бы серьезными ни были факты, приведенные Свиридовым, все мог решить только пистолет. На нем просто не могли обнаружить отпечатки пальцев Марии. Как, впрочем, и любые другие отпечатки в случае их отсутствия. Но даже и это давало шанс. Поскольку никто из видевших в тот вечер Строеву не утверждал, что она была в перчатках или несла их в руках.

– В чем-то я согласен с утверждением майора, – прервал затянувшееся молчание Гуров. – Но у нас пока остается экспертиза пистолета. Дактилоскопическая и баллистическая. Я не думаю, что эксперты быстро с ней управятся, а Мария устала после спектакля. Да к тому же обвинения в убийстве потрепали ей нервы. Давайте отпустим ее домой и продолжим разговор утром.

– Лев Иванович, я прекрасно понимаю ваши переживания по поводу самочувствия супруги, но подождите еще десять минут. – Свиридов посмотрел на часы. – Как только мы нашли пистолет, я сразу отправил с ним человека в главк для того, чтобы поторопить экспертизу. Специалисты трудятся над ним уже больше часа, и результаты скоро должны быть.

– Хорошо, майор. Только десять минут, – усмехнулся Гуров. – Потом вам придется вызывать наряд, чтобы помешать мне увести отсюда Марию.

Но даже десяти минут ждать не пришлось. Буквально минуты через три после этой фразы сыщика в кабинет Орлова внесли предварительные результаты экспертизы. Свиридов мельком посмотрел на них и протянул бумаги генералу. Орлов, читая их, изменился в лице. На его высоком лбу появилась глубокая складка. А когда генерал поднял глаза, в них читались боль и сожаление.

– Закончить так быстро, как ты хотел, у нас, Лева, не получится, – растягивая слова, проговорил Орлов, стараясь не смотреть Гурову в глаза. – Тебе тоже придется ответить на ряд вопросов.

– Та-ак, дожили, – едко констатировал сыщик. – Меня тоже причислили к лику святых? И какие обвинения против меня выдвигаются?

– Пока никаких, – покачал головой генерал и оттолкнул в сторону Крячко, пытавшегося заглянуть в листы отчета через его плечо. – Просто тебе придется подробно объяснить нам, чем ты занимался с семи часов вечера до половины восьмого. Времени, как видишь, немного. Так что, надеюсь, у тебя найдется на этот срок алиби.

– А в чем, собственно говоря, дело? – оскалился Гуров. – Что тебе принесли в этих бумагах?

– Довольно много, Лева, – вздохнул Орлов и решился: – Во-первых, на барабане револьвера найдены совершенно четкие отпечатки пальцев Марии. Такие же, но немного размазанные, есть на рукоятке и спусковом крючке, – сказал он, игнорируя недовольный взгляд Свиридова. – Во-вторых, эксперты утверждают, что человек, убивший Левицкого, был выше метра восьмидесяти ростом. А если стреляла Мария, то она должна была сидеть на столе. Конечно, это только предварительные данные, но ими пренебрегать нельзя.

– Ну а что в-третьих? – стиснув зубы, поинтересовался сыщик, когда Орлов сделал паузу.

– А в-третьих, Лева, под ногтями жертвы нашли несколько волосков, – ответил генерал. – Чисто визуально они очень напоминают твои. И это бы ни о чем не говорило. Но! Левицкий убит из револьвера, на котором найдены отпечатки пальцев Марии. Выстрел был произведен с высоты, примерно равной твоему росту. У тебя нет алиби на это время. К тому же ты говорил Станиславу, что собирался заехать к жене в театр. И если учесть, что художественный руководитель театра проявлял сексуальные домогательства в отношении твоей жены, то сам посуди, какая мысль первой приходит в голову?

– И какая же? – Гуров хотел сразу расставить все точки над "i".

Орлов промолчал, но вместо него ответил майор. Перед тем как начать говорить, он посмотрел на генерала, взглядом спрашивая его разрешения. И, когда Орлов махнул рукой, сказал:

– Неприятная история получается, Лев Иванович. Не берусь ничего окончательно утверждать, но пока у меня единственная версия. Вы знали, что у вашей жены трения с худруком. Сегодня, приехав после работы в театр и не застав ее на месте, вы совершенно справедливо решили, что у Строевой случился новый конфликт. А когда ворвались в кабинет к Левицкому, то увидели, что ваша жена отбивается от него, а худрук пытается вырвать у нее пистолет. Тогда вы оттащили его и, забрав оружие у Строевой, в припадке гнева выстрелили в Левицкого. Вот и все, Лев Иванович. Еще раз извините, но факты упрямая вещь!

– Ты тоже так считаешь? – Гуров резко повернулся к генералу. Но тот в ответ лишь пожал плечами. Крячко тоже отвел взгляд в сторону.

– Вот так попали. На ровном месте и мордой об асфальт! – горько проговорил сыщик и что есть силы пнул ногой стул. – Валяйте, арестовывайте, сыскари. Мать вашу!..

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Наступившее утро было, пожалуй, самым неприятным за последние несколько лет жизни Гурова. Он проснулся с таким чувством, будто весь мир вокруг него перевернулся с ног на голову и все жизненные ценности, которыми так дорожил сыщик, отслоились от него, словно никчемная шелуха. Гуров чувствовал себя униженным и оскорбленным. Но понимал, что и сам не лучше обошелся с близкими ему людьми.

А началось все с этих проклятых волосков!

Впрочем, почему именно с них? Орлов начал подозревать своего друга и подчиненного сразу после того, как получил известие об убийстве Левицкого. За пару дней до этого события Гуров пришел на работу во взвинченном состоянии и, столкнувшись в коридоре с генералом, не удержался и рассказал об обостряющемся конфликте между Марией и художественным руководителем театра.

Орлов тогда посоветовал не брать все в голову. Но, узнав о смерти Левицкого, сразу вспомнил этот разговор. И Гуров пожалел, что вообще рассказал ему о ситуации в театре. Однажды нарушив незыблемое правило никогда и никого не впускать в свою личную жизнь, сыщик теперь жестоко расплачивался за это.

С профессиональной точки зрения генерал был совершенно прав, подозревая Гурова в соучастии в убийстве. Гуров понимал, что и сам с посторонним человеком поступил бы точно так же. Но он не был уверен, что подобные улики поколебали бы его уверенность в репутации старых друзей.

Сыщик не переставая спрашивал себя, стал бы он подозревать Орлова или Станислава в подобных обстоятельствах, и не находил ответа! Улики, найденные Свиридовым на месте преступления, были слишком серьезны, чтобы закрыть на них глаза. Но неужели их было достаточно, чтобы навсегда лишиться доверия друзей?

Вчера Гуров вспылил, увидев, что Орлов промолчал в ответ на обвинение майора, а Станислав старательно прятал глаза. Сыщик наговорил друзьям много неприятных слов, а пытавшегося вмешаться в разговор Свиридова и вовсе послал «по матушке». И только затем потребовал немедленно провести экспертизу его волос для сравнения с теми, что были найдены под ногтями трупа.

– Конечно, проведем, Лева, – ответил ему генерал. – Но завтра. А пока отправляйтесь с Марией домой и отдохните пару дней.

– Значит, теперь домашний арест? – усмехнулся Гуров. – А что потом, Петр? Бутырка?

– Да перестань ты вести себя как ребенок! – заорал Орлов, устав от обвинений Гурова. – Имеющихся у следствия улик вполне достаточно, чтобы посадить твою жену в следственный изолятор. Но никто не делает этого! Мы сомневаемся в том, что она или ты виноваты в смерти Левицкого. Но с существующими фактами разбираться придется. И ты знаешь это не хуже меня. Так будь профессионалом до конца, мать твою!..

Именно слова о профессионализме остудили пыл Гурова. Сыщик вдруг понял, что ведет себя глупо. И криками ничего не добьешься. Нужно действовать. И сделать все действительно профессионально.

– Хорошо, Петр, ты прав! – усмехнувшись, проговорил он. – Мне следует до конца оставаться профессионалом. Но конец этот будет совсем не тот, на который вы надеетесь…

– Лева, да перестань ты молоть чепуху. – Терпение потерял и Станислав. – Что, мы, по-твоему, горим желанием упрятать тебя за решетку? Не сходи с ума.

– А я и не схожу. Это не мой курятник. – С губ сыщика не сходила кривая усмешка. – Просто я сам возьмусь за это дело и найду того, кто так усердно пытается меня подставить.

– Ты этого не сделаешь, – спокойно оборвал Гурова генерал.

– Это почему? – удивился сыщик.

– Потому что твои действия в данной ситуации будут расценены как попытка замести следы преступления. Это на тот случай, если ты позабыл закон, – ответил Орлов. – И сразу хочу тебя предупредить. Если ты хоть раз покажешься около театра до тех пор, пока мы не разберемся с уликами, я тебя арестую. И в этот раз действительно отправлю в следственный изолятор. А теперь забирай Марию и уезжай отсюда. Пока окончательно не испортил мое мнение о себе…

Теперь Гуров, лежа на кровати с закрытыми глазами, вспоминал весь этот разговор. И стыда за свою несдержанность в его воспоминаниях было ничуть не меньше, чем обиды на друзей, усомнившихся в его невиновности.

Видимо, не зря в народе говорят, что утро вечера мудренее. Сейчас, заново прокручивая все происшедшее вчера вечером, Гуров понимал, что действительно вел себя как глупый мальчишка. Но теперь чувства гнева, недоумения и беспомощности сменились в его душе холодной решимостью. Сыщик не собирался сидеть дома и ждать у моря погоды. Он хотел разобраться в происходящем сам. И жестоко наказать человека, подставившего его и Марию.

Стараясь не разбудить спящую жену, Гуров осторожно сел на кровати. Вчера, по возвращении домой, у них был долгий и серьезный разговор, больше похожий на допрос, чем на душевную беседу любящих друг друга супругов.

Поначалу из-за этого они даже чуть не поругались. Мария, уже достаточно взвинченная допросами Свиридова, пришла просто в бешенство от того, что муж выбрал для расспросов довольно резкий тон. Но Гуров молча выслушал ее упреки и продолжил в том же духе.

Он прекрасно знал, что оскорбленный необоснованными обвинениями человек во время жесткого допроса концентрируется и очень часто вспоминает даже самые мельчайшие детали происшедшего с ним.

Поэтому-то Гуров и не щадил чувств Марии, ведя себя поначалу так, будто был абсолютно уверен в ее виновности. И он даже не заметил, что поступает практически так же, как Орлов и Крячко по отношению к нему самому! Он просто старался не думать о том, что его жене больно выслушивать оскорбительные вопросы. Гуров, как дантист больной зуб, вытаскивал из Марии мельчайшие детали минувшего вечера.

Они закончили беседу далеко за полночь. Строева была настолько измотана морально, что у нее даже не хватило сил на то, чтобы выслушать объяснения мужа по поводу его жесткого поведения. Мария просто попросила мужа отложить все до утра и ушла спать. А Гуров просидел на кухне еще больше часа, пытаясь успокоиться и осмыслить услышанное.

Утром все уже не казалось таким размытым и неясным, как это было вчера. И хотя чувство опустошенности никуда не исчезло, Гуров готов был действовать и знал, что нужно делать.

Но едва он успел выйти из спальни, как в гостиной зазвонил телефон. Гуров тихо выругался, удивляясь, кто это может звонить ему в половине девятого утра, и взял трубку. На том конце провода раздался довольно мелодичный женский голос.

– Здравствуйте, Лев Иванович. Извините за столь ранний звонок, но мне срочно нужно поговорить с Марией, – проговорила женщина. И в ее голосе было столько уверенности и обеспокоенности, что Гуров едва не купился на эту уловку, решив, что звонит кто-нибудь из подруг Строевой.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил он.

– Я ее хорошая знакомая, – почти мгновенно отреагировала женщина. – Позовите ее побыстрее, Лев Иванович. Дело действительно срочное.

– Представьтесь, пожалуйста, – спокойно повторил Гуров.

– Вам ничего мое имя не скажет, Лев Иванович, – продолжала тараторить незнакомка. – Вы меня не знаете. Но Мария так часто рассказывала о вас, что мне кажется, будто мы знакомы тысячу лет…

– Вы даже тут прокололись, девушка, – прервал ее сыщик, приняв говорившую за поклонницу Строевой. – Мария почти ни с кем обо мне не разговаривает. Ей не слишком нравится отвечать на вопросы, каково жить с ментом. Как вам, кстати, удалось раздобыть номер нашего телефона?

– Профессиональная тайна. – Голос женщины изменился. – Вижу, что сыщика Гурова мне не провести. Ладно! Я Анна Игнатьева, журналист еженедельника «Пресс-парк». Раз не хотите звать Марию, может быть, сами ответите мне на парочку вопросов? Скажите, неужели столько лет службы в милиции не смогли вам помочь в организации убийства? Почему вашим коллегам удалось в первые же часы после смерти Левицкого выдвинуть обвинение против вашей жены? Вы плохо научили ее заметать следы?

Гуров был настолько ошарашен наглыми вопросами журналистки, что даже не сразу смог прийти в себя и как-то отреагировать на ее нахальство. Меньше всего он ожидал, что какие-то факты, ставшие известными следствию только вечером, уже утром просочатся в средства массовой информации. Сыщик был просто шокирован этим. Поэтому и позволил журналистке говорить так долго.

– Послушай меня внимательно и запиши, что я скажу, – перебил ее словесное недержание Гуров, как только смог прийти в себя от неожиданности. – Ни я, ни тем паче моя жена никакого отношения к убийству Левицкого не имеем. А если ты, стерва, еще раз позволишь себе задавать людям вопросы в таком тоне, то тебя никакая свобода слова не спасет!

Гуров с силой опустил трубку на аппарат, в гневе забыв о том, что шум ее падения может разбудить Марию. А когда сообразил это, закрыл телефон ладонями, будто надеялся таким способом заглушить шум. Но вместо этого, едва Гуров прикоснулся к аппарату, он зазвонил вновь.

– Вот ее я точно убью! – зарычал сыщик и схватил телефонную трубку…

* * *

Крячко и Орлов, будто заранее договорившись о встрече, почти столкнулись у входа в главк. Станислав посторонился и, придержав дверь, пропустил генерала вперед.

– Поднимись ко мне, как разденешься, – буркнул Орлов и заспешил наверх. И Крячко в ответ только кивнул, никак не прореагировав на двусмысленную фразу генерала, которая в иной ситуации непременно стала бы предметом очередного зубоскальства.

Сейчас Станиславу было действительно не до шуток. Положение, в котором оказались Гуров и Мария, требовало немедленного решения. И косвенно в этом был виноват Орлов. Но у Крячко язык не поворачивался упрекнуть своего друга и начальника в том, что он направил на расследование убийства Левицкого Свиридова.

А теперь майор вцепился в него мертвой хваткой, и все попытки придержать развитие событий могли дорого обойтись в первую очередь самому генералу. Хотя бы потому, что тщеславный и въедливый Свиридов не будет молчать о нарушениях процессуального законодательства.

Станислав не знал, какого мнения о происходящем придерживается генерал, но сам он не слишком верил, что Мария или Гуров могли убить Левицкого. Конечно, факты упрямая вещь и с ними не поспоришь, но и трактовать их можно по-разному.

Вчера, в первую секунду после изложения Свиридовым своей версии убийства, Крячко действительно поверил ему. Он знал, насколько Гуров бывает бесконтролен, когда речь заходит о чести или безопасности его жены. И он, может быть, и смог бы пристрелить Левицкого, если застал бы его в момент приставаний к Марии. Но сделал бы все иным способом. Уж, по крайней мере, Лева никогда бы не оставил на месте преступления пистолет с отпечатками пальцев.

Тщательно взвесив все, Станислав пришел к единственному разумному выводу. Он решил, что убийство Левицкого было кем-то спланировано специально, чтобы подставить Гурова. И этот «кто-то» очень хорошо знал полковника и мог моделировать его поведение.

Любому, кто знал Гурова, было абсолютно ясно, что он бросится на защиту своей супруги, если ей предъявят обвинение в совершении преступления. Помешать полковнику вмешаться в ход расследования будет неимоверно трудно. И если не оказать на Гурова давления, то он может совершить непростительную глупость. Поскольку всегда хладнокровный и собранный сыщик мгновенно терял равновесие, когда дело касалось его семьи и близких друзей.

И все же в рассуждениях Станислава было одно «но», от которого он никак не мог избавиться. Этим штришком, заставлявшим его сомневаться в правильности сделанных выводов, было почти немыслимое сочетание улик! Как и в любом другом деле, они делились на прямые и косвенные. И прямые улики – пуговица в руке трупа и отпечатки Строевой на пистолете, – способные сыграть решающее значение в суде, впечатляли Крячко куда меньше, чем косвенные.

Пуговицу действительно можно было подбросить, а пистолет заранее дать подержать Строевой. Но Крячко знал Марию уже не один год и не представлял себе причины, которая заставила Строеву покинуть свою гримерку во время спектакля.

За всю историю их знакомства такое случилось только однажды, когда Гуров был довольно серьезно ранен и Строевой сообщили об этом. В театре даже существовала байка, что если бы спектакль шел без перерыва несколько суток, то к его окончанию Мария если бы не умерла от голода, то непременно скончалась бы от разрыва мочевого пузыря и закупорки кишечника.

Поэтому-то объяснение присутствия Марии около лестницы потребностью сходить в туалет и настораживало Станислава. До сих пор Марию ничто не могло вытащить из гримерной. Но почему-то именно в момент убийства Левицкого физиология Строевой победила ее волю.

Не менее настораживал Крячко и мотив убийства. Весь театр взахлеб обсуждал подробности сексуальных домогательств художественного руководителя в отношении ведущей актрисы труппы, и лишь сама Строева отрицала это. Объяснить подобное можно было только двумя способами: либо врали все, во что Станиславу верилось с трудом, либо у Марии была веская причина отрицать существование притязаний покойного. И убийство под это определение вполне подходило.

Именно поэтому Станислав и не был до конца уверен в том, что ни Мария, ни Гуров не виновны. Мерзкий внутренний голосок не переставая твердил ему, что с уликами нужно считаться и перестать обманывать себя, стараясь изо всех сил выгородить друга и его жену. С этими мыслями он и вошел в кабинет Орлова.

– Я же сказал тебе, сначала разденься, потом приходи, – недовольно буркнул генерал, бросив косой взгляд на потертую кожаную куртку Станислава.

– Ой, что вы, проказник, я стесняюсь, – растягивая гласные, проговорил Крячко, все-таки не сумев удержаться.

– Ты когда-нибудь перестанешь паясничать?! – вспылил генерал. – Я к тебе серьезно. А ты все шута из себя корчишь. Сядь, поговорим о деле.

– Блин, Петр, вот опять! – развел руками Станислав, опускаясь на стул. – Я, конечно, понимаю, что у тебя работа больше с бумагами, чем с людьми. Но ты не представляешь, насколько трудно удержаться, когда ты начинаешь говорить, как прапорщик из анекдота…

– Вот только без анекдотов, пожалуйста, – оборвал его Орлов. – У меня вон Лева уже наанекдотился!

– Петр, ты сегодня плохо спал? – Крячко обеспокоенно посмотрел на генерала.

– Нам нужно обсудить, что делать с Левкой, – ответил Орлов. – Поэтому я сюда так рано и приперся. И если бы тебя не встретил, то из дома бы вызывал…

Генерал кратко изложил свою точку зрения на существующую проблему. Выводы, сделанные им, почти полностью совпадали с предположениями Станислава. С той единственной разницей, что Орлов ни капли не верил в вину Строевой или ее мужа.

Генерал считал, что все случившееся было кем-то мастерски подстроено с целью дискредитировать Гурова как офицера милиции и попытаться разрушить его семью. А Левицкий в этом деле был просто случайной жертвой. Поэтому Орлов и потребовал от Станислава срочно узнать, не вышел ли кто из врагов Гурова на свободу. И, если это так, узнать, где находится этот человек. А затем и попытаться найти доказательства его причастности к убийству.

Предложение генерала Крячко расценил как единственно верный шаг в данной ситуации. Он без раздумий согласился взяться за розыски возможных врагов Гурова. А после этого ехидно спросил:

– А ты что собрался делать, Петр? Вновь будешь протирать штаны в кресле и грести под себя тонны лавровых венков победителей?

– Между прочим, штаны протирать тоже нужно умеючи, – обиженно буркнул Орлов и все же ответил на вопрос: – Я займусь контактами с начальством. Постараюсь не дать подняться шумихе вокруг этого дела. А заодно и попридержу Свиридова, если он проявит излишнюю прыть.

– Да, общаться с начальством ты действительно умеешь лучше всех, кого я знаю, – согласился с ним Станислав, и в этот момент зазвонил правительственный телефон на столе генерала. – Было бы совсем хорошо, если бы еще и начальство об этом помнило, – буркнул Крячко и попытался расслышать, о чем говорит собеседник Орлова.

Однако разобрать ничего не удалось. До Станислава доносилось лишь невнятное бормотание телефонной трубки, зато ответы генерала он слышал прекрасно. И, наблюдая, как вместе с ними Орлов менялся в лице, не стоило больших трудов понять, что ничего хорошего в этом телефонном разговоре ему не сообщили.

– Твою мать! – рявкнул генерал, как только его собеседник отключил связь. – Какая сволочь это сделала?

– Если ты об убийстве Левицкого, то я и сам бы хотел это знать, – продолжая паясничать, горестно вздохнул Станислав.

– Да при чем здесь убийство этого старого дурака? – возмутился Орлов и тут же поправился: – Хотя, конечно, все дело в нем. Будь оно трижды неладно!

– Так что произошло-то? – Крячко вопросительно посмотрел на своего шефа.

– Звонил замминистра, который курирует наш главк, – тяжело вздохнул генерал. – Какая-то су… В общем, какая-то сволочь сообщила в прессу о том, что Гуров подозревается в убийстве из ревности художественного руководителя театра, где работает его жена. Журналисты попытались узнать в пресс-службе министерства подробности этого дела, но там, естественно, еще ничего не слышали. Зам испугался того ажиотажа, который поднимет вокруг этого дела пресса, и взял расследование убийства под свой контроль. Через час мне нужно положить отчет о ходе следствия ему на стол. Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – покачал головой Крячко. – Если в министерстве получат все те улики, которые имеем сейчас мы, то придется Марию арестовать. А если еще и с волосами гадость получится, то вместе с ней в тюрьму попадет и Гуров. Думаю, нужно позвонить ему и предупредить.

– Только не с этого телефона, – буркнул генерал. – И вообще, я тебе ничего о беседе с замом не говорил. Мы с тобой обсуждали подробности того дела, которое ты ведешь. Все! Вали отсюда на хрен, а я постараюсь как-нибудь с этим геморроем разобраться.

Станислав кивнул и вышел из кабинета. Орлов проводил его долгим и тяжелым взглядом, а затем покачал головой. Попросив по селектору Верочку вызвать к нему Свиридова, генерал пробормотал:

– Ох, Лева, не подведи нас! Не дай бог, ты окажешься виноватым. Наши головы вслед за твоей покатятся…

* * *

Гуров был слегка удивлен, услышав в трубке голос Станислава вместо наглой журналистки. Крячко постарался говорить с сыщиком легко и беззаботно, но Гуров все равно почувствовал обеспокоенность в словах друга. Правда, понял он ее по-своему.

– Не разбегайся, прыгай! – усмехнулся сыщик. – Можешь смело сообщить мне, что именно мои волосы нашли под ногтями Левицкого.

– А тебе так этого хочется? – усмехнулся Станислав.

– Просто я уже ничему не удивлюсь, – вздохнул Гуров.

– Что же, тогда, наверное, ты и это известие предвидел, – хмыкнул Станислав и рассказал другу о звонке заместителя министра.

Гуров выслушал его довольно спокойно, хотя внутри все кипело. Подробности об уликах по убийству Левицкого знали только четверо человек – он сам, генерал, Крячко и Свиридов. То, что прессе проболтался кто-то из них, не вызывало никакого сомнения. Но поскольку трое первых этого сделать не могли, то оставался только майор. И сейчас Гуров готов был перегрызть ему глотку.

– Не знаю, Лева, что ты решишь, – закончил Станислав свой рассказ. – Но я, наверное, куда-нибудь спрятал бы Марию. Как бы ни развивались события, не стоит ей проводить лишние несколько дней в шестом СИЗО.

– Лишние несколько дней? – возмутился сыщик.

– Ладно, Лева, не придирайся к словам, – устало ответил Крячко. – Снова старую песню начинаешь? Лучше подумай, как быть с Марией. Да и о себе позаботься.

– Спасибо за соучастие, – усмехнулся Гуров. – Дай мне знать, когда будут готовы результаты экспертизы волос и повторная баллистика.

Не дожидаясь ответа от Станислава, сыщик повесил трубку и отключил телефон. Затем Гуров отправился в ванную и, лишь сделав несколько шагов, заметил, что Мария стоит в дверях спальни.

– Проснулась, милая? – немного обеспокоенно спросил он. – Как спала?

– Значит, волосы под ногтями Левицкого действительно твои? – не ответила на вопрос Строева.

– Результаты экспертизы пока еще не готовы, – покачал головой Гуров. – Но, если честно, я уже ничему не удивлюсь. Кто-то очень хорошо постарался, подставив нас с тобой. Как же все-таки твои пальчики могли попасть на револьвер?

– Я же тебе говорила, Лева, что не знаю! – слегка раздраженно ответила Мария. – Даже предположить не могу. Я такое оружие в руках только на репетиции держала. Но наш пистолет бутафорский. Он не стреляет. У него вообще ствол свинцом залит.

– Интересно, – протянул Гуров. – Но с этим разберемся позже. Сейчас нам нужно собираться. Мы уезжаем отсюда!

– Это почему? – удивилась Строева.

– Потому что тебя, милая, в любой момент могут заключить под стражу как главного и единственного подозреваемого в убийстве. А меня арестуют как соучастника. Как минимум. – Сыщик кратко рассказал жене о том, что узнал от Крячко. – Поэтому бери самые необходимые вещи, и мы едем на конспиративную квартиру. Поживем там несколько дней, пока я кое-что не выясню.

Строева покачала головой, но спорить с мужем не стала. Ей, конечно, не хотелось покидать уютную, обжитую квартиру и куда-то бежать, словно настоящей преступнице. Но перспектива оказаться в тюрьме пугала ее больше. Мария молча развернулась и поспешила обратно в спальню, чтобы собрать чемодан.

Мысль о конспиративной квартире пришла в голову Гурову сразу, как только Станислав начал говорить о звонке замминистра. Эта квартира была собственностью главка, но пользовались ею только в крайних случаях. А знали о том, что она существует, Орлов, Крячко, сам Гуров да бухгалтер, у которого эта квартира числилась на балансе.

Сыщику больше, чем его жене, не нравилось то, что Марии придется прятаться. Он лучше ее знал, как расценивается следствием подобное бегство. После исчезновения Строевой, по крайней мере, у Свиридова не останется никаких сомнений по поводу ее причастности к убийству. Если они вообще у него были! Дотошный майор теперь сделает все, чтобы добиться объявления ее во всероссийский розыск. Но другого выхода из ситуации все равно не было.

Гуров не позволил жене даже позавтракать. Он сказал, что перекусить они смогут и в каком-нибудь кафе. Оставаться дома было опасно. В ближайшее время заместитель министра может добиться от прокурора ордера на арест. А если учесть имеющиеся на руках Свиридова улики, сделать это будет нетрудно. И сыщик не хотел, чтобы явившиеся за его женой оперативники застали их дома. К моменту их появления Гуров со Строевой уже должны были исчезнуть.

За всю дорогу до конспиративной квартиры сыщик остановил машину лишь один раз, когда покупал гамбургеры в «Макдоналдсе» на Большой Бронной. Там же он взял и бутылку минералки для Марии. Однако, к его удивлению, Строева от воды отказалась.

– Видеть ее не могу! – недовольно пробормотала она. – Наверное, я слишком много минералки выпила в последнее время. Теперь, как о ней подумаю, так сразу в туалет тянет. Представляешь, я еще и ночью пару раз бегала!

– Странно, – пробормотал Гуров, покосившись на бутылку с минеральной водой.

– Что странно? – удивилась Мария.

– Да нет, ничего, – пожал плечами сыщик и включил первую передачу. – Брось минералку в бардачок. Там, в квартире, есть кофе. Попьешь, когда приедешь.

– А ты не останешься со мной? – Строева настороженно посмотрела на мужа.

– Нет, – покачал головой Гуров. – Мне нужно заняться этим делом. Потому что если этого не сделаю я, то, боюсь, не сделает никто.

– Смотри, сыщик, не постреляй своих коллег, если они тебя попытаются арестовать, – усмехнулась Строева, и Гуров удивленно посмотрел на жену.

Похоже, впервые со вчерашнего вечера к Марии вернулось самообладание. Сыщик уловил в ее голосе нотки иронии и обрадовался этому. Вчера, после предъявленных ей Свиридовым обвинений, Строева выглядела какой-то потерянной и обреченной. Она перестала быть собой, превратившись в один момент из самоуверенной и сильной женщины в серенькую испуганную мышку. И, может быть, именно эти разительные перемены, происшедшие с женой, и были главной причиной нервного срыва Гурова.

Сыщик до сих пор не мог разобраться в том, что происходит в его душе. Конечно, ему и раньше приходилось оказываться в положении человека, преследуемого законом. Но в тех случаях все было по-другому. По крайней мере, была уверенность в том, что его близкие не совершали преступлений. А теперь улики, собранные Свиридовым, даже Гурова заставили сомневаться в непричастности своей жены к смерти Левицкого.

Они почти не разговаривали все то время, которое потребовалось для того, чтобы добраться до конспиративной квартиры. Гуров продумывал план своих действий, а Мария просто не хотела ему мешать. Сыщик заговорил только после того, как отвел жену до дверей квартиры.

– Дверь никому не открывай, на телефонные звонки не отвечай и на улицу не выходи, – проинструктировал он Марию. – Если мне потребуется срочно связаться с тобой по телефону, то трубку поднимешь только после того, как услышишь сначала один, потом, после паузы, еще два звонка. И лишь тогда, когда телефон зазвонит снова, можешь поднять трубку. Сама никому не звони. Поняла?

– Слушаюсь, товарищ полковник! – театрально козырнула Строева. – Все ваши приказания будут исполнены.

– Мария. – Гуров взял жену за руку и посмотрел ей в глаза. – Это, конечно, хорошо, что к тебе возвращается прекрасное расположение духа, но постарайся отнестись к моим словам как можно серьезнее. Сейчас очень многое будет зависеть от того, насколько точно ты последуешь моим указаниям.

– Не беспокойся, милый, – перебила его Строева и нежно поцеловала в щеку. – Я сделаю все, что от меня требуется. А ты обещай, что, как только найдешь настоящего убийцу, позволишь мне пару раз пнуть его по яйцам!

– Фу-у, как грубо, – с улыбкой поморщился Гуров и поцеловал жену. – Будь умницей и жди меня.

Спрятав жену, сыщик решил сам все время находиться на виду у людей, которые знают его, но не попадаться на глаза ни Крячко, ни Орлову, ни Свиридову. Эта маленькая хитрость была нужна, во-первых, для того, чтобы никто не мог заявить, что Гуров с супругой ударились в бега. А во-вторых, сыщик хотел потрепать нервы настоящему убийце Левицкого.

Этот человек, подготавливая убийство, наверняка рассчитывал на то, что на Гурова начнется настоящая охота и сотрудники милиции или прокуратуры ограничат ему свободу передвижений, сковав тем самым руки для проведения собственного расследования. И сыщик хотел, чтобы убийца постоянно убеждался в том, что его попытки нейтрализовать Гурова не сработали. Мысль о том, что полковник, несмотря ни на что, продолжает искать убийцу, должна заставить его нервничать и, как следствие, совершать ошибки.

Составляя план своих действий, Гуров хотел в первую очередь заняться поисками людей, которые были бы заинтересованы в убийстве Левицкого. В отличие от Крячко он не считал худрука случайной жертвой. И хотя такая мысль приходила ему в голову, Гуров отбросил ее.

Даже если вся эта операция была задумана преступником только для того, чтобы уничтожить Гурова и его жену, то между ним и Левицким должна быть какая-то связь. Иначе жертвой мог бы стать кто-нибудь другой. Например, тот же Бельцев, отношения Строевой с которым тоже нельзя было назвать дружескими.

Гуров не сомневался, что преступника нужно искать в театральных кругах. Хотя бы потому, что Мария совершенно отрицала существование сексуальных притязаний к ней со стороны Левицкого.

Врать мужу в такой ситуации ей не было никакого смысла. А это означало, что подобные слухи кто-то упорно культивировал внутри труппы. И сделано это было только для того, чтобы создать Марии «мотив» для убийства. К тому же и пуговку со сценического костюма Марии мог срезать только человек, имеющий свободный доступ в служебные помещения театра.

Все это, вместе взятое, не оставляло никаких сомнений, что настоящий убийца Левицкого находится среди служащих театра или людей, имеющих туда свободный доступ. Однако Гуров сейчас не мог начать поиски этого человека!

В первую очередь сыщику было важно сделать все, чтобы снять подозрения со своей жены. Угроза ареста Марии висела над ним дамокловым мечом. Он больше не сомневался, что улики против его жены были сфальсифицированы, и считал, что для разоблачения аферы достаточно доказать, как это было сделано. И только потом, когда необходимость скрывать жену исчезнет, можно будет вплотную заняться поисками настоящего убийцы.

Кое-какие версии у Гурова уже были. И в первую очередь это касалось отпечатков пальцев Строевой на пистолете. Мария сказала, что точно такой же револьвер, как тот, из которого убили Левицкого, они использовали во время репетиций. А если так, то почему кто-то не мог на время заменить бутафорский револьвер настоящим, а затем застрелить из него Левицкого?!

Эта версия вполне объясняла бы то, почему преступник использовал для убийства архаичный револьвер системы «наган», а не «Макаров», например, который к тому же намного проще достать на черном рынке. А для того, чтобы понять, кто мог провернуть такую операцию, Гуров собирался наведаться в театр. Но сначала нужно было предпринять еще кое-что. Сыщик хотел дать интервью!

Мысль об этом появилась у Гурова почти сразу после того, как Крячко предупредил его о возможности ареста. И она тоже диктовалась необходимостью заставить нервничать настоящего преступника. Гуров считал, что если почти одновременно с обвинительной статьей в «Пресс-парке» появится его интервью в каком-нибудь ином издании, то это будет сигналом преступнику, что далеко не все его планы срабатывают.

Для осуществления своих замыслов Гуров выбрал Марину Пашину, некогда журналистку одного из московских телеканалов, а ныне главного редактора известной газеты. Когда-то сыщик спас ее от смерти, вытащив из лап маньяка, и надеялся, что она ему сейчас поможет.

Марина… теперь уже Марина Владимировна встретила Гурова очень приветливо. Она не слишком сильно изменилась за прошедшие пару лет, внешне оставшись все такой же молоденькой невысокой девчушкой с умным взглядом, но, когда она начинала общаться с подчиненными, сразу чувствовалось, что Пашина уже приспособилась к своей новой роли руководителя.

Марина выслушала просьбу Гурова с нескрываемым интересом. Она, естественно, была уже в курсе главной сенсации дня, и ей польстило, что всегда сторонившийся прессы сыщик обратился именно к ней.

– Так, значит, вы хотите, чтобы я дала в своей газете опровержение статьи «Пресс-парка»? – хитро прищурилась она. – А что я получу взамен?

– А что бы вы хотели? – Гуров сделал вид, что не понимает, к чему клонит Пашина.

– Лев Иванович, ну почему нельзя без двусмысленности? – рассмеялась Марина. – Вы же прекрасно знаете, что может хотеть женщина-журналист. А тем более главный редактор. Мне нужна информация о ходе следствия. Причем полученная из первых уст. Только не говорите, что для этого в главке есть пресс-служба.

– Не скажу, – улыбнулся Гуров. – Ради вас я сделаю исключение и расскажу о том, как проходило расследование. Но только после того, как оно закончится!

– Какой вы хитрый! – возмутилась Пашина. – Значит, я оказываю вам услугу сейчас, а вы расплачиваетесь со мной в рассрочку? Это же грабеж! Не отбирайте у меня возможности давать читателям репортажи сразу по ходу расследования.

– С этим ничего не выйдет, Мариночка, – твердо ответил сыщик. – Я занимаюсь не постановкой шоу. Это просто не мой курятник. Я пытаюсь помешать кому-то сломать судьбу хорошего человека. Являющегося к тому же моей женой.

– Значит, нет? – Пашина разочарованно вздохнула. – Вы жестокий человек, Лев Иванович.

– Что выросло, то выросло, – ответил Гуров. – И давайте побыстрее займемся делом. У меня очень мало времени.

Около получаса Марина терзала Гурова всевозможными вопросами, и сыщик, привыкший спрашивать, а не отвечать, с трудом вынес эту пытку. А когда получившийся материал устроил и его и Пашину, он покинул редакцию, отправившись в театр. И на душе у Гурова теперь было намного спокойнее.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Появлению Гурова в театре никто особо и не удивился. Многие считали вполне естественным, что после вчерашнего происшествия сыщик постарается сам во всем разобраться, не отдавая судьбу жены в руки малосимпатичного майора. Вот только в ее невиновность не верил почти никто!

Разговоры о сексуальных домогательствах, и так постоянно возникавшие в кулуарах театра, после убийства Левицкого только усилились. Кое-кто начал даже утверждать, что видел лично, как худрук оказывал Строевой знаки внимания. И после этого шепоток о том, что вспыльчивая актриса вполне могла пристрелить обнаглевшего Левицкого, сразу превратился в трубный глас.

С Гуровым здоровались, но с расспросами не приставали. А стоило ему отвернуться, как тут же в спину сыщика летели сочувствующие и всезнающие взгляды. Дескать, нам жалко и вас, Лев Иванович, и Марию, но она убийца и поделать с этим ничего нельзя.

Гуров чувствовал на спине эти взгляды и старался не обращать на них внимания. Он вошел в театр со служебного входа и сразу направился в одно из помещений, где хранился театральный реквизит.

Сыщик почти не сомневался, что отпечатки пальцев Строевой могли оказаться на пистолете только во время репетиции, когда убийца подменил настоящим бутафорский револьвер.

Вероятность того, что преступник проводил эту двойную замену во время репетиции, была слишком мала. И хотя Гуров не исключал и подобного развития событий, он больше склонялся к тому, что подмена бутафорского пистолета на настоящий была произведена на складе реквизита. А вот забрать настоящий пистолет убийца мог и сразу после репетиции.

Естественно, что главным подозреваемым для Гурова стал реквизитор – Парфенов Иван Денисович. Ему было около пятидесяти лет. Рост – почти метр восемьдесят. А согласно заключению баллистической экспертизы, примерно с такой высоты и был произведен выстрел.

Парфенов проработал в театре около десяти лет. За это время ни друзей себе не приобрел, ни врагов не нажил. Он был неприметен, как мышь, и нелюдим. Почти ни с кем из служащих театра не общался и свой склад покидал крайне редко. В общем, умудрялся в круговерти театральной жизни оставаться бирюком. И вряд ли кто из его коллег точно знал, что творится у него на душе.

Склад реквизита располагался почти сразу за сценой. Гуров на пару секунд задержался у его дверей и посмотрел по сторонам. Справа был вход в небольшую каморку за кулисами, в которой актеры ждали своей очереди выхода на сцену. А слева начинался коридор, ведущий в гримерные и к лестнице на второй этаж.

Расположение было довольно удобное. И при желании Парфенов мог бы легко проскользнуть незамеченным мимо актеров, увлеченных происходящим на сцене, а затем так же просто вернуться обратно. Удовлетворенно хмыкнув, Гуров без стука распахнул дверь склада.

Парфенов сидел за облезлым деревянным столом почти рядом со входом и что-то писал в толстой тетрадке. Услышав звук открывающейся двери, он поднял глаза и удивленно уставился на вошедшего. Секунду Гуров и реквизитор смотрели друг другу в глаза, а затем Парфенов захлопнул тетрадку.

– Мемуары пописываем? – поинтересовался сыщик, опускаясь на корявый деревянный стул напротив Парфенова.

– Вас это не касается, – буркнул реквизитор и потупил взор. – Что хотели?

– У меня к вам есть пара вопросов, Иван Денисович, – ответил Гуров, внимательно глядя в лицо Парфенова. – Скажите, у вас, наверное, немало бутафорского оружия хранится?

– Есть кое-что, – пожал плечами реквизитор. – А вам оно зачем? Ко Дню милиции собрались спектакль ставить?

– Сколько у вас револьверов системы «наган» находится на балансе? – Сыщик пропустил его реплику мимо ушей.

– Три штуки, – доложил Иван Денисович и внимательно посмотрел на Гурова. – Но ни один из них выстрелить не в состоянии. Вопреки поговорке, что раз в год и вилы стреляют. С моими пистолетами не тот случай.

– Вижу, вы понимаете, зачем я пришел, – усмехнулся сыщик.

– Если честно, не очень, – перебил его Парфенов. – Нет, я, конечно, понимаю, что вы находитесь тут из-за убийства Левицкого, но никак не могу проследить связь между ним и мной. Мы люди очень далекие друг от друга, и я почти с ним не общался. Так же, как и не торговал оружием.

– Интересное замечание. Но я сейчас не об этом, – жестко усмехнулся Гуров. – Расскажите мне, как у вас в театре происходит выдача реквизита и когда он возвращается обратно на склад?

– Раньше, при старом заместителе директора, реквизит выдавали на руки актерам перед каждым спектаклем и затем изымали обратно, – пожал плечами реквизитор. – При новом сначала тоже так же было. А потом Игорь Станиславович, за что ему большое спасибо, приказал выдавать реквизит актерам, пока продолжается показ одной и той же пьесы. Так что теперь я выдаю реквизит под роспись и пару дней о нем не вспоминаю.

– Значит, у вас нет необходимости ждать окончания спектакля? – поинтересовался сыщик.

– Теперь нет, – ответил Парфенов. – Я задерживаюсь только в тот день, когда заканчивается показ одной пьесы и начинается другая.

– Тогда поведайте мне, Иван Денисович, где вы были вчера вечером? Примерно с восемнадцати до двадцати часов? – поинтересовался Гуров, постучав пальцем по столу.

– Дома, – спокойно ответил реквизитор, не обратив никакого внимания на жест сыщика. – Если вас интересует, кто может это подтвердить, то охранник на служебном входе видел, как я выходил из театра в двадцать минут шестого. К тому же, когда я пришел в начале седьмого домой, жена уже была там. И у нее сидели две подружки. Вы что, подозреваете меня в убийстве? Бред какой-то…

– Позвольте мне самому это решать, – отрезал Гуров. – Сколько револьверов было задействовано в постановке «Белой гвардии»?

– Один, – развел руками Парфенов. – Но я не пойму, зачем вам дались эти револьверы?

Сыщик внимательно посмотрел на реквизитора. Парфенов явно не производил впечатление идиота. И уж если он смог понять, зачем пришел Гуров, то о сути вопросов насчет револьвера должен был догадаться. Однако реквизитор смотрел на сыщика удивленными и невинными глазами, и Гуров не мог понять, строит ли Парфенов из себя идиота или же действительно не догадывается о причинах интереса полковника.

– Хорошо, я вам поясню, если вы на самом деле ничего не понимаете, – проговорил он. – Левицкий был убит из револьвера системы «наган», и мне интересно, как такое боевое оружие могло оказаться в театре. Нет, я, конечно, понимаю, что его мог пронести через охрану кто угодно. Но почему револьвер? И почему именно во время постановки «Белой гвардии»? Вот что меня волнует.

– Вон оно что. А я и не знал, из чего худрука застрелили, – пробормотал Парфенов, похоже, обращаясь к самому себе. А затем посмотрел на сыщика. – А вы у Воронцова спрашивали?

– О чем? – удивился Гуров. – Директор театра точно знает, кто и когда проносит на вверенную ему территорию револьверы?

– Да нет! Я не о том, – возмутился реквизитор.

– А о чем? – перебил его сыщик.

Гуров понимал, что Парфенов упомянул имя директора театра не просто так. Скорее всего, он как-то причастен к появлению боевого револьвера в театре. Глядя на реквизитора, трудно было сказать, случайно он оговорился по поводу возможных вопросов к директору или действительно хотел что-то сообщить. Именно поэтому Гуров и перебил его, чтобы не дать времени придумать причину упоминания Воронцова в разговоре о револьвере. Однако Парфенов и не собирался юлить.

– Я хочу сказать, что в кабинете у Владимира Владимировича хранился как раз такой револьвер. – Реквизитор потряс пальцем. – Именно «наган». Боевой. В сейфе лежал.

– Интересно-интересно. – Сыщик распрямился на жестком стуле. – И откуда он там взялся? Именной, что ли?

– Да нет, – отмахнулся от него Парфенов и рассказал о револьвере.

Когда к открытию театрального сезона было решено ставить булгаковскую «Белую гвардию», хозяйственник Бельцев изъявил желание попробовать себя в роли помощника режиссера. Воронцов, пожав плечами, дал ему карт-бланш. И режиссер-постановщик, видя подобное расположение директора к Бельцеву, не слишком препятствовал его работе.

У зама, ставшего в один момент театральным режиссером, появилось множество новаторских идей. И вскоре пьеса стала существенно отличаться от той, что написал Булгаков. В частности, Бельцеву захотелось, чтобы во время одной из сцен второго акта кто-то из актеров стрелял в зал из револьвера. Естественно, холостыми патронами.

Заместитель директора потребовал от Парфенова предоставить ему пистолет, способный выстрелить. Но такового в хозяйстве реквизитора не оказалось, и Бельцев решил найти его во что бы то ни стало. Он обратился в Музей революции на Тверской. Там нужные револьверы были, и в достаточно большом количестве, но выдать их заму отказались, мотивируя это исторической ценностью экспонатов.

Однако Бельцев на этом не успокоился и тормошил директора до тех пор, пока Воронцов по каким-то своим каналам не добился от музея боевого «нагана». Под расписку и личную ответственность, разумеется.

– И что, этот трюк с револьвером действительно использовался во время спектакля? – поинтересовался Гуров, думая о том, насколько реально было бы убить Левицкого в начале третьего акта из «нагана», задействованного в постановке во время второго. Но ответ Парфенова удивил его.

– В том-то и дело, что нет! – всплеснул руками реквизитор. – Режиссеру-постановщику в конце концов надоели новаторства Бельцева. К тому же и покойный Левицкий их не одобрял. И перед генеральной репетицией зама от участия в спектакле отстранили, а от большинства его нововведений напрочь отказались. Вот так!

– Значит, револьвер во время спектакля должен был лежать в кабинете Воронцова? – поинтересовался сыщик.

– А вот этого мне знать не положено, – развел руками Парфенов. – Может, он и должен был там лежать. Может, лежит до сих пор. А может быть, Владимир Владимирович его уже в музей вернул. Сразу после генеральной репетиции. Вы сыщик, вы и узнавайте. А я чем мог, тем Марии помог!

– Значит, вы не верите в вину Строевой? – Гуров, собравшийся уже уходить, обернулся к реквизитору.

– Только дурак так думать может, – буркнул Парфенов, опустив глаза. – Она, конечно, женщина вспыльчивая и в морду любому может запросто дать. Но зачем ей кого-нибудь убивать? У нее вон вы есть! Если понадобится приструнить какого-нибудь нахала, то лучше вас этого никто не сделает.

Неожиданно Гуров почувствовал душевную теплоту по отношению к старому реквизитору. И дело было даже не в сказанных им словах о Марии. Этот бирюк, о котором никто ничего толком рассказать не мог, оказался неплохим человеком. По крайней мере, сыщик не сомневался в его честности и искренности.

А нелюдимость Парфенова только усиливала чувство симпатии, возникшее в душе Гурова. Этой чертой характера они были похожи. Оба сдержанные, скрытные, не любящие пускать кого бы то ни было в свою жизнь. Правда, Гурову в отличие от реквизитора приходилось вмешиваться в чужую!

– А скажите, Иван Денисович… – Сыщик остановился в дверях. – В каких отношениях были Воронцов и покойный Левицкий?

– Мне сложно об этом судить. Я предпочитаю находиться в стороне от интриг, а поэтому не так много знаю о внутренней жизни театра, – пожал плечами Парфенов. – Но художественный руководитель был человеком тяжелым. Он не так уж долго проработал в театре. Однако если и есть человек, с которым он тут не успел поругаться, так это я. Левицкий не выбирал выражений и мог накричать даже на директора.

– Вы слышали, как они ругались? – немного недоверчиво поинтересовался Гуров.

– Да, было однажды, – недовольно поморщился реквизитор. – Как раз во время генеральной репетиции Воронцов за кулисами упрекнул Левицкого в пристрастном отношении к Марии, вашей жене. А тот наорал на Владимира Владимировича и сказал что-то о том, что если директор еще будет вмешиваться в творческий процесс, то сильно об этом пожалеет.

– Вот как? – удивился сыщик. – И чем обосновал свою угрозу Левицкий?

– Не знаю, – покачал головой Парфенов. – Я и это-то услышал совершенно случайно. А к дальнейшему разговору и вовсе не прислушивался. Меня он никак не касался.

– Ладно, – усмехнулся Гуров. – Спасибо за информацию!..

Гуров вышел со склада реквизита, раздумывая над неожиданным поворотом событий. И неожиданность его была не в появлении в деле новой фигуры. На это как раз и рассчитывал сыщик! Но вот о том, что новым действующим лицом разыгравшейся в театре трагедии станет Воронцов, Гуров как-то и не подозревал.

После разговора с Парфеновым сыщика насторожило то, что директор театра умолчал о хранившемся у него в кабинете боевом оружии. Воронцов не мог не знать, что худрук был застрелен именно из револьвера. Свиридов постарался сделать все, чтобы об этом услышала каждая собака!

Сейчас, раздумывая над всеми этими фактами, Гуров пожалел, что не узнал у жены о том, в какое время по ходу пьесы она могла держать револьвер в руках. Но если учесть, что выстрелить из «нагана» должны были во втором акте, то в дальнейшем необходимость в револьвере отпадала. И это удивительным образом сочеталось со временем убийства.

Гурова по вполне понятным причинам заинтересовала степень причастности Воронцова к убийству Левицкого.

Предполагалось, что любой здравомыслящий человек в подобной ситуации бросился бы проверять наличие револьвера в сейфе. И то, что Воронцов умолчал о нем во время предварительных допросов, могло говорить о трех вещах. Либо «наган» спокойно лежал на своем месте, и тогда наличие на орудии убийства отпечатков пальцев Марии становится почти невозможно объяснить, либо директор не был здравомыслящим человеком и не подумал о возможном исчезновении оружия. Либо, наконец, сам Воронцов был причастен к убийству худрука!

Сыщик собирался выяснить это. Но разговор с Воронцовым, несмотря на кажущуюся первоочередность, мог и подождать. Начиная его, Гуров хотел получить побольше информации о вчерашнем вечере. И, может быть, как-то использовать полученные сведения.

Пока сыщик разговаривал с Парфеновым, театр постепенно заполнился актерами и обслуживающим спектакль персоналом. Поначалу Гуров удивился такому обилию народа. Обычно в дни премьер члены театральной труппы приходили на работу после обеда, а никак не с утра. Но сегодня было все иначе, и сыщику не составило труда понять, что причиной общего сбора было вчерашнее убийство Левицкого. Именно для того, чтобы обсудить его, работники театра собрались сегодня раньше обычного. Гуров высмотрел среди множества народа Светлану Турчинскую и подошел к ней.

– Света, мы можем поговорить? – после приветствия поинтересовался Гуров.

Сразу после его появления разговоры между актерами прекратились. Люди застыли, словно ожидая от Гурова маленького чуда. И сыщик заметил множество сочувственных взглядов, обращенных к нему. Но они были настолько страдальчески-обреченными, что сыщику стало абсолютно ясно, как мало людей в театре поддерживают точку зрения Парфенова относительно Марии.

– Конечно, Лев Иванович, – торопливо ответила Турчинская на вопрос Гурова и, взяв его под руку, потащила за собой. – Думаю, в гримерной Марии нам никто не помешает. Кстати, как она там? Я слышала, что вышло постановление об ее аресте? Или это просто глупая шутка?

– Откуда ты об этом узнала? – Сыщик удивленно посмотрел на нее.

– Так об этом уже даже в «Пресс-парке» написали! – воскликнула Светлана. – Пол-Москвы об этом только и говорит!..

– Бредит твой «Пресс-парк», – поморщился Гуров и пропустил девушку вперед себя в открытую дверь гримерной Строевой. – У следствия еще нет достаточных доказательств ее вины. И не будет.

– Да-да, конечно, – с каким-то странным сомнением в голосе произнесла Турчинская.

Сыщик удивленно посмотрел на нее.

– Ты что, не веришь в невиновность Марии? – настороженно поинтересовался он.

– Да нет, Лев Иванович, конечно, верю. Что вы?! – торопливо ответила Светлана. – Только все так странно получается. Стараешься думать об одном, а из головы наружу совсем другое лезет!

Гуров ничего не ответил на эту реплику. Он лишь внимательно посмотрел на актрису, и та сникла под его взглядом. Сыщик пожал плечами. Недоверие Турчинской почему-то сильно задело его. Однако выказывать Светлане свои чувства он не хотел. Чтобы скрыть свое смущение, Гуров попытался чем-то занять руки и увидел на столе Марии недопитую бутылку минералки. Он быстрым шагом подошел к столу и, торопливо налив воды в стакан, осушил его несколькими большими глотками.

– Давай-ка сейчас не станем обсуждать, кто во что верит, – предложил он. – Я знаю, что ты в отличие от Марии не сидишь перед спектаклем безвылазно в гримерке. Да и приходишь в театр всегда раньше ее. Скажи, ты не видела вчера, кто заходил сюда, в гримерную Марии, до ее появления в театре?

– Сложно сказать, – пожала плечами Турчинская, пытаясь вспомнить происходившее накануне. – На такие вещи, Лев Иванович, просто не обращаешь внимания. Ведь у нас перед каждым спектаклем куча людей снует из гримерки в гримерку. У кого-то пудра может закончиться, кому-то нужно последнюю подгонку костюма сделать… В общем, множество причин, и люди бродят туда-сюда! Да к тому же и я в коридоре не часто бывала. А если бы и заметила, что к Марии кто-то зашел, то только если бы это был совершенно незнакомый человек.

– Значит, ты мне ничего определенного сказать не можешь, – констатировал сыщик. И задал еще один вопрос: – А кто, по-твоему, мог видеть, как в гримерку к Марии входили?

– Да любой, кто вчера в работе участвовал, – хмыкнула Светлана. – Они все по коридору до самого начала пьесы шастают. Вот их всех и нужно поспрашивать. – Вдруг Турчинская сделала паузу и ткнула в Гурова пальчиком. – А хотя нет! Есть один человек, который все время в коридоре торчит. Особенно перед началом спектакля. Правда, я не знаю, где ее сейчас можно найти…

– Ты о ком? – заинтересовался Гуров.

– Да уже месяца два к нам сюда бабка с пирожками перед каждым спектаклем приходит, – воодушевленно заговорила Светлана. – Есть у нас товарищи, которые перед работой любят брюхо набить. Вот они у нее самые главные клиенты.

– А как же ваш буфет? – удивился сыщик. – Не ворчат из-за того, что вы пирожки на стороне покупаете?

– Пробовали, но обломились, спекулянты! – рассмеялась Турчинская. – Бабка не дурой оказалась и в первую очередь к Воронцову со своими пирожками побежала. Он у нас и так поесть любитель, хотя по его комплекции этого и не скажешь. А от бабкиных пирожков так разомлел, что строго-настрого запретил кому бы то ни было ее выгонять из театра. Вот и торгует тут старушка спокойно пару часов до начала спектакля.

– Значит, она прямо около гримерных и стоит? – сделав недоверчивое лицо, поинтересовался Гуров.

– Не стоит, а ходит! – фыркнула Светлана. – Шатается по коридору из угла в угол и, если кого увидит, тут же со своими пирожками и пристает. Но она совсем не навязчива! Подойдет, предложит. Не хочешь покупать, в сторону отойдет. Наверное, за это ее и любят.

– И как мне ее найти? – Сыщик вопросительно посмотрел на Турчинскую.

– Ну, где она живет, я не знаю, – пожала плечами Светлана. – Но сегодня перед началом пьесы она непременно придет. По крайней мере, раньше всегда приходила!

– Что ж, спасибо и на этом, – поблагодарил Гуров и вдруг заторопился, почувствовав сильнейший позыв мочевого пузыря. – Ты мне здорово помогла. И поможешь еще больше, если подскажешь, где у вас тут мужской туалет.

– Там же, где и женский. Под лестницей. Только с другой стороны, – удивленно ответила Турчинская и посторонилась в дверях, пропуская сыщика вперед. А Гуров, выскочив из гримерной Марии, едва не столкнулся с пытавшимся туда войти Воронцовым.

– Лев Иванович, у меня к вам срочное дело, – начал директор. – Мне сказали, что вы здесь, и…

– Не сейчас. Через две минуты, если позволите. Я спешу, – перебил его Гуров и почти бегом бросился в конец коридора. К той самой лестнице, которая вела на второй этаж.

* * *

Прямо у входа в главк стоял синий микроавтобус с надписью «TV» на борту. Рядом приткнулось несколько легковушек, в том числе и разрисованная рекламой систем безопасности «десятка», представляющая довольно известную программу криминальных новостей одного из центральных телеканалов. Журналисты ждали появления Свиридова. И, когда «шестерка» майора подрулила на стоянку, дружной и шумной толпой высыпали ему навстречу.

– Пару слов для телевидения… Несколько вопросов для газеты, – дружно затараторили журналисты, беря Свиридова в плотное кольцо.

Майор на секунду удивленно замер, а затем его лицо осветила самодовольная улыбка. Он оценивающе посмотрел по сторонам, а затем уперся взглядом в человека с видеокамерой.

– Что вас интересует? – спросил Свиридов в подставленный ему под нос микрофон.

– Насколько нам известно, именно вы ведете следствие по делу об убийстве художественного руководителя одного из крупнейших театров столицы? – задал вопрос репортер.

– Скажем так, что дело ведет следователь прокуратуры, – поморщившись, перебил его майор. – Я же осуществляю оперативно-розыскные работы.

– Не вижу большой разницы, – пробормотал телевизионщик и, заметив, что Свиридов собрался его перебить, торопливо задал новый вопрос: – Скажите, у вас есть уже подозреваемый в этом преступлении?

– Ну-у, о каких-то окончательных выводах говорить еще рано, – протянул майор. – Следствие только началось, и мы отрабатываем несколько версий. Но положительные результаты уже есть.

– Вы имеете в виду актрису Строеву, которая подозревается в совершении этого преступления? – раздался голос откуда-то сбоку, и Свиридов, обернувшись, с удивлением уставился на худощавую, коротко стриженную девицу в облегающих джинсах и мешковатой куртке. – Анна Игнатьева. Журналист еженедельника «Пресс-парк», – тут же представилась она. – Насколько серьезны улики против этой женщины?

– Откуда у вас вообще такая информация? – Майор удивленно и недовольно осмотрел девушку с ног до головы.

– Так вы ответите на мой вопрос? – с вызовом произнесла Игнатьева, и телевизионщики попытались переместиться так, чтобы поймать в фокус лицо Свиридова.

– Я не готов делать комментарии по этому поводу, – буркнул он и начал отворачиваться, но настырную журналистку это не остановило.

– А по поводу возможного соучастия в убийстве мужа Строевой, полковника милиции Гурова, вы можете что-нибудь сказать? – почти прокричала она.

Майор на секунду замер, а затем медленно повернулся к девушке.

– Следствие еще не сделало никаких выводов по этому делу, – медленно, будто тщательно выбирая слова, проговорил Свиридов. – Круг подозреваемых достаточно широк. И выдвигать кому-то обвинения было бы слишком преждевременно.

– Но вы не отрицаете, что Строева и полковник Гуров причастны к убийству Левицкого? – попытался перехватить инициативу телевизионщик.

– Я отказываюсь как-либо это комментировать, – недовольно отмахнулся от него майор и, растолкав корреспондентов, торопливым шагом направился к дверям главка, откуда навстречу ему уже спешили несколько милиционеров.

Репортеры попытались догнать Свиридова, задавая вопросы на ходу, но он не ответил больше ни на один из них. А на ступеньках главка журналисты и вовсе вынуждены были остановиться, задержанные подоспевшими сотрудниками милиции. Они что-то еще кричали Свиридову в спину, но майор торопливо скрылся за дверью и поспешил в свой кабинет.

Зайдя в маленькую угловую каморку, служившую Свиридову кабинетом, майор старательно прикрыл за собой дверь, а затем швырнул на стол кожаную папку, которую принес с собой, и грязно выругался. Он метнулся к телефону, намереваясь кому-то звонить, но в этот момент аппарат зазвонил сам. Свиридов поднял трубку.

– Слушаю вас, – совершенно спокойным тоном произнес он.

– Товарищ майор, срочно пройдите в кабинет Петра Николаевича. – В голосе Верочки слышались неприязненные нотки. – Генерал просил вас не задерживаться.

– Хорошо, сейчас иду, – ответил Свиридов, но окончание его фразы уже было встречено короткими гудками. Майор недовольно поморщился и вышел из своего кабинета.

В приемной Орлова Верочка встретила его кивком и молча показала на дверь, давая понять, что он может пройти к генералу. Свиридов на секунду задержался, поправив форменный галстук и одернув полы кителя, а затем, постучавшись, вошел в кабинет Орлова.

– Вызывали, товарищ генерал-лейтенант? – поинтересовался он.

– Это что такое, твою мать?! – рявкнул в ответ Орлов и швырнул ему через стол какой-то журнал. Майор умудрился поймать его, не сводя удивленного взгляда с Орлова. – Потрудись-ка объяснить!

Свиридов перевел глаза на цветную красочную обложку еженедельника. Ее украшал коллаж, скроенный из милиционера с пистолетом в вытянутой руке и красивой женщины с ножом, как бы слившихся воедино. У их ног лежал окровавленный труп, а над головами алела крупная надпись: «Полковник милиции и его жена расправляются с известным театралом!» Чуть ниже была пометка: «Читайте материал на четвертой странице».

В гробовой тишине кабинета Свиридов развернул журнал и быстро прочитал репортаж. Та самая Анна Игнатьева, которая осаждала его совсем недавно у дверей главка, написала статью об убийстве Левицкого, упомянув такие подробности следствия, которых просто не могла знать. А источник информации в газете не указывался. Статейка была небольшая, но взрывоопасная. А в конце читателю предлагалось узнать эксклюзивные подробности дела в следующем номере.

– Ну и что вы скажете мне по этому поводу, майор? – пророкотал на весь кабинет Орлов.

– Я не имею никакого представления о том, откуда эта женщина могла узнать о подробностях расследования. – Свиридов, которому генерал даже не предложил сесть, довольно дерзко посмотрел Орлову в глаза.

– Не имеешь представления, мать твою? – заорал генерал, поднимаясь со своего кресла. – А как эта статья могла вообще оказаться в журнале? На журналистку что, откровение снизошло?!

– Товарищ генерал-лейтенант, ваши подозрения относительно моей причастности к утечке информации совершенно необоснованны, – сухим официальным тоном проговорил в ответ майор. – Я имею представление о том, что такое честь офицера и чувство долга…

– Ты, может, и имеешь, – перебил его Орлов, подходя вплотную. – Вот только я ни хрена не знаю, какие они из себя, эти твои представления!

Генерал на секунду замолчал, испепеляя Свиридова взглядом. Майор не опустил глаз. Он стоял посреди кабинета, вытянувшись по стойке «смирно», и лишь шевелящиеся пальцы выдавали его волнение.

Орлов усмехнулся.

– Думаю, майор, мне не нужно говорить тебе, что такое служебное преступление, – сухо продолжил он. – О всех подробностях следствия знали только четыре человека – я, Крячко, Гуров и ты. Гуров не мог сам на себе накропать такой матерьяльчик, способный разрушить его карьеру и подорвать репутацию. Крячко этого делать никогда бы не стал. Хотя бы потому, что Лева ему роднее брата. Остаешься только ты! Или, майор, скажешь, что это моих рук дело?!

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, – отрапортовал Свиридов. – Но…

– Никаких «но»! – рявкнул на него Орлов. – Ты отстраняешься от ведения дела. Вплоть то того момента, пока не закончится служебное расследование по факту совершения тобой должностного преступления. Оснований для его возбуждения у меня вполне достаточно. Так что тебе придется побыть в шкуре Левы. Узнать, что такое быть под подозрением у коллег.

– Значит, это месть за вашего дружка? – потеряв над собой контроль, ехидно поинтересовался Свиридов.

– Что-о-о?! – диким голосом зарычал генерал и придвинул свое лицо вплотную к физиономии майора. – А за подобное высказывание ты дополнительно поплатишься. Я наложу на тебя взыскание за нарушение субординации и оскорбление старшего по званию. И, майор, моли бога, чтобы факты совершения тобой должностного преступления не подтвердились! В противном случае ты будешь разжалован и уволен из органов без выходного пособия и сохранения пенсии. И, уж поверь, я это сделаю.

– Верю, товарищ генерал-лейтенант, – усмехнулся Свиридов. – Вы это можете. Разрешите идти?

– Идите, – процедил Орлов и отвернулся.

Пока майор выходил из кабинета генерала и шел через приемную, ему удавалось еще сдерживать себя. Но стоило Свиридову оказаться в коридоре, как он вполголоса выругался и почти бегом помчался к своей каморке. Ворвавшись туда, майор сразу схватил телефонную трубку и набрал знакомый номер. Услышав в ответ женский голос, Свиридов дико заорал:

– Ты что себе позволяешь, стерва?!

* * *

Станислав о разговоре генерала со Свиридовым ничего, естественно, знать не мог, но приблизительно таким его себе и представлял, сидя в архиве и просматривая на компьютере перечень дел, раскрытых Гуровым. Перечень получился довольно солидным, и Крячко в который раз удивленно качал головой, поражаясь, как много все-таки им удалось сделать.

В раскрытии большинства преступлений принимал участие и Станислав. Они уже настолько долго работали вместе, что иногда даже забывали о том, как все начиналось. И, просматривая дела, Крячко невольно погружался в пучину воспоминаний.

Он был вынужден просматривать все дела с самого начала карьеры Гурова, когда взялся за поиски его врага. Он аккуратно выносил в отдельный файл все имена осужденных, списки обвинений, выдвинутых против них, и их моральные характеристики. Как данные следствием, так и полученные с мест заключения. Работа выходила кропотливая, нудная, и не было ей ни конца ни края.

Главной сложностью было то, что трудно было определить, по каким критериям оценивать степень опасности того или иного преступника.

Что считать самым важным в определении мотивов мести? Статью, по которой они были осуждены? Возраст? Личные характеристики? Сроки освобождения или связи, бывшие у преступников во всевозможных сферах до тех пор, пока они не оказались на скамье подсудимых? Все это казалось очень важным и никак не укладывалось в общие рамки.

В итоге после довольно долгих раздумий и сомнений Крячко решил исключить из составленного списка всех тех, кто проживал за сто первым километром.

Для того чтобы спланировать и осуществить убийство Левицкого, человеку, желавшему уничтожить Гурова, нужно было очень хорошо изучить личную жизнь полковника, да и не только!

Нужно было стать в театре Марии своим человеком. Бывать там настолько часто, чтобы ни у кого из работников театра и мысли не возникло по поводу того, почему этот человек находится во время спектакля в подсобных помещениях.

Конечно, Станислав понимал, что убийца Левицкого мог проникнуть в театр тайно. Но если учесть, сколько человек крутится в районе гримерных во время спектакля, то такая возможность казалась ему маловероятной.

Поэтому Крячко вздохнул и решительно принялся вымарывать фамилии всех тех преступников, кто после освобождения не вернулся в Москву по тем или иным причинам. В итоге вместо огромного списка на экране монитора остались три фамилии. Одному из подозреваемых было почти восемьдесят лет, другой оказался прикован к инвалидной коляске, а третий находился под следствием и «отдыхал» в Бутырках.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – фыркнул Станислав. – С чего начали, к тому и пришли. Удивительно круглый ноль получился!

Крячко недоуменно смотрел на экран монитора, осознавая, что их с генералом теория рассыпалась в прах. Ни один из оставшихся в списке людей самостоятельно не мог убить Левицкого. Все трое, конечно, были способны найти в преступном мире подручных для осуществления своего замысла по дискредитации Гурова, но верилось в это с трудом.

Слишком тщательно были подтасованы улики против Строевой и Гурова. И участие в этом деле широкого круга людей могло быть смертельно опасно для преступника. Убийца прекрасно знал методы работы сыщика и вряд ли мог себе позволить хоть какую-нибудь утечку информации.

И все же исключать вариант с помощниками Крячко не стал. Он знал, что от любой версии в раскрытии преступления можно отказаться лишь тогда, когда ее несостоятельность полностью доказана. Поэтому Станислав распечатал файл с данными на трех подозреваемых и, старательно сложив листок, убрал его в задний карман джинсов. Выключив компьютер, Крячко направился к выходу, когда его окликнул архивариус.

– Товарищ полковник, вас просят к телефону, – позвал он Станислава. – Из экспертного отдела.

Удивленно посмотрев на седого майора, Крячко подошел к его столу. Он неторопливо принял протянутую архивариусом трубку и представился:

– Полковник Крячко. Слушаю.

– Станислав, это Дроздов, – раздалось на том конце провода. – Полдня тебя ищу, а ты словно сквозь землю провалился.

– И что тебе, моя радость, понадобилось? – перебил его Крячко. – Хочешь посоветоваться по поводу перелета на юг?

– Волосы под ногтями Левицкого принадлежат ему самому, – не понял шутки Дроздов. – Гуров тут ни при чем.

– А вот это действительно хорошая новость! – усмехнулся Крячко и, поблагодарив эксперта, повесил трубку. – Нужно срочно связаться с Левой…

## ГЛАВА ПЯТАЯ

Гуров с усмешкой смотрел на Воронцова. Директор одного из ведущих московских театров стоял перед ним и, опустив голову, смущенно переминался с ноги на ногу, будто нашкодивший школьник. В любое другое время подобная ситуация показалась бы сыщику забавной, но сейчас она не смешила, а раздражала его.

– Значит, Владимир Владимирович, вы утверждаете, что попросту не подумали о револьвере, хранившемся в вашем сейфе, после того, как узнали об убийстве? – иронично поинтересовался Гуров. – Как же так получилось? Временное затмение памяти?

– Можно и так сказать, – пробормотал Воронцов, непохожий сейчас на грозного директора, которого уважали и побаивались. – Я просто никогда не был в таких ситуациях…

– Все мы всегда что-нибудь делаем в первый раз, – перебил его сыщик и показал рукой в сторону работников театра, с любопытством прислушивающихся к их разговору: – Может быть, поговорим о револьвере в вашем кабинете?

– Да-да, конечно! – торопливо согласился Воронцов, стрельнув глазами в указанном направлении. – Пройдемте ко мне.

Директор хотел пропустить Гурова вперед, но сыщик отказался. В некоторой степени это был и психологический ход. В ситуации, в которой оказался сейчас Воронцов, присутствие милиционера позади него должно было доставить директору определенный дискомфорт и внушить мысли о неотвратимости наказания.

А Гуров еще и постарался усилить это впечатление. Он поднимался по лестнице почти вплотную за Воронцовым и изредка, словно случайно, касался его спины плечом. Будто подталкивая. Директор косил глазом в ответ на эти прикосновения, но обернуться не решался. Так они и дошли до его кабинета. Воронцов – в роли арестованного, а полковник – в качестве его конвоира. И даже входя в дверь, Гуров не уступил вежливому предложению директора пройти вперед, оставаясь позади.

Резиденция директора театра была обставлена основательно. Громоздкая дубовая мебель, архаичные стулья, тяжелые портьеры на окнах и стены, завешанные фотографиями сцен из спектаклей, портретами актеров и почетных посетителей театра, должны были, судя по всему, вызывать у вошедшего душевный трепет. Как от соприкосновения с вечностью.

Но Гурову показалось, что помещение сильно отдает могильной затхлостью и тленом забытых реликтов сцены.

– Ну, где ваш сейф? – поинтересовался сыщик и, увидев, как директор потянулся к одному из шкафов, резким окриком остановил его. – Руками ничего не трогать!

Воронцов резко отшатнулся, отдернув руку от шкафа так, будто его ударило током. Он обернулся к Гурову и испуганно посмотрел на него. А сыщик, игнорируя этот взгляд, подошел к указанному Воронцовым шкафу.

– Умеете же вы пугать людей, Лев Иванович. – глубоко вздохнув, проговорил директор, пытаясь улыбнуться.

– Что выросло, то выросло, – буркнул сыщик и внимательно осмотрел дверку.

– Сейф там, внутри шкафа, – пояснил Воронцов. – Он не вписывался в интерьер, и пришлось убрать его внутрь. Да он, собственно говоря, мне и не нужен. Я им практически никогда не пользуюсь…

– Вы запираете дверку шкафа? – перебив его, поинтересовался Гуров.

– Нет, – развел руками хозяин кабинета. – У меня от этого замка и ключей нет. Да и необходимость в них отсутствует. В этом шкафу ничего, кроме старых программок, нет.

– А сейф вы хотя бы запираете? – Сыщик ехидно посмотрел на Воронцова.

– Конечно. А как же иначе? – удивился Воронцов. – Зачем его тогда вообще ставить?

– Это не вам у меня, а мне у вас нужно спрашивать! – резко ответил Гуров. – Револьвер именно из этого сейфа пропал.

– Да-да, конечно. Извините, – растерянно проговорил директор и в волнении скрестил между собой пальцы рук. – Действительно, дурацкий вопрос.

– Помолчите, пожалуйста, – оборвал его сыщик и достал из кармана носовой платок. – Сядьте в свое кресло и подождите, пока я не закончу.

Гуров накинул платок на ручку древнего шкафа и, повернув ее по часовой стрелке, широко распахнул. Оказалось, что внутри шкаф состоял из нескольких отдельных ячеек, разделенных, в свою очередь, горизонтальными перегородками. Две нижние ячейки были без полок, и одну из них занимал небольшой сейф самой простейшей советской системы – металлическая Т-образная ручка и простой внутренний замок.

Увидев сейф, Гуров поморщился и присел на корточки. Сыщик старался отыскать на поверхности сейфа следы взлома или небольшие свежие царапины, которые часто остаются на подобных конструкциях, если их вскрывают отмычками. Однако ни того ни другого на дверке сейфа и замке не было. Сам несгораемый шкаф, конечно, выглядел изрядно потрепанным, но свежих механических повреждений на нем не оказалось. Гуров распрямился и, подойдя к столу Воронцова, по-хозяйски снял трубку телефона.

– Петр, высылай в театр группу экспертов, – потребовал он, едва генерал ответил на звонок.

– Какого черта, Лева, ты там делаешь? – завопил в трубку Орлов. – Я же запретил тебе и близко подходить к этому театру! Тут приходится как белке в колесе вертеться, чтобы его от ареста оградить, а он, будто нарочно, сам голову в петлю сует и мою под топор подставляет. Марш сейчас же из этого гребаного театра, или я на тебя взыскание наложу!

– Да мне на это наплевать. Хоть увольняй, – парировал Гуров. – Если ты не в состоянии оградить от нападок меня и мою жену, да еще и ставишь идиота на ведение этого дела, то я сам всем займусь. Могу и без твоей помощи! А сейчас, если хочешь узнать, откуда взялся револьвер, из которого убили Левицкого, высылай экспертов в театр. Пусть пальчики ищут.

– Ты вышел на след револьвера? – недоверчиво спросил Орлов.

– Не только вышел на след, но и сейчас беседую с его хозяином, – усмехнулся сыщик. – Присылай своих людей к Воронцову. Только не раньше чем через полчаса. Я тут еще не закончил.

– Докладывай! – тут же потребовал генерал.

– А вот хрен тебе! – отрезал Гуров. – Меня тут не должно быть, а значит, и не было. Пусть тебе Свиридов докладывает.

– Я отстранил его от дела, – растерянно пробормотал Орлов. – За нарушение тайны следствия.

– А почему не тайны исповеди? – отрезал сыщик. – Значит, пришли кого-нибудь другого.

Гуров положил трубку и обернулся к Воронцову.

– Что же, рассказывайте, Владимир Владимирович, как вы обнаружили пропажу револьвера, – улыбнулся он. – А заодно не забудьте поведать, как вас посетила гениальная мысль вообще вспомнить о хранящемся в сейфе оружии!

Воронцов посмотрел на сыщика испуганными глазами. Из разговора Гурова он прекрасно понял, что тот общался со своим начальником. И характер разговора не оставлял никаких сомнений по поводу их отношений.

Директору театра, конечно же, не раз приходилось слышать о крутом нраве мужа своей ведущей актрисы. Но Воронцов считал все эти разговоры не более чем досужими сплетнями. Оттого и испугался, когда увидел в деле «крутость» полковника. И подумал, что такой человек может легко и голову свернуть, забыв о том, что он сотрудник милиции, а значит, должен действовать строго в рамках закона.

Гуров едва сдерживал довольную улыбку, наблюдая за реакцией Воронцова. Сыщик, конечно же, мог поговорить с Орловым наедине, попросив хозяина кабинета выйти на пару минут, или же выбрать для разговора с генералом более мягкий тон. Но он хотел этим разговором именно запугать Воронцова. И, похоже, добился своего.

– Даже не знаю, с чего начать, – робко пробормотал директор театра. Этот детский наивный испуг в глазах почти шестидесятилетнего мужчины выглядел настолько глупо, что сыщик поморщился.

– Начните сначала, – посоветовал он хозяину кабинета. – И не разбегайтесь, прыгайте…

Воронцов несколько секунд внимательно рассматривал ногти на своих руках, будто собираясь с мыслями, а затем начал свой рассказ. Получилось у него довольно складно. Но именно эта гладкость и логичность рассказа насторожила Гурова.

По словам директора получалось, что он совершенно не обратил внимания на оружие рядом с трупом, когда уборщица, тетя Маша, с криками привела его в кабинет Левицкого. Не думал о револьвере Воронцов и потом, когда Свиридов допрашивал его. И лишь засыпая и вспоминая трагичные (именно «трагичные», так директор и сказал!) события прошедшего вечера, он вдруг осознал, что на полу рядом с трупом Левицкого лежало точно такое же оружие, как и хранившийся в его сейфе револьвер.

Воронцов даже собирался вскочить с кровати и, быстро собравшись, отправиться в свой кабинет, чтобы проверить наличие в сейфе «нагана», но жена удержала его. Она убедила директора театра в том, что Левицкого убили из абсолютно другого оружия. А даже если преступница… («Извините! Неизвестный», – поправился Воронцов) если он выкрал револьвер из сейфа, то это ничего не решает. В конце концов, подобное известие может подождать до утра, и нет смысла тревожить людей посреди ночи.

– Хорошая точка зрения, – усмехнулся Гуров. – Полезная во всех отношениях для собственного спокойствия. И как же вы обнаружили пропажу?

– Приехал на работу, открыл ящик стола, достал ключ от сейфа и увидел, что там пистолета нет, – пожал плечами Воронцов.

– Так вы не только боевое оружие держите в устаревшем сейфе, вы еще и ключи от него в ящике стола оставляете? – возмутился сыщик. – Боюсь, что вас следует подвергнуть принудительному лечению в психиатрической больнице. И это еще в лучшем случае.

– Ну так ключи все время там лежат, все об этом знают, – испуганно залопотал директор театра. – И никогда ничего не случалось!

– А вы всегда револьверы в сейфе держите? – усмехнулся сыщик. – В каком ящике были ключи?

– Вот здесь! – торопливо ответил Воронцов и резко выдвинул ящик письменного стола прямо перед собой.

– Я же не просил вас хватать его руками! – рявкнул на хозяина кабинета Гуров. – Отойдите к окну.

Воронцов послушно выполнил распоряжение, а сыщик обогнул стол и склонился над выдвинутым ящиком. Мельком посмотрев на массивные ключи от сейфа, небрежно брошенные поверх распечатанного конверта с реквизитами фирмы «Гранит», Гуров опустился на корточки и осмотрел внутренний замок ящика и тыльную сторону столешницы.

– Скажите, Владимир Владимирович, кто еще знает, что вы храните ключ от сейфа в ящике стола? – спросил сыщик, обернувшись к хозяину кабинета.

– Да я, собственно говоря, ни от кого и не прятался, – пожал плечами Воронцов. – Кабинет всегда заперт, к тому же внизу находится охрана.

– Однако на этот раз охрана не помогла, – довольно резко оборвал его Гуров. – Вы запираете стол, когда уходите домой?

– Конечно, – кивнул Воронцов. – Там ведь лежат довольно важные документы.

– А когда вы сегодня утром открывали ящик, замок был заперт? – Гуров хитро прищурился.

– Естественно. – Воронцов явно не понимал, к чему клонит сыщик. – Как и всегда.

– И вы проверили, насколько он хорошо заперт, прежде чем вставить ключ? – Гуров продолжал сидеть на корточках возле стола.

– В этом нет необходимости, – пожал плечами директор. – Я всегда просто вставляю ключ и открываю замок.

– Тогда подойдите сюда и полюбуйтесь. – Сыщик подозвал Воронцова к себе. – Что вы на это скажете?

Директор присел рядом с ним и, посмотрев в указанном Гуровым направлении, замер. На внутренней поверхности столешницы зияла совершенно свежая дыра. Как раз на том месте, где язычок замка входил во внешнее крепление, кусок древесины был вырван так, чтобы замок уже не мог служить преградой взломщику ящика.

– Замечательное доказательство того, что ключи от сейфа были украдены, – усмехнулся Гуров, не сводя глаз с лица Воронцова. – Очень удобно во всех отношениях. И в первую очередь для вашего личного спокойствия.

– Что вы хотите этим сказать?! – пожалуй, впервые за весь разговор возмутился директор театра.

– Только то, что сказал, – ответил сыщик и распрямился. – Ключи от сейфа вы храните в ящике стола, и об этом знает половина театра. Сам ящик запираете, но никогда не проверяете, заперт ли он на самом деле. И, судя по тому, что выломали не сам замок, а лишь крепление язычка, об этом тоже знала большая часть ваших подчиненных. В общем, вы совершенно ни при чем. Только, господин Воронцов, не слишком ли много странных стечений обстоятельств?!

Воронцов застыл посреди кабинета, поочередно открывая и закрывая рот, как вытащенная на берег большая рыбина. Казалось, директор сейчас лопнет от переполнявшего его возмущения, но Гурову сейчас было не до него. Сыщик во второй раз за последний час почувствовал острую необходимость посетить туалет. Довольно торопливым шагом Гуров пересек кабинет и остановился у дверей.

– Настоятельно советую вам ни к чему больше не прикасаться, – глядя на Воронцова, проговорил он. – Сейчас прибудут сотрудники следственного отдела главка. Они-то вами и займутся. А у меня пока другие планы.

Гуров пулей вылетел из приемной и почти бегом спустился по лестнице, надеясь лишь на то, что никто не обратит внимания на его марш-броски в туалет. Сыщик совершенно не понимал, что с ним происходит. Он уже готов был обвинить во всем свой далеко не юношеский возраст и лишнюю чашку чая, выпитую утром, но тут вдруг вспомнил, что вчера то же самое творилось с Марией. А провести параллели Гурову не составило труда.

– Вот стервец! – невольно восхитился он действиями преступника. – Как по нотам все разыграл. Даже придумал, как Марию из гримерки во время спектакля вытащить!

Едва успев поправить брюки, Гуров снова бегом бросился в гримерную Строевой, удивляя встречных работников. Бутылка минеральной воды стояла на том же самом месте, где ее оставил сыщик. По старой привычке он достал из кармана платок и собрался взять ее так, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Но тут же вспомнил, что уже прикасался к бутылке сегодня, и, покачав головой, поднял ее со стола двумя пальцами за горлышко и понюхал.

Минералка пахла минералкой. И ничем другим. Но в том, что в бутылку подсыпали какого-то мочегонного средства, он уже ни капли не сомневался. Симптомы у него и у Марии были совершенно схожи!

– Интересно, а почему ты бутылочку отсюда не забрал или хотя бы минералку из нее не вылил? – задал вопрос сыщик, обращаясь к неизвестному преступнику.

Впрочем, ответов на этот вопрос у Гурова было вполне достаточно. Убийца мог не рассчитывать на такое быстрое обнаружение тела своей жертвы и надеялся, что к концу спектакля Строева всю минералку допьет. Он побоялся вернуться в гримерку, вполне справедливо полагая, что Гуров непременно попытается узнать, кто туда заглядывал в отсутствие Марии.

В конце концов, вполне логичным с его стороны было бы предположить, что Строеву немедленно арестуют после обнаружения всех улик и никакой муж ее от ареста не спасет. Да и вряд ли Гуров смог заподозрить наличие мочегонного в минералке, если бы сам не отпил из бутылки.

Гуров сомневался, что экспертам удастся найти на бутылке хоть какие-нибудь отпечатки пальцев, кроме тех, которые оставила Мария и он сам. А наличие в ней мочегонного средства способно заставить любого задуматься о степени вины Строевой, но не будет служить уликой в суде.

Впрочем, Гуров не собирался доводить до суда дело по обвинению своей жены в убийстве Левицкого. И был искренне благодарен настоящему убийце за оставленный им такой четкий след! Теперь сыщику следовало выяснить, кто в тот самый злополучный вечер принес Марии минералку.

Гуров достал из кармана сотовый телефон и набрал номер конспиративной квартиры. Подождав, пока в трубке раздастся первый гудок, сыщик оборвал связь. Затем снова набрал номер и дал телефону возможность зазвонить дважды. Повторив всю процедуру набора номера еще раз, Гуров стал ждать ответа.

– Лева, это ты? – услышал он в трубке голос Марии.

– Я. Скажи, милая, кто вчера приносил тебе в гримерную минералку? – без предисловия поинтересовался у жены сыщик.

– Не помню, – немного растерянно ответила она. – А зачем это тебе понадобилось?

– Сейчас нет времени объяснять, – перебил ее Гуров. – Твой телефон может быть на прослушивании, поэтому долго говорить нам нельзя. Ты не спрашивай, а постарайся вспомнить. Так кто?

– По-моему, Турчинская, – с сомнением в голосе ответила Мария. – Обычно она это делает. Или я кого-нибудь из декораторов прошу.

– Постарайся точнее вспомнить, – настаивал сыщик, бросая взгляд на секундную стрелку своих часов. Она бежала катастрофически быстро!

– Скорее всего, именно Светка, – с большей уверенностью в голосе произнесла Строева. – Вчера перед началом второго акта я чуть задержалась, и ко мне тут же прибежала целая толпа народа. Светка тоже там была. А когда я на них наорала и выгнала, то бутылка уже стояла на столе.

– Хорошо. Спасибо. Обсудим все вечером. Целую, милая! – И Гуров отключил связь.

Посмотрев на часы, сыщик облегченно вздохнул. С начала его разговора с Марией прошло не более трех минут. Даже если телефон конспиративной квартиры все еще стоял на прослушивании в главке, то за это время могли только успеть заметить сигнал о начавшемся разговоре. А подключиться к линии и подслушать операторы просто уже не успевали. Так что местонахождение Строевой по-прежнему должно оставаться тайной для Свиридова и подобных ему любителей выслужиться перед высоким начальством.

Решив не рисковать и не давать преступнику шанс забрать бутылку с минералкой из гримерной, Гуров тщательно заткнул ее плотно свернутой бумагой и положил в карман пальто. А затем, выйдя из гримерной Марии, отправился искать Турчинскую.

К величайшему удивлению сыщика, оказалось, что Светланы нет в театре! Не более получаса назад она беседовала с Гуровым, рассказывая ему о старушке, торгующей пирожками, а теперь попросту исчезла.

В итоге сыщик вынужден был отказаться от идеи срочно побеседовать со Светланой и решил все-таки выполнить свои первоначальные замыслы. А именно: попробовать в точности восстановить все события вчерашнего вечера, предшествовавшие убийству Левицкого.

Правда, в отсутствие главных действующих лиц – Марии и Турчинской – сделать это было довольно трудно, но у Гурова не было иного выбора. Ему нужно было с точностью до минуты установить перемещения все работников театра по подсобным помещениям. И начал сыщик с охранника, дежурившего на служебном входе вчера.

Вообще-то тот работал с напарником, и при любом другом раскладе Гурову едва ли удалось бы побеседовать с ним сегодня. Но график работы охраны был составлен так, что неделю один из них дежурил на служебном входе с утра до закрытия, а другой в это время отдыхал. Затем охранники менялись ролями.

Валерий Белов – «парень в камуфляже» – сидел за своим столиком у входа и сосредоточенно вчитывался в какой-то автолюбительский журнал. Услышав шаги Гурова, он закрыл свое «чтиво» и вопросительно посмотрел на подошедшего сыщика.

– Мне нужно задать тебе несколько вопросов, – проговорил Гуров, присаживаясь прямо на стол. – Ты весь вечер вчера не отлучался со своего места?

– Ну. А что? – Охранник был на удивление лаконичен. Гуров усмехнулся и посмотрел в сторону лестницы на второй этаж, которая с этого места прекрасно просматривалась.

– Как же ты мог не видеть, поднималась Мария на второй этаж или нет? – поинтересовался сыщик.

– А может, я отвернулся, чтобы в носу поковырять? – нагло ответил вопросом на вопрос Белов. – Или мне это не положено? И вообще, слезьте со стола. Мне с посторонними разговаривать запрещается.

– Как скажешь, – улыбнулся Гуров.

Он соскочил на пол и, сделав вид, что уходит, резко развернулся и поймал охранника за кисть руки, в которой тот держал скрученный в трубочку журнал. Белов сначала удивленно открыл рот, а потом попытался вырвать руку. Однако из этого ничего не получилось. Гуров легко выкрутил его накачанную кисть, загибая ее под неестественным углом. Журнал в руке охранника хрустнул и смялся, превратившись в бесформенный ком бумаги. А сам Белов сначала поморщился, а потом застонал и прекратил сопротивление.

– Отпустите, больно, – прошипел он.

– Мальчик, не нужно строить из себя самого умного, – отчеканил Гуров, наклоняясь почти вплотную к лицу охранника. – Я задаю тебе невинные вопросы, и если делаю это без ордера на арест, то подобное положение совсем не означает, что ты можешь не отвечать на них. Сейчас я отпущу твою руку, и мы попробуем начать все сначала. А я посмотрю, насколько ты хорошо меня понял…

Белов в ответ только кивнул, продолжая с выражением боли и ужаса смотреть на полковника милиции. Сыщик ехидно улыбнулся и медленно, словно нехотя, ослабил хватку. Охранник тут же начал растирать поврежденную кисть свободной рукой.

– Так почему ты не можешь сказать, видел Марию на лестнице или нет? – елейным голосом поинтересовался у него Гуров. – Только на этот раз вежливо и подробно.

– Я понял, – пробормотал охранник и только после этого решился поднять на сыщика взгляд. – Инструкцией мне строжайше запрещается отлучаться куда-либо со своего места в то время, когда на сцене идет представление. Даже в туалет. Вот я и молчал, потому что в начале третьего акта мне приспичило…

– Как, и тебе тоже? – удивился Гуров.

Сыщик едва сдержал смех. А охранник с удивлением смотрел на развеселившегося полковника.

– А кто еще туда ходил? – удивленно спросил он.

– Не важно, – ответил сыщик и вмиг стал серьезным. – В любое другое время за твои недомолвки я бы голову тебе оторвал, но сейчас можешь жить спокойно. Скажи, а когда наверх поднялся Левицкий? И кто вообще побывал на втором этаже вчера вечером?

– Да много кто там был, – пожал плечами Белов. – Замдиректора поднимался, сам Воронцов, Света Турчинская, уборщица, тетя Маша, да и еще несколько человек. А Левицкий ушел на второй этаж в антракте между вторым и третьим актом. После этого наверх многие бегали. Я не слишком за этим следил, поскольку пришлось от служебного входа парочку особо рьяных поклонников Строевой прогонять. Но как только спектакль продолжился, на второй уже никто не поднимался. Если не считать уборщицу.

– Воронцов в антракте поднимался наверх? – задал новый вопрос Гуров.

– Да. Минуты за три до Левицкого, – кивнул головой охранник, почему-то покосившись на побаливающую руку. – Как он спускался вниз, я не видел. Наверное, как раз в это время фанатов выгонял.

– А что у вас тут за старушка с пирожками ходит? – После рассказа о Воронцове в душе сыщика зазвенела торжествующая струна, но он постарался скрыть свою радость и перевел разговор на другую тему.

– Так вы и о ней знаете? – удивился Белов. – Душевная старушка. И пирожки у нее вкусные.

– Когда она вчера ушла? – поинтересовался Гуров.

– Да, наверное, за минуту до того, как тетя Маша с дикими криками сверху прибежала, – пожал плечами охранник. – А вам она зачем?

– Вопросы будешь бабушке задавать, – фыркнул Гуров. – Ладно. Служи дальше. Спасибо за информацию. Родина тебя не забудет!..

Сыщик отошел от стола охранника и вышел в коридор, по обеим сторонам которого располагались гримерные артистов. Кое-какая версия убийства у Гурова уже сложилась. И хотя она была далека от совершенства, но подобный результат поисков был намного лучше того абсолютного нуля, который сыщик имел рано утром.

Судя по тому, что он узнал, директор театра не мог не попасть под подозрение. И о пропаже револьвера он сообщил с опозданием, и сломанного замка не заметил. Да и хранил оружие будто специально так, чтобы его было легче украсть. К тому же и находился на втором этаже почти одновременно с Левицким.

Конечно, всего этого было слишком мало для предъявления обвинения. В первую очередь потому, что у директора вроде не было мотива для убийства худрука. Та ссора, о которой рассказал сыщику Парфенов, в счет не идет. Поскольку это были обычные театральные будни. И если за каждый конфликт во время постановки пьесы руководители театров будут «мочить» друг друга, то скоро это искусство совершенно вымрет.

Смущал Гурова и тот факт, что в любой информации, полученной им сегодня, всегда фигурировала Турчинская. И Марии она «особую» минералку принесла, и на второй этаж в антракте поднималась, и обо всех конфликтах в театре слышала и знала. Причем рассказывала о них так, будто сама была непосредственным свидетелем ссор.

Вдобавок эта вездесущая проныра, входя в любую гримерную, и пистолет могла легко подменить. В общем, Турчинская вполне подходила на роль подозреваемой. Если бы не одно «но» – она была занята на сцене во время третьего акта.

«А кто сказал, что Левицкого убили именно тогда, а не в антракте? – спросил сам себя Гуров. – Заключения патологоанатомов о времени смерти всегда приблизительны. А о том, что Левицкого видели прямо перед началом третьего акта, никто не говорил!..»

Сыщик решил не торопиться с выводами относительно возможной причастности к смерти худрука кого бы то ни было. Картина вчерашнего вечера была восстановлена далеко не полностью, но контуры ее вырисовывались довольно четко.

Было очевидно, что преступник (или преступница) готовился к убийству заранее и тщательно все спланировал. Сначала он выбрал человека, находящегося в серьезном конфликте с Левицким. Затем неизвестный убийца подменил во время репетиции бутафорский револьвер на боевой. После чего подсыпал Строевой какого-то мочегонного средства в бутылку с минералкой. И лишь тогда мог спокойно выполнить задуманное преступление. Но он не учел одного – того, что за дело возьмется Гуров!

Именно этот факт и указывал на то, что Мария в качестве «подставы» была выбрана совершенно случайно. В противном случае преступник должен был все выяснить не только о ее привычках, но и о характере ее мужа, прежде чем начинать задуманную операцию. И тогда от бутылки с минералкой он непременно попытался бы избавиться!

А ведь еще существовал и пистолет. Зная, когда проводились репетиции, сыщику не составит никакого труда выяснить, в какой именно день Строевой сунули в руку боевое оружие. А там и до преступника рукой подать.

«Хотя нет!» – оборвал себя Гуров и задумался.

Он попытался просчитать, какова вероятность того, что боевое оружие, добытое в музее с таким трудом, могли спокойно доверить актерам во время репетиций. Вспомнив о небрежности Воронцова при хранении револьвера, сыщик понял, что выяснить это самостоятельно вряд ли получится.

Он уже хотел вернуться к директору и получить от него нужную информацию, но тут увидел Бельцева, спускающегося по лестнице. Гуров мгновенно вспомнил, что именно этот человек, решивший попробовать себя в роли помощника режиссера, и предложил этот трюк с выстрелом в зрительный зал. К тому же Бельцев сам вел множество репетиций и должен быть в курсе того, когда и как в них использовался боевой револьвер. Гуров окликнул заместителя директора театра и поспешил его догнать.

– Игорь Станиславович, мне хотелось бы поговорить с вами, – ответил он на рукопожатие Бельцева.

– Конечно, Лев Иванович, – сразу согласился зам. – Поднимемся ко мне в кабинет?

Гуров отрицательно покачал головой.

– Мне бы не хотелось, – ответил он и, увидев недоумение в глазах Бельцева, пояснил: – С минуты на минуту сюда приедет группа экспертов из милиции и еще кое-кто, с кем бы мне пока встречаться не хотелось. Не буду вдаваться в подробности. Это не более чем служебные неурядицы. Давайте лучше пройдем в гримерную Марии и спокойно там поговорим.

– Как скажете, – пожал плечами зам и решительно зашагал прямо по коридору.

В отличие от Воронцова Бельцев даже не попытался предложить сыщику идти впереди него. Зам вел себя как хозяин дома, показывающий дорогу гостю. Пусть и не слишком желанному, но крайне сейчас необходимому.

Из Бельцева просто исходила уверенность в себе. Гуров видел, что главный хозяйственник театра изо всех сил пытается выбросить из головы мысли о смерти Левицкого и пытается наладить нормальную работу театра.

Примерно подобного поведения Гуров и ждал в данной ситуации от абсолютно невиновного человека. Уверенность Бельцева и его готовность отвечать на вопросы понравились сыщику, и он невольно почувствовал доверие к этому человеку.

– Проходите, пожалуйста. – Бельцев распахнул дверь гримерной Марии и сделал широкий жест рукой. – Здесь, если можно так сказать, уже ваша вотчина. Вы и распоряжайтесь. Кстати, я совсем закрутился в этом бардаке и забыл вам сказать, что возмущен подозрениями майора Свиридова в отношении вашей жены. Я знаю госпожу Строеву уже довольно давно и могу с полной уверенностью заявить, что она на убийство не способна!

– Спасибо, – улыбнулся сыщик. – Я непременно передам Марии, что вы верите в нее. А теперь присаживайтесь. Я слышал, именно вы были инициатором введения некоторых новшеств в классическую пьесу Булгакова.

– Да, – коротко ответил замдиректора. – Я впервые пробовал себя в роли помощника режиссера. К сожалению, с Левицким этого не получилось.

– Вы обижены на него? – поинтересовался Гуров.

– Если скажу, что нет, то солгу, – Бельцев говорил отрывисто и резко, словно отдавал армейские команды. – На господина Левицкого мало кто не обижался. Пожалуй, только наш реквизитор Парфенов. И то только потому, что старательно обходил худрука стороной.

– Я знаю об этом, – кивнул головой сыщик и спросил без всякого перехода: – Скажите, это вам пришла в голову идея стрелять во время спектакля в зрительный зал холостыми патронами?

– Это было бы здорово! – вздохнул Бельцев. – Представьте, каково было бы зрителям не только видеть направленное на себя оружие во время гневной реплики «Который из вас Троцкий?», но и тут же услышать выстрел?! Жаль, что идею запороли.

– А почему вы уверены, что идея удалась бы? – хмыкнул сыщик. – Вы когда-нибудь пробовали воплотить ее в жизнь? Например, во время репетиции?

– Нет. Воронцов не разрешил, – отрицательно покачал головой Бельцев. – Владимир Владимирович очень ответственный человек. А когда он с таким трудом выбил в Музее революции револьвер, то берег его как зеницу ока. Никому не давал.

– Странно это слышать, – удивился Гуров.

– Вы имеете в виду пропажу пистолета? – поинтересовался Бельцев и, увидев настороженный взгляд сыщика, тут же пояснил: – Владимир Владимирович мне только что рассказал об этом. И, если честно, я очень удивлен. Как-то по-дурацки все это выглядит.

Сыщик посчитал, что еще не пришло время разговора о Воронцове, и постарался перевести разговор на другую тему.

– Скажите, Игорь Станиславович, а почему именно вас Левицкий попросил передать Марии, что ждет ее у себя в кабинете, – спросил Гуров.

– Не знаю, – пожал плечами Бельцев. – Наверное, просто потому, что, когда у него созрела эта мысль, кроме меня, никого рядом не оказалось.

– Где это произошло? – Сыщик пристально посмотрел на зама. Тот оставался совершенно спокойным.

– Перед лестницей на второй этаж, – ответил Бельцев. – Я спускался сверху, а Левицкий как раз собирался подняться. Я выслушал его просьбу, посоветовал худруку не совершать опрометчивых поступков, а затем направился искать Владимира Владимировича.

– Зачем? – Гуров удивленно вскинул брови.

– Видите ли, Лев Иванович, мы с Владимиром Владимировичем Воронцовым работаем довольно давно, и между нами установились весьма теплые отношения. – Впервые с момента начала беседы Бельцев отказался от казенного тона в разговоре с сыщиком. В его голосе зазвучали очень теплые нотки, и Гурову на миг показалось, что директора и его зама связывает нечто большее, чем дружба. Он удивленно прислушался к интонациям Бельцева, а тот продолжал: – Между нами нет таких строго казенных отношений, как между начальником и подчиненным. И если у него в кабинете звонит телефон, а внутри никого нет, я не пройду спокойно мимо, как это сделали бы многие, а подойду и сниму трубку.

– Значит, когда заканчивался второй акт, Воронцова позвали к телефону? – слегка склонив голову набок, поинтересовался сыщик.

– Именно, – поддакнул Бельцев. – Звонила какая-то женщина. Голос у нее был очень приятный, но крайне взволнованный. Она сначала спутала меня с Владимиром Владимировичем, так как назвала Володей. А затем попросила срочно позвать к телефону «господина Воронцова». Что я и поспешил выполнить.

– И, спускаясь с лестницы, столкнулись с Левицким, – закончил за него Гуров.

– Да. – Тон зама вмиг стал сухим и казенным. Будто одно упоминание о покойнике заставляло его вспоминать о множестве проблем, возникших в театре после смерти Левицкого.

– Вы рассказали директору о звонке? – сдержав улыбку, поинтересовался сыщик.

– Конечно, – кивнул головой Бельцев. – Владимир Владимирович как раз что-то обсуждал с Турчинской, когда я подошел. Сначала я сказал ему о звонке, а потом попросил Свету передать госпоже Строевой просьбу худрука.

– Значит, вы утверждаете, что Воронцов поднялся на второй этаж через несколько минут после Левицкого? – насторожился сыщик.

– Нет, не утверждаю. Я лишь сказал ему о звонке и больше Владимира Владимировича не видел до того самого момента, когда был обнаружен труп, – покачал головой Бельцев, и Гурову на миг показалось, что он пытается выгородить своего начальника. Однако через минуту он понял, что ошибался.

– В каких отношениях были Воронцов и худрук? – Сыщик решил, что пора перевести беседу в новое русло.

– Наверное, мне не следовало бы этого говорить, но шила в мешке не утаишь, – горестно вздохнул Бельцев. – Все равно кто-нибудь из работников театра скажет вам об этом. И тогда вы поинтересуетесь, почему именно я скрыл некоторые факты…

– Стоп! – Гуров резким жестом остановил стенания зама. – А теперь все сначала и короче.

Бельцев вздохнул и с болью в глазах посмотрел на сыщика.

– Левицкий шантажировал Воронцова, – проговорил он, и Гуров от удивления едва не прикусил язык…

## ГЛАВА ШЕСТАЯ

Узнав от Станислава о результатах экспертизы волос, найденных под ногтями убитого, Гуров поспешил покинуть театр. Впрочем, он все равно собирался уехать оттуда. Хотя бы для того, чтобы проанализировать полученную за день информацию.

Подробности отношений Воронцова и Левицкого, о которых сыщик непрестанно думал по дороге в главк, оказались просто ошеломительными. Поначалу все это напоминало досужий вымысел, но Гуров почти сразу после того, как услышал о шантаже от Бельцева, получил подтверждение этой истории из уст самого Воронцова.

По словам заместителя директора театра, Левицкий оказался в должности художественного руководителя довольно-таки неожиданно. На это вакантное место все прочили одного очень известного в прошлом актера театра и кино. И вопрос о его назначении был уже практически решен, когда Воронцов неожиданно заявил о новом кандидате. Причем сделал это в такой категоричной форме, что все поняли, на чьей он стороне.

Так Левицкий оказался в театре. Первое время возгласы недоумения по поводу его назначения на должность не стихали ни на минуту, а затем все успокоились. И в первую очередь потому, что Левицкий проявил себя крайне тактичным и отзывчивым человеком. И при этом неплохим руководителем. Вопросы о правильности выбора Воронцова отпали сами собой. Все были удивлены дальновидностью директора театра, взявшего на очень ответственную должность малоизвестного человека.

Но идиллия продолжалась недолго! Каким-то невероятным образом Левицкий принялся прибирать к своим рукам всю власть в театре. И вскоре обнаглел настолько, что стал считать свое мнение единственно верным. Поначалу Воронцов пытался осаживать нового худрука. Но после нескольких публичных скандалов и он опустил руки.

Многие считали, что Воронцов, как тактичный человек, просто делает вид на людях, что соглашается с мнением худрука. А затем у себя в кабинете устраивает Левицкому настоящий разгон. Однако Бельцев знал, что это не так. Он видел истинное положение дел на совещаниях руководящего состава театра, куда заместителя Воронцова частенько приглашали со всевозможными докладами.

Собственно говоря, театром монопольно правил директор. Руководящий совет при нем был номинальным органом. В этот совет, кроме самого директора, входили только художественный руководитель и представитель Министерства культуры.

Но если второй мог еще как-то считаться его полноправным членом, поскольку отвечал за репертуар, состав труппы и был обязан заменить директора в случае его болезни, то представитель министерства пользовался лишь правом совещательного голоса и никакой роли в совете не играл. Все его функции сводились к тому, чтобы обеспечить театру мизерные государственные субсидии и налоговые льготы.

На заседаниях совета представитель министерства появлялся редко. Бельцев полагал, что причиной подобной инертности государственного чиновника была личная финансовая заинтересованность в невмешательстве в театральные дела, но доказать этого зам, естественно, не мог.

Такое положение дел в театре существовало до тех пор, пока не появился Левицкий. Он решил изменить существующий порядок правления и отвоевать себе больше полномочий. Воронцов попытался воспротивиться, но тогда Левицкий упомянул о каких-то материалах, о которых не должен забывать директор. И Воронцов сник.

– Представитель министерства первое время на подобные выпады никак не реагировал, а потом и вовсе перестал бывать на советах руководства, – закончил свой рассказ Бельцев. – В чем тут причина, я не знаю. Может быть, Левицкий шантажировал и его. Но, как бы то ни было, перед своей смертью худрук добился того, что его уравняли в правах с директором. И еще неизвестно, куда бы он зашел дальше, если бы не погиб!

– Странно, что именно вы мне такое рассказываете, – усмехнулся Гуров. – В начале нашей беседы мне показалось, что вы испытываете к Воронцову теплые, дружеские чувства. А теперь, получается, помогаете ему утонуть?

– Жаль, что в ваших глазах все выглядит именно так, но у меня нет иного выбора, – развел руками Бельцев. – За несколько дней до смерти Левицкий стал особенно несдержан и несколько раз намекал на эти никому не ведомые материалы прилюдно. Нужно быть глупцом, чтобы не сделать из этого выводов о шантаже. И удивительно, что вам никто еще ничего не рассказал об отношениях Воронцова и покойника Левицкого. Если честно, я думал, что вы именно по этому поводу и хотели со мной поговорить.

– А что это за материалы такие? – поинтересовался Гуров, даже не пытаясь придать голосу интонацию безразличия.

– Если бы я знал, – сокрушенно вздохнул Бельцев. – Я и слышал-то только одни намеки. Причем не чаще, чем любой рядовой работник театра. Разве что узнал о шантаже раньше. Хотя я и не утверждаю, что это был шантаж. Может быть, между Воронцовым и Левицким просто существовали некоторые отношения, не слишком привычные для русского человека. Если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, – усмехнулся Гуров, вспомнив, что несколько минут назад подумал то же самое об отношениях между Воронцовым и Бельцевым.

Сыщик не стал больше задерживаться в гримерной и поднялся наверх к директору театра. Группа экспертов уже к тому времени закончила свою работу и уехала назад в главк. Поэтому Воронцов сидел в кабинете один и очень удивился повторному визиту Гурова.

На вопрос сыщика о возможности существования шантажа в отношениях директора и худрука, заданный прямо с порога и в лоб, Воронцов, побледнев, твердо ответил, что ничего подобного не было Гуров попытался надавить на него, но директор стоял на своем.

– Владимир Владимирович, кого вы пытаетесь обмануть? – устало поинтересовался сыщик. – Поверьте, я не меньший профессионал в своем деле, чем вы в своем. И если вы с первого взгляда можете закричать актеру, как Станиславский, «не верю», то и я сразу вижу, когда человек от меня что-то скрывает. Вы же сами себя топите! Это моя последняя попытка убедить вас в необходимости откровенного разговора. После этого шансов на чистосердечное признание у вас не будет. Если вдруг вы окажетесь виноваты в смерти Левицкого, я уничтожу вас. Хотя бы потому, что вы посмели подставить Марию…

– Вы несете чушь, товарищ полковник! – хлопнув ладонью по столу, перебил его Воронцов.

Гурова этот жест не разозлил, а заставил засмеяться. Директор осознал всю глупость своего поступка и потупился. Продолжил разговор он уже более спокойным тоном, но от своей позиции не отказался.

– Повторяю вам, Лев Иванович, что Левицкий никогда и ничем не шантажировал меня, – едва сдерживая дрожь в голосе, проговорил Воронцов. – Ваши подозрения беспочвенны, а утверждения ваших осведомителей необоснованны. Я не убивал Левицкого хотя бы потому, что у меня нет ни одной причины для того, чтобы сделать это.

– А где вы были в момент убийства? – задал новый вопрос сыщик.

– Здесь, в своем кабинете. – В голосе директора все же было больше раздражения, чем испуга. – Господин Бельцев сказал мне, что меня просит к телефону жена. Когда я поднялся наверх, в трубке были слышны лишь короткие гудки. Я решил, что связь оборвалась, и сам позвонил супруге. Она сказала, что не звонила мне, и я был удивлен. А когда вышел в коридор после разговора с ней, то увидел суету около кабинета Левицкого и узнал, что его убили.

– И вы не слышали выстрела, находясь в шести метрах от места преступления? – недоверчиво поинтересовался Гуров.

– Видите ли, Лев Иванович, в театре очень часто бывает слишком шумно, и это мешает мне сосредоточиться, – вновь обретая уверенность в себе, ответил Воронцов. – Именно поэтому я оборудовал свой кабинет прекрасной американской звукоизоляцией. И теперь ничего не услышу, даже если у меня в приемной выстрелит пушка. Можете проверить!

– Непременно! И пусть будет так, как вы сказали, – ответил Гуров и попрощался с директором театра. – И я буду очень рад, если хотя бы часть ваших слов окажется правдой!..

После этого Гуров уехал из театра, пытаясь привести полученную информацию к какому-то общему знаменателю. Итак, факты были таковы.

В третьем акте пьесы Булгакова «Белая гвардия» происходила полная смена декораций и действующих лиц. Именно поэтому антракт между вторым и третьим актом был достаточно велик. Примерно минут пятнадцать.

В это время за кулисами театра была жуткая суета. И на то, что Левицкий поднялся наверх, обратили внимание только охранник, Бельцев и Турчинская. Первые двое видели, как прошел на второй этаж Воронцов, но не придали этому большого значения.

«Первый звонок!»

Затем антракт закончился. Кто-то из актеров закрылся в своих гримерных, поглощая пирожки бродячей торговки, а кое-кто, как Артем Игнатьев, прошел за кулисы, понаблюдать за игрой коллег по актерскому цеху. Коридор опустел, и поэтому любое передвижение по нему бросалось в глаза. Поэтому Марию и заметили, как и рассчитывал убийца. А Воронцов признался сам, что в это время находился наверху, разговаривая с женой.

«Второй звоночек!»

Затем он умудрился не заметить, что оружие, из которого убили Левицкого, как две капли воды похоже на его собственное. А когда понял это, то поддался на уговоры жены и дождался утра, чтобы проверить свои опасения и убедиться, что револьвер из его сейфа украден. А тут еще скандалы с Левицким, сутью которых, возможно, был шантаж!

«Третий, четвертый, пятый, шестой…»

Список косвенных улик, указывающих на возможную причастность директора театра к убийству Левицкого, можно было бы и продолжить. Но Гуров не собирался гадать на кофейной гуще.

С тем же самым успехом можно было подозревать в убийстве и его жену, и ее подругу Светлану Турчинскую. Ведь именно она принесла в гримерную Марии бутылку со спецминералкой. Хотя и тут могло оказаться, что эту воду Турчинской подсунул кто-нибудь другой.

Гуров понимал, что можно вконец погрязнуть в мелких деталях. Но, по крайней мере, две ниточки были в его руках – бутылка с минералкой и пожилая торговка пирожками.

Первая должна была непременно вывести сыщика на след преступника. Эта ниточка была очень тонкой и могла в любой момент оборваться. Но Гурову приходилось вытаскивать и более безнадежные дела.

А старушка могла помочь в другом. Сыщик все еще не имел ни малейшего представления о том, кто заходил в гримерную Марии перед ее появлением в театре и мог срезать со сценического костюма пуговицу. Судя по утверждению Турчинской и охранника, бабка в это время была уже в театре и зорко высматривала в коридоре, кому всучить свои кулинарные шедевры. Она должна была видеть, кто входил в гримерную Строевой. И Гуров просто обязан был заставить ее вспомнить это!

Но со старушкой можно будет поговорить только поздно вечером. А пока перед сыщиком стояли две задачи: отдать бутылку с минеральной водой на экспертизу, чтобы узнать, чем именно преступник начинил ее, и постараться выяснить, каким материалом на Воронцова располагал покойный Левицкий. Это тоже могло быть ключом ко всему делу!

* * *

– Показывай, что нарыл, – пробормотал Орлов, кивая на стул рядом.

– Да что показывать-то? Тут и самому мало, – загундосил Станислав, и генерал от удивления потерял дар речи. – Сами знаете, сейчас времена какие. Люди и мусор-то перестали выкидывать. Все в дело идет. Даже на пищевых отходах теперь пенициллиновый грибок от простуды выращивать научились.

– Ты что, опять паясничаешь? – удивленно спросил Орлов, глядя на Крячко снизу вверх.

– Никак нет! – рявкнул Станислав. – Просто немного замечтался о вольной жизни.

– Тьфу на тебя! – сердито фыркнул генерал. – Сядь, говорю, клоун, и докладывай.

Крячко глубоко вздохнул, обреченно пожал плечами и опустился на стул рядом с Орловым. Ни слова не говоря, Станислав выложил перед генералом лист компьютерной распечатки, на котором значились только три фамилии. Орлов удивленно вскинул брови, увидев такое безобразие. Но прежде чем он успел возмутиться, Крячко довольно подробно доложил о проделанной работе и о своих выводах. Генерал слушал его, ни разу не перебив, и с каждым словом все больше и больше мрачнел. А когда Станислав закончил свой доклад, он со злостью стукнул ладонью по столешнице.

– Так мы Левке ничем и помочь не можем, что ли?!

– Ну почему? – пожал плечами Крячко. – Шансы еще есть. Хотя и мизерные.

Станислав принялся выкладывать свои соображения по поводу возможных сообщников у подозреваемых. Из его слов получалось, что человек, ненавидящий Гурова и все, что с ним связано, несколько лет вынашивал планы мести, тщательно наблюдая за жизнью сыщика со стороны. А для того чтобы не упускать из виду и жену Гурова, преступник мог втереться в доверие к какому-нибудь работнику театра и получать от него подробную информацию обо всем, что там происходит.

Продумав свой план до мелочей, он затем для его осуществления нанял человека из своего круга. Или, может быть, задействовал какого-нибудь кровного кореша или родственника.

– Теперь я хочу проверить, нет ли у кого из троих подозреваемых знакомых среди работников театра, – закончил свой рассказ Крячко. – Если в отношении кого-нибудь результат будет положительным, то я о-очень серьезно за этого человечка возьмусь…

– А если нет? – перебил его генерал.

– А я тебе не господь бог, чтобы заранее знать все ответы, – огрызнулся Станислав. – Если дело не выгорит, то будем искать другие ходы.

– А меня к тому времени уже с потрохами съедят, – махнул рукой Орлов. – Газеты, смотри, что вытворяют! Словно взбесились все. Из-за них меня самого замминистра едва под арест не отправил в связи с тем, что Мария до сих пор на свободе. Хорошо, что хоть одно солидное издание умудрилось Леву разыскать и интервью от него добиться. Не знаю, правда, как им это удалось, но эта статейка сработала. Только благодаря ей мне удалось убедить начальство, что все необходимые на данный момент меры уже приняты.

– Может, перестанешь плакаться? – Крячко наконец не выдержал бормотания генерала. – У тебя работа такая, от начальства нас отмазывать и под ногами не путаться!..

– Ты как со мной разговариваешь? Что это значит: «под ногами не путаться»? Белены объелся, полковник?! – взбесился после этой фразы Орлов. – Много себе позволять стали!..

Крячко понял, что действительно переборщил. Все-таки он не Гуров. А что позволено Юпитеру, то не позволено быку!

– Извини, Петр, я немного погорячился, – примирительно протянул он. – Просто нервы с этим делом ни к черту стали!

– Погорячился он, нервы шалят. Пустырник попей. Помогает, – буркнул генерал, но было очевидно, что извинения Станислава успокоили его. – Еще предложения есть?

Крячко ничего не ответил. Он только отрицательно покачал головой и зачем-то принялся скатывать в трубочку листок, на котором были написаны имена трех возможных врагов Гурова. Генерал тоже молчал, и на некоторое время в кабинете стало слышно, как стрекочет в приемной факс, принимая от кого-то сообщение.

– А что, если все на самом деле куда проще? – неожиданно встрепенулся генерал, который до этого, казалось, уснул в своем кресле. – Чем перед убийством Левицкого занимался Лева?

– Да ерундой какой-то, – пожал плечами Станислав. – Ты же сам сунул ему двух «глухарей». А он откопал, что они как-то связаны с квартирными махинациями.

– Ни хрена себе «ерунда»! – возмутился Орлов и, достав из стола маленькую жестяную коробочку с монпансье, кинул один леденец в рот. – Ну-ка, Стас, прикинь. А не могли убить Левицкого в связи с последним расследованием Гурова?

– Ты хочешь сказать, что Лева влез слишком глубоко и его решили устранить таким виртуозным способом? – Крячко недоверчиво покачал головой. – Вряд ли. Во-первых, проще было бы Леву пристрелить…

– Типун тебе на язык! – рявкнул суеверный Орлов, но Станислав не обратил на него внимания.

– Во-вторых, Левка только взялся за дело и глубоко влезть не успел, – продолжил он. – Ну и, в-третьих, только полный идиот решит, что подстава Марии заставит Гурова отказаться от расследования какого-нибудь дела.

– А то я без тебя этого не знаю, – проворчал генерал. – Но ты забываешь, что квартирным махинаторам, возможно, необходимо время, чтобы замести следы. А с убийством Левицкого Лева теперь о них надолго забудет. Слишком темное дело!.. В общем, проработай и этот вариант.

– Ладно, – пожал плечами Станислав. – Только после того, как проверю своих подозреваемых. Эта версия более вероятна.

– Согласен, – кивнул Орлов и замолчал.

Пару минут оба снова сидели в тишине. Генерал видел, что Крячко хочет о чем-то его спросить, но почему-то не решается. Некоторое время Орлов терпеливо ждал, надеясь, что Станислав все-таки задаст мучивший его вопрос. Но обычно беспардонный Крячко сейчас почему-то не решался заговорить и лишь молча покусывал губы.

– Как там Левка говорит? – усмехнулся генерал, решив ему помочь. – Не разбегайся, ныряй?

– Не разбегайся, прыгай! – поправил Станислав. – Гуров эту фразу уже, наверное, не менее сотни тысяч раз повторял. Даже мороженая треска могла бы запомнить!

– Ишь, какой умник тут выискался, – фыркнул Орлов. – Раз такой головастый, что сидишь молча и не знаешь, что сказать? Спрашивай чего хочешь!

– Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство! – скорчил рожу Крячко, а затем резко сменил тон: – Петр, ты кого вместо Свиридова хочешь на дело поставить?

– А тебя чего это так волнует? – удивился генерал. – Ты и так ведешь расследование. Какая разница, кто официально будет на нем числиться?

– Большая! – твердо ответил Станислав и посмотрел Орлову в глаза. – Петр, мы с тобой здорово перед Левой провинились со своими подозрениями. Он, конечно, мужик умный и сам поймет, что иначе мы просто не могли поступить. Но не знаю, как тебя, а меня заела совесть! Я хочу официально быть назначенным на это дело. И если уж выйдет указ прокурора об аресте Марии, то сделать все, чтобы не дать его выполнить. Если ты меня оформишь приказом, то мимо меня это постановление не пройдет. И, уж если придется, я готов отвечать перед судом за его невыполнение. И это самое малое, чем я сейчас могу искупить свою вину перед Левкой!..

– Может, перестанешь плакаться? – передразнивая Крячко, прогундосил генерал. – Нет, Стас, ничего не получится. Да ты и сам знаешь, что нам не удастся доказать твою незаинтересованность в этом деле. С Левы сейчас подозрения сняты, но это не значит, что я могу назначать на расследование этого убийства его друга.

– И кого ты хочешь поставить? – раздосадованно спросил Станислав, вынужденный согласиться с доводами Орлова.

– Да хоть того же Сашку Веселова, – пожал плечами генерал. – Он парень смышленый. К тому же Гурова почитает едва ли не больше, чем родного отца. Думаю, он дров, как Свиридов, не наломает!

– Ты думаешь, тебе кто-нибудь позволит поставить какого-то капитана на раскрытие такого громкого дела? – недоверчиво поинтересовался Крячко.

– А кто мне может помешать? – грозно рявкнул Орлов. – Тут моя вотчина. Кого хочу, того на расследование и ставлю!

– Ох, твоими устами да мед бы пить, – пробормотал в ответ Крячко.

* * *

У дверей главка Гурова, приехавшего отдать минералку на экспертизу, уже ждали. Сыщик не сразу обратил внимание на девушку в мешковатой куртке и облегающих джинсах, устремившуюся ему наперерез. Да и не мог он мгновенно на нее отреагировать, потому что никогда не видел Анну Игнатьеву в лицо.

– Лев Иванович, подождите минуту. – А вот голос журналистки сыщик сразу узнал и не остановился. – Да подождите вы, ради бога! – почти с отчаянием в голосе крикнула Игнатьева. – Мне нужно с вами поговорить.

– И что же вы теперь от меня хотите? – хмыкнул Гуров, замедлив шаг. – Подробностей наших с супругой сексуальных отношений? Или рассказа о том, как я натаскивал ее в киллерском ремесле?

– Да нет! – резко махнула рукой журналистка, поравнявшись с сыщиком. – Я хочу сказать, что произошло недоразумение. Вы неверно обвинили Свиридова в передаче мне информации…

– Я обвинил? – театрально удивился Гуров. – Впервые об этом слышу.

– Ну, не вы, ваше начальство, – вновь махнула рукой Игнатьева. – Информацию об убийстве Левицкого и некоторые подробности расследования я узнала от своего источника в театре, где работал погибший.

– Вот как? – Сыщик уже распахнул дверь в главк, но задержался на пороге. – И какое имя у этого источника?

– Я не могу вам этого сказать, – тяжело вздохнула журналистка. – Но заверяю вас…

– Вот когда сможете указать на конкретного человека, который передал вам сведения, – перебил ее Гуров, – тогда мы, может быть, и поговорим!

Сыщик сделал шаг вперед и захлопнул дверь прямо перед носом обескураженной и расстроенной девушки. В первое мгновение разговора он удивился тому, что Игнатьева вступилась за майора, но тут же забыл об этой мысли – навстречу ему спускался по лестнице Крячко.

– Лева, эксперты уже обработали данные с сейфа Воронцова и ящика стола, – торопливо проговорил он, и в голосе Станислава прозвучала такая досада, что Гуров вмиг насторожился.

– И что там интересного? – спросил он, стараясь оставаться спокойным.

– На самом сейфе ничего, кроме пальчиков самого Воронцова, нет, – ответил Крячко. – А вот с ящиком стола у нас проблема. Там есть один пальчик Марии!

– Это ничего не доказывает. – Гурову показалось, что Станислав вновь подозревает его жену, и сразу ощетинился.

– А я ее и не обвиняю, – поспешил добавить Станислав к сказанному. – Но представь, как к этому отнесется прокурор. Он страшно горит желанием получить повышение и готов превратить это дело в настоящее шоу.

– И что? – С лица Гурова не исчезло каменное выражение. Крячко вздохнул.

– Лева, сегодня Петру удалось задержать постановление об аресте Марии. Но прокурор для себя уже все решил, – терпеливо проговорил он. – Он считает, что собранных улик вполне достаточно для того, чтобы выписать ордер. А когда завтра получит отчеты о сегодняшней дактилоскопической экспертизе, то Марию от ареста спасет только чудо. Нужно срочно что-нибудь предпринять!

Неожиданно Гуров улыбнулся. Он понял, что Станислав искренне верит в невиновность его жены и очень хочет помочь ей выпутаться из всей этой грязи. Обида на друга куда-то исчезла, и вместо нее пришло облегчение. Гуров и Крячко снова были вместе!

– За Марию не волнуйся. Она в безопасности, – успокоил друга сыщик. – Кого Петр поставил на расследование этого дела?

– Сашку Веселова, – коротко ответил Крячко. – Он ждет тебя у нас в кабинете.

Гуров попросил Станислава подняться туда же, а сам отправился к экспертам и отдал им бутылку с минеральной водой, попросив сделать анализ состава жидкости как можно быстрее. И лишь после этого сыщик поднялся в кабинет, где его ждали Крячко и Веселов.

У сыщика было слишком мало времени, чтобы посвящать друзей во все подробности собранной с раннего утра информации. Гуров лишь кратко ознакомил их с некоторыми фактами и попросил капитана заняться старушкой, торгующей пирожками.

– Саша, постарайся заставить ее вспомнить, кто именно заходил в гримерную Марии перед представлением, – попросил Веселова сыщик. – Она должна была это видеть. И поскольку торгует в театре уже довольно давно, многих работников наверняка знает в лицо. Как и должна иметь представление о том, где чья гримерная находится.

– Понял, – кивнул капитан, делая пометки в своем блокноте.

Александру Веселову было чуть больше тридцати лет. Звезд с неба он пока не хватал, но исполнителем был прекрасным. Помимо скрупулезности в проведении расследования и хорошей хватки, у него, несомненно, был подлинный нюх сыщика. И эти качества позволяли надеяться, что из Веселова со временем получится настоящий профессионал.

Александр считал полковника своим учителем, уважал его и восхищался им. С детства сохранивший любовь к детективным романам, несмотря на расхожее представление о нелюбви оперативников к подобной литературе, Веселов не переставал для себя сравнивать полковника с Шерлоком Холмсом.

– А что дальше? – спросил капитан, когда Гуров сделал короткую паузу. – Что мне делать после того, как я поговорю со старухой?

– Навяжись к ней на ужин. Пирожков на халяву пожрешь, – буркнул Крячко и, поймав недовольный взгляд Гурова, пожал плечами и замолчал.

– Скорее всего бабка назовет тебе несколько имен, – предположил сыщик, повернувшись к Веселову. – Убийца хитер и не мог не придумать себе прикрытия. Так что после разговора со старухой сам ничего не предпринимай. Свяжись со мной и расскажи, что узнал. А там видно будет. Кстати, тебе пора ехать, – добавил сыщик, посмотрев на часы. – Бабка уже должна быть в театре.

– Понял, – кивнул капитан и, захлопнув блокнот, торопливо вышел из кабинета. Гуров несколько секунд смотрел ему вслед, а затем обернулся к Станиславу.

– А ты чем занимаешься, бездельник? – спросил он у Крячко.

– Твою задницу прикрываю, – усмехнулся Станислав и рассказал о том, что они с генералом придумали.

Рассказ у Крячко получился довольно длинным, но Гуров дослушал его до конца. Пытаясь найти улики, оправдывающие Марию, сыщик в своих подозрениях сосредоточился только на работниках театра и как-то упустил из виду, что убийство Левицкого могли подстроить и другие люди.

– Неплохо вы придумали. Мне это почему-то и в голову не пришло, – признался сыщик, когда Станислав закончил рассказ. – Идея хорошая. Продолжай ее отрабатывать. Правда, вот насчет «Гранита» я что-то сомневаюсь…

Гуров сказал об этом и, задумавшись, замолчал. На секунду сыщику показалось, что название фирмы, торгующей недвижимостью и пытавшейся переоборудовать по-новому обветшавшую «хрущевку», связано с театром чем-то еще, кроме интереса к соседнему с ним дому. Но как ни старался Гуров понять, почему его посетила эта мысль, так и не смог.

– Ты чего застыл? – Крячко удивленно наблюдал за другом. – Опять божественное озарение посетило? Кто был в этот раз? Апостол Павел или кающаяся Мария Магдалина? Последняя предпочтительней. У нее титьки больше!

– Да ну тебя, – фыркнул Гуров. – До седых волос дожил, а от пошлостей так и не избавился.

– Что у Гурова на уме, то у меня на языке, – парировал Крячко. – Между прочим, это не я на старости лет на молоденькой актрисе женился.

– Что выросло, то выросло, – рассмеялся сыщик. – Как поет однофамилица нашего дотошного, но легковерного майора – «это любовь»!

– У вас любовь, а у меня из-за нее вся карьера ломается, – театрально вздохнул Крячко и, поймав недоумевающий взгляд друга, махнул рукой: – Ладно! Не будем о грустном. Ты сам-то что делать собираешься?

– Попробую найти компромат, которым, судя по всему, располагал на Воронцова Левицкий, – ответил сыщик. – Это может оказаться полезным.

– И как ты собираешься это сделать? – недоверчиво усмехнулся Станислав. – Не думаю, что компрометирующие директора материалы лежат в ящике стола покойного Левицкого.

– И такое может быть, но на это глупо рассчитывать. Сначала зайдем с другого конца. – Гуров начал рассуждать вслух. – Что обычно служит причиной для шантажа? Совершенные преступления или соучастие в них. Это раз. Во-вторых, чаще всего шантажируют людей, изменивших своим супругам. Ну а третьим самым распространенным поводом для шантажа служат ошибки, совершенные в молодости. Употребление наркотиков, например.

– Тоже мне, нашел причину, – фыркнул Станислав. – Да у нас сейчас половина государственных деятелей в открытую признаются в том, что в молодости «бухали» по-черному и травку курили.

– Согласен, что для Воронцова это, может быть, и не так важно, – кивнул сыщик. – Поэтому и назвал употребление наркотиков лишь третьей причиной. Да и давняя измена жене в возрасте Воронцова не может играть решающего значения. Но отметать их нельзя. Если директор театра был на крючке у Левицкого, то тут каждая мелочь может иметь для нас огромное значение. И все же в первую очередь хочу послать запрос в архив МУРа, чтобы узнать, не проходил ли Воронцов у них когда-нибудь хотя бы свидетелем по делу. А сам тем временем съезжу к Левицкому на квартиру. Чем черт не шутит? Может быть, компромат на директора театра действительно спокойно лежит где-нибудь у него в ящике стола.

– Дерзай, логичный мой, – произнес Крячко, подражая персонажу популярной некогда комедии «Гараж». – А я займусь поиском знакомых твоих бывших клиентов…

* * *

К ручке двери квартиры Левицкого была привязана черная тряпочка. Несколько секунд сыщик удивленно смотрел на нее, поражаясь тому, какими только способами люди не стремятся оповестить окружающих о постигшем их горе, а затем решительно утопил кнопку звонка.

Заливистая трель донеслась из-за двери, но реакции на нее никакой не последовало. Сыщик подождал несколько секунд, а затем еще дважды позвонил. Только после этого в глубине квартиры раздались тяжелые шаркающие шаги, и входная дверь распахнулась. Гуров ожидал увидеть сгорбленную старуху, но на пороге появилась довольно молодая, аккуратненькая, миниатюрная женщина в черном платье и шляпке с вуалью. Она страдальчески подняла на сыщика заплаканные глаза.

– Если вы пришли попрощаться с Андреем Тихоновичем, то доступ к телу будет открыт только завтра. В церкви Спаса на Болвановке. С девяти утра, – проговорила женщина и попыталась закрыть перед Гуровым дверь, но сыщик придержал ее.

– Я из милиции, – проговорил он, доставая из кармана удостоверение. – Мне нужно побеседовать с Ириной Павловной Левицкой.

– Вот как? – почему-то удивилась женщина, осматривая сыщика с ног до головы. – А вы не похожи на милиционера. Скорее, светский лев или второразрядный актер.

– И что из этих слов можно считать комплиментом? – Гуров улыбнулся лишь уголками губ.

– Ни-че-го, – по слогам произнесла женщина и широко распахнула дверь. – Ирина Павловна – это я. Проходите, пожалуйста.

Гуров почему-то подумал, что именно такой и должна была быть супруга погибшего худрука: миниатюрной, сдержанной и немного архаичной. «Положение обязывает», как сказали бы французы.

Квартира четы Левицких оказалась довольно хорошо обставленной. Со вкусом и без излишеств. Хотя чувствовалось, что интерьером в большей степени занималась Ирина Павловна – в комнатах была масса всевозможных вязаных салфеточек, множество фотографий на стенах и милых безделушек в шкафах. И от всего этого квартира выглядела так, будто сороковые годы поселились в ней навеки. Если, конечно, не обращать внимания на телевизор, музыкальный центр и прочие чудеса современной техники.

Левицкая предложила сыщику сесть на софу.

– Ирина Павловна, я очень сочувствую вашему горю, но мне нужно кое о чем вас спросить, – произнес Гуров, и хозяйка квартиры коротко кивнула в ответ. – У нас есть подозрение, что Андрея Тихоновича убили из-за некоторых документов, которые у него имелись.

– Вот как? – перебила сыщика Левицкая. – А я думала, что следствие уже установило, кто и за что убил Андрея. Даже газеты трубят об этом.

– Газетам не всегда можно верить, – как можно спокойнее проговорил сыщик. – Еще ничья вина не доказана. Так вы разрешите мне поискать документы, интересующие следствие, у вас в квартире?

– Вообще-то я слышала, что для этого нужен ордер. – Левицкая пожала плечами. – Но сейчас это не важно. Вы же не Андрюшу в преступлении обвиняете. Пойдемте, я покажу вам тайник, где мой муж хранил всякую ерунду. Он, глупый, думал, что я о нем не знаю.

Хозяйка квартиры позвала сыщика за собой в спальню и распахнула платяной шкаф. Легким жестом отодвинув в сторону костюмы и платья, висевшие на плечиках, она на что-то нажала, а затем сняла с задней стенки фрагмент фанерной перегородки. За ним оказалась неглубокая ниша, в которой лежали потертый кожаный блокнот, тощая пачка долларовых купюр и довольно объемная связка писем.

– Андрюша был страшным ловеласом, – вздохнула Левицкая. – В молодости он не пропускал ни одной юбки. Да и с возрастом не успокоился. Это было чем-то вроде болезни. Поначалу я очень мучилась, а потом привыкла. И муж даже не догадывался о том, что я знаю обо всех его похождениях. Я его очень любила, если вы понимаете, что это такое…

– Понимаю, – кивнул сыщик. – Разрешите мне посмотреть?

– Конечно. Делайте что хотите. Ведь именно за этим вы сюда и пришли? – Последняя фраза прозвучала скорее утверждением, чем вопросом. И поскольку не требовала от Гурова ответа, то он и не прозвучал. – Ищите что хотите. А я пока пойду на кухню и приготовлю кофе. – Хозяйка квартиры вышла из спальни, оставив сыщика одного.

В первую очередь Гуров стал просматривать письма. Он надеялся найти в них хоть какое-нибудь упоминание фамилии директора театра, но сыщика ждало разочарование. Все письма просто пылали дикой, животной страстью и были адресованы исключительно Левицкому. Ни в одном из них не было ни слова о Воронцове.

Тогда сыщик взялся за записную книжку. Пролистывая ее, Гуров невольно покачал головой. Уже к букве "К" в ней набралось более двухсот женских имен и телефонов. Похоже, Левицкая была абсолютно права, когда говорила, что ее муж был болен. Неудивительно, что с его приходом весь театр заговорил о сексуальных домогательствах. Судя по всему, на это были более чем веские причины. Но в выяснении того, чем Левицкий шантажировал Воронцова, это никак не могло помочь!

Конечно, кто-то из тех женщин, имена которых были указаны в записной книжке, мог передать Левицкому какую-то компрометирующую информацию на директоpa. Но даже на выяснение их фамилий и адресов уйдет не одна неделя. А уж о том, какова вероятность найти среди массы женщин ту, которая дала худруку шанс шантажировать Воронцова, и говорить не хотелось!

Гуров разочарованно вздохнул и, еще раз пролистав книжку, вдруг заметил уголок бумаги, выглядывающий из кармашка кожаной обложки. Сыщик осторожно выудил его на свет божий и внимательно осмотрел со всех сторон. Листок был явно оторван от какой-то газеты. Причем, судя по тому, что он не успел пожелтеть, оторван совсем недавно. А на одной из его сторон были написаны семь цифр, очень напоминающих телефонный номер, но расположенных друг над другом:

"386

2000".

Гуров удивленно посмотрел на них, чувствуя, что понимает их значение.

– А вот это может быть интересно! – проговорил он и, сунув листок в карман, выскочил из спальни.

## ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пулей пролетев мимо оторопевшей Ирины Павловны Левицкой, едва не пролившей себе на блузку обе чашки кофе, Гуров выскочил в коридор. Почти не останавливаясь, он извинился перед хозяйкой дома за свой поспешный уход, сославшись на срочные дела. И, едва выскочив за дверь, достал из кармана сотовый телефон.

Сыщик набрал номер своего кабинета в главке и судорожно ждал ответа, надеясь на то, что Станислав из-за природной неспешности не успел уехать на разработку своей версии. Так оно и оказалось. После пятого звонка Крячко поднял трубку и, кривляясь, проговорил:

– С вами говорит автоответчик. К сожалению, кто-то все-таки снял трубку. Поэтому после гудка слушайте следующее сообщение. – Станислав изменил голос. – Если звонит товарищ генерал-лейтенант, то полковник Крячко уже уехал на Магадан и больше не вернется. А если это ты, Лева, то какого хрена заставляешь меня, как мальчика, по лестнице вверх-вниз бегать?

– Чтобы ты лишний жирок сбросил. А то я в спортзале два дня не был, и ты туда носу не кажешь, – усмехнулся Гуров. – Слушай внимательно, Стас. Мчись в театр, забери оттуда Веселова и отправь его на Павелецкий вокзал. Скажи, чтобы потом проверил Курский. Я еду на Комсомольскую площадь и возьму на себя Ярославский, Ленинградский и Казанский вокзалы. На тебе остальные…

– И кого мы ловим? Бронепоезд из Ромашкова? – перебил друга Станислав. – Может, объяснишь по-человечески, что происходит? А заодно и откуда ты звонишь.

– Я на Гончарной улице, рядом с квартирой Левицкого, – ответил Гуров. – Похоже, я кое-что нашел!

– Просвети, о учитель! – взмолился Крячко. – Нет больше сил в темноте и неведении по свету бродить.

Сыщик рассмеялся и, спускаясь по лестнице вниз, кратко рассказал о своей находке. А затем и объяснил, почему посчитал цифры на обрывке газетного листа номером ячейки в камере хранения и кодом ее цифрового замка.

Догадаться об этом было нетрудно. Поначалу сыщик принял цифры на листке за телефонный номер, но почти сразу понял, что ошибается. Во-первых, если судить по содержанию записной книжки, Левицкий с удивительной пунктуальностью и аккуратностью вносил в нее телефонные номера своих подружек. И было крайне маловероятно, что он оставил бы номер какого-то телефона не вписанным в перечень своих побед.

Во-вторых, все телефонные номера были прописаны у Левицкого в строчку и разделены аккуратными черточками. А цифры на клочке бумаги записаны в столбик.

Ну а в-третьих, обрывок газеты был единственной бумажкой в многочисленных кармашках блокнота. Оторван от целого листа недавно и хранился в тайнике покойного. Это означало, что листок представлялся Левицкому очень важным. А в последнее время самым важным для худрука мог быть только шантаж Воронцова.

После этих умозаключений догадаться, что могут означать семь цифр, написанных столбиком, мог бы и ребенок. Они просто должны были обозначать место, где хранится компромат на директора театра! И первым, что пришло в голову Гурову, были камеры хранения. Верхние цифры – номер ячейки, а нижние – код замка. Тем более что они соответствовали текущему году. А это, наряду с набором даты собственного рождения, был самый распространенный шифр, используемый людьми в камерах хранения. Просто запомнить и невозможно ошибиться при наборе!

– Конечно, Левицкий мог использовать и камеры хранения аэропортов, но это маловероятно, – закончил свои объяснения Гуров, запуская двигатель «Пежо». – Думаю, он предпочел иметь материал под рукой. Чтобы при необходимости можно было легко пустить его в ход.

– А почему тогда ты едешь к трем вокзалам? – поинтересовался Крячко. – И Павелецкий, и Курский куда ближе к дому Левицкого, чем они.

– А потому, Стас, что Левицкий неспроста выбрал для кода замка текущий год, – усмехнулся сыщик. – Это самый простой вариант. И если покойник его использовал, то наверняка опасался за свою память. Можно забыть название вокзала, на котором снял камеру хранения, но вторых Трех вокзалов в Москве нет. Думаю, на одном из них и хранится компромат на Воронцова…

– Значит, опять ты надурил меня, мужик? Себе вершки, а нам корешки? Мотайтесь, ребята, по городу, расходуйте бензин, проверяйте заведомо ложные версии, – возмутился Станислав. – И ты хочешь сказать, что так поступает мудрый начальник?

– Именно. Чтобы не тратить времени на пустую болтовню с подчиненными, – отрезал Гуров. – Разговоров на сегодня вполне достаточно. Сейчас же поезжай за Веселовым. И если все-таки что-нибудь найдете, немедленно звоните мне на сотовый!

Сыщик, умело лавируя в плотном потоке машин, вывел «Пежо» на Садовое кольцо и поехал в направлении Красных Ворот, откуда было удобнее всего проехать к Трем вокзалам. Гуров был почти на сто процентов уверен в правильности своих выводов и не сомневался, что самое позднее через полчаса компромат на Воронцова будет у него в руках. И, может быть, после этого приподнимется завеса тайны над смертью Левицкого. По крайней мере, сыщику хотелось верить в подобное развитие событий.

Однако Гурова ждало разочарование. Ни на одном из трех вокзалов, ни в одной из автоматических камер хранения к интересующей его ячейке № 386 код 2000 не подходил. Сыщик недоуменно проверил их еще раз. А когда и это не сработало, собрался ехать в Домодедово. Но в этот момент зазвонил сотовый телефон.

– Лев Иванович, сработало! – услышал Гуров счастливый голос Саши Веселова. – Я на Павелецком. Ячейка открылась. Ничего не трогаю. Зову дежурного милиционера и жду вас. Все правильно?

– Молодец! – с облегчением похвалил его сыщик. – Удивительно, что я ошибся, но это ерунда. Жди. В течение двадцати минут буду у тебя!..

Крячко позвонил с Киевского вокзала почти сразу вслед за капитаном, но Гуров к тому времени уже успел добраться до своей машины. Попросив Станислава ехать на Павелецкий, Гуров завел мотор «Пежо» и вновь окунулся с головой в плотный поток машин. И все же, выехав раньше, он добрался к Веселову почти одновременно со Станиславом.

Александр стоял рядом с ячейкой, а чуть поодаль от него расположились дежуривший на вокзале капитан и сержант с пистолетом и резиновой дубинкой. Едва Гуров подошел и обменялся приветствием с Веселовым, как дежурный офицер подошел к ним и представился.

– Капитан Стриженов, – козырнул он. – Товарищ полковник, разрешите узнать, что здесь происходит?

– Проводим изъятие вещдоков по расследуемому нами убийству, – ответил Гуров. – Еще вопросы есть?

– Так точно, – кивнул головой капитан. – Понятых приглашать?

– Конечно, – усмехнулся сыщик. – Вы что, правил не знаете?

Стриженов отдал распоряжение сержанту, и тот бросился ловить двоих первых попавшихся пассажиров, убирающих вещи в камеру хранения. Вернулся он довольно быстро, и, как только Стриженов подготовил протокол по изъятию, Гуров кивнул Веселову, разрешая открыть ячейку.

Внутри оказалась небольшая спортивная сумка, заполненная чем-то до самого верха. Александр извлек ее из ячейки и открыл. Как и предполагал Гуров, в основном сумку заполнял никчемный мусор. Это были небрежно скомканные газеты, поверх которых лежала старая аккуратно сложенная рубашка и порванные брюки. То, что искали сыщики, оказалось на самом дне – запечатанный конверт и аудиокассета.

– Это и есть то, что вам нужно? – поинтересовался Стриженов.

– Да, – ответил Гуров. – Но вас, капитан, это совершенно не касается. Можете идти выполнять дальше свои обязанности.

– Слушаюсь, – слегка обиделся Стриженов и, козырнув, направился к выходу из автоматической камеры хранения.

* * *

– Ну и что ты по этому поводу думаешь? – спросил Орлов, откладывая в сторону мелко исписанный лист бумаги и выключая магнитофон.

– Дерьмо собачье! – выругался Гуров…

После изъятия спортивной сумки Левицкого с компроматом на Воронцова все трое сыщиков направились в главк, прямо в кабинет к генералу, и вместе принялись изучать полученный материал.

В конверте, обнаруженном на дне сумки, оказалось признание некоего Вагиза Деметрадзе в подкупе Воронцова. А на кассете это признание было еще и озвучено.

В середине семидесятых годов тогда еще молодой Воронцов работал реквизитором в Большом театре. Он только начинал свою карьеру и безумно радовался тому, что удалось попасть в такое престижное место.

Воронцов пришел в Большой театр в конце сезона, и его появление совпало с начинающимися гастролями за рубежом. Коллектив театра отправлялся из Москвы сначала в Берлин, затем в Прагу. После чего начинал гастрольный тур по странам Западной Европы.

Именно тогда Воронцова и нашел Вагиз Деметрадзе. Грузин зарабатывал на сладкую жизнь всевозможной контрабандой, привозил в СССР модные вещи, аудиотехнику, виниловые пластинки популярных западных музыкантов и прочую ерунду, пользующуюся огромным спросом на черном рынке. А из СССР Деметрадзе вез на Запад всевозможные предметы старины и художественные ценности.

Как и почему именно на Воронцова вышел грузин для вывоза очередной партии контрабанды, в признании не говорилось. Но, как бы то ни было, Деметрадзе предложил молодому реквизитору взять с собой вместе с театральными декорациями партию старинных икон, пользующихся хорошим спросом за границей.

Сначала Воронцов отказывался и колебался, но Деметрадзе признавался, что был уверен в положительном итоге переговоров. И, по его словам, за немалое по тем временам вознаграждение в пять тысяч рублей Воронцов взялся вывезти контрабанду из страны. С одним условием – Деметрадзе должен был без его помощи поместить иконы в вывозимый из страны реквизит. Грузин согласился, но вся операция провалилась.

Деметрадзе не знал, что к тому времени уже попал под пристальное внимание органов безопасности. Грузина взяли с поличным, когда он с сообщником пытался спрятать иконы среди театрального реквизита. А вместе с ним арестовали и Воронцова, заподозрив обоих в преступном сговоре. Планируемым гастролям это помешать не могло, а вот молодой реквизитор остался в СССР и оказался под следствием.

Его вину доказать не удалось, поскольку Деметрадзе решил выгородить Воронцова. Грузин признался в попытке провоза контрабанды через границу и сказал, что к Воронцову приходил только затем, чтобы украсть у него ключи и сделать с них слепок. А поскольку молодой реквизитор Большого театра, пытаясь оправдаться, дал показания, схожие с признанием Деметрадзе, то в суде он фигурировал только в качестве свидетеля.

Грузин спас Воронцова от тюрьмы отнюдь не из альтруистических побуждений, поскольку не планировал «париться на нарах» вечно. После своего освобождения он собирался надавить на Воронцова, используя расписку о получении пяти тысяч рублей, которую взял с реквизитора перед самым началом операции. Грузин не хотел расставаться с прибыльным контрабандным бизнесом и собирался после освобождения вновь принудить Воронцова к сотрудничеству.

Вот и все, что было в сумке у Левицкого, – признание Деметрадзе, расписка Воронцова о получении от грузина пяти тысяч рублей и аудиокассета. Как это попало в руки художественного руководителя театра и для чего Деметрадзе вообще сделал такое признание, оставалось тайной. Ответить на эти вопросы было некому. Поскольку и Левицкий и Деметрадзе были мертвы. Первого застрелили, а второй умер от рака легких почти сразу же после освобождения из тюрьмы. Видимо, именно поэтому и не успел осуществить свои планы.

Зато его признанию нашел применение Левицкий. Он каким-то образом заполучил признание в свои руки и стал использовать его для шантажа Воронцова. Вот только…

– Действительно, дерьмо! – согласился с Гуровым генерал. – И воняет от него так, что хоть святых выноси.

– Ну вы даете! – возмутился Крячко, перебивая Орлова. – У вас на руках признание контрабандиста, изобличающее Воронцова. Есть факты шантажа со стороны Левицкого. Чем не мотив для убийства? Что вам еще не нравится?

– Многое, Стас. – Гуров поднялся со своего места и принялся расхаживать по комнате. Орлов застонал и закрыл глаза. – И начнем с конца. С «фактов шантажа», как ты выразился.

Крячко удивленно посмотрел на него, а Гуров попытался объяснить свою точку зрения. Причем понимал, что из-за того, что под подозрением находится Мария, его слова будут звучать несколько странно. Но он хотел не выгородить ее любыми способами, а оправдать. Именно поэтому и старался быть объективным.

В сущности, документы, изобличающие Воронцова в преступном сговоре с целью вывоза из страны контрабанды, ничего следствию не давали. Мало того, они казались Гурову, да и Орлову тоже, очень подозрительными.

Настораживало в первую очередь то, что, помимо рукописного разоблачения Воронцова, существовала еще и аудиозапись этого документа. Причем даже непрофессионалу было очевидно, что Деметрадзе не рассказывал историю в микрофон, а именно читал ее по бумажке.

Это наводило на мысль, что признание было получено под давлением и, как следствие, подвергало сомнению те цели, ради которых, по словам Деметрадзе, он и создавал этот компромат. К тому же грузин был мертв и не мог ни опровергнуть, ни подтвердить свое признание. Расписка, выданная ему Воронцовым, также теряла свой смысл. Да, в ней действительно была указана сумма в пять тысяч рублей. Но не было написано, от кого именно и для каких целей эти деньги были получены Воронцовым.

Но не это было главным. Даже если подлинность признания Деметрадзе и участие Воронцова в незаконной сделке удастся доказать, то это все равно не будет прямой уликой в деле по убийству Левицкого. В данный момент против Воронцова не было ничего.

Конечно, то, что директор театра находился на втором этаже в то время, когда раздался выстрел, вызывало определенные подозрения. Как, впрочем, и слухи о том, что Левицкий шантажировал Воронцова. Но украденное у него оружие, пальчики Марии на пистолете и ящике стола в кабинете директора вместе с показаниями свидетелей о том, что худрук непосредственно перед смертью вызвал ее к себе в кабинет, перевешивают все остальное.

– В общем, попали мы. На ровном месте и мордой об асфальт, – закончил Гуров свои объяснения. – С чего начали, к тому и вернулись. Против Воронцова у нас ничего нет, кроме обвинения в халатности. Более того, я считаю, что и его могли подставить. В качестве дополнительной страховки.

– Ты о звонке жены? – поинтересовался Орлов, не открывая глаз. Он все еще слышал шаги Гурова по кабинету и не рискнул подвергнуть испытанию свой вестибулярный аппарат.

– Именно, – подтвердил сыщик, не обращая внимания на то, что генерал на него не смотрит. – Преступник мог подстраховаться и сильнее запутать следствие этим звонком. Бельцев говорил, что ему показалось, будто звонит жена Воронцова. Он не утверждает, что к телефону директора попросила именно она. То есть звонить могла и другая женщина. И при этом совсем не обязательно, что она является соучастницей преступления. Убийца мог попросить сделать этот звонок кого-нибудь из своих знакомых под любым предлогом.

– А что, если Бельцев врет и звонка никакого не было? – впервые вступил в разговор Веселов.

– Может быть. Но маловероятно, – ответил сыщик. – Для этого заму нужно было либо самому стать убийцей, либо сговориться с преступником. Первое невозможно потому, что его видели спускавшимся вниз незадолго до убийства. А второе – хотя бы потому, что у Воронцова и Бельцева были очень теплые, дружеские отношения. Они вообще никогда не ссорились. И масса работников театра это подтвердит. В общем, нет у зама мотивов, чтобы убивать Левицкого. Кстати, Саша, ты разговаривал со старушкой, торгующей в театре пирожками?

– Не успел, Лев Иванович, – сокрушенно вздохнул капитан. – Когда я приехал, ее еще не было. А затем меня забрал из театра Станислав.

– Ладно, сам с ней побеседую, – махнул рукой Гуров.

– А что сейчас собираетесь делать? – поинтересовался генерал.

– Пойдем по домам, – пожал плечами сыщик. – Время позднее, и всем пора отдохнуть. Я еще, может быть, заеду сегодня в театр, а Стас с Сашей продолжат работу завтра.

После отстранения от ведения дела майора Свиридова и доказательства того, что под ногтями убитого Левицкого были его собственные волосы, как-то само собой разумеющимся стало то, что следствие возглавил Гуров. Ни у кого даже мысли не возникло, что сыщик не имеет на это права. И все пошло по тому же сценарию, как не раз бывало в подобных случаях, – официально дело вел кто-нибудь другой, а фактически всю следственную работу возглавлял Гуров.

Может быть, только в прокуратуре считали иначе. Но следователь, назначенный прокурором, был слишком занят опросами свидетелей и выбрать время для того, чтобы появиться в главке, так и не смог. Это, конечно, не мешало работе Гурова, но и не помогало ему. Сыщик привык координировать свои действия с Игорем Гойдой, который обычно работал с ним от прокуратуры. Но в этот раз следователя посчитали лицом предвзятым и не допустили до ведения дела.

– Лева, значит, ты не исключаешь возможности того, что эту операцию мог бы провернуть кто-нибудь из твоих бывших «подопечных»? – поинтересовался Крячко.

– Я ничего не исключаю, Стас, и даже рад, что вам с Петром пришла в голову такая мысль, – ответил Гуров. – Может быть, я и сам бы взялся за проверку, но ты все делаешь правильно. Продолжай в том же духе.

– Спасибо за одобрение, господин Великий Сыщик! – ехидно ответил Станислав. – А то без вас мы думали, что лаптем щи хлебаем да тараканов пригоршнями ловим…

– Так, только без ругани. Мне на сегодня скандалов уже хватит! – оборвал его Орлов. – Выметайтесь из кабинета и марш по домам. Кстати, Лева, можешь Марию больше не прятать. Я говорил с заместителем министра, и никакого постановления об аресте не будет.

– А кто тебе сказал, что я ее прячу? – Гуров удивленно вскинул бровь.

– А то я тебя не знаю! – фыркнул генерал. – Забирай ее с конспиративной квартиры, или где ты там ее держал, и вези домой…

* * *

В приемной прокурора было практически безлюдно. Рабочий день заканчивался, время приема по личным вопросам уже прошло, и прокурор собирался домой. Он уже хотел спрятать в сейф документы, над которыми работал, как с ним по селектору связалась секретарша.

– Тимофей Игоревич, к вам тут посетитель, – проговорила она.

– Пусть приходит завтра, – ответил прокурор, прежде чем секретарша успела закончить фразу. – На сегодня прием закончен.

– Это майор Свиридов из главка, – не успокоилась девушка. – Он говорит, что дело не терпит отлагательства.

– Майор Свиридов? – прокурор попытался вспомнить, где и когда слышал это имя.

Вроде бы фамилия майора фигурировала в каком-то деле совершенно недавно. Он уже решил потребовать от секретарши объяснений, но в это время вспомнил, что Свиридов – это тот самый человек, который вчера начал вести скандальное дело по убийству Левицкого, а сегодня был отстранен от него за разглашение тайны следствия.

– Что ему нужно? – удивленно поинтересовался прокурор у секретарши.

– Товарищ майор утверждает, что имеет на руках доказательства нарушения генерал-лейтенантом Орловым процессуального следственного законодательства, – оттарабанила девушка.

– Интересно, – хмыкнул прокурор и секунду помедлил. – Ладно. Пусть войдет.

Прокурор Рокотов никогда не испытывал теплых чувств к начальнику главка генерал-лейтенанту Орлову. И причиной этому был Гуров. Прокурору уже поперек глотки стояли все выходки сыщика, и он давно мечтал привлечь его к ответственности по многочисленным фактам должностных преступлений. Но Орлов, используя все свои связи и влияние, всегда успевал уберечь своего любимчика от ответственности. А затем сыщик раскрывал очередное преступление, и осуждать победителя ни у кого не поднималась рука.

Собственно говоря, Рокотов никогда не утверждал, что Гуров – плохой сыщик. Он считал, что полковник достаточно профессионален, чтобы выполнять свои обязанности. Но прокурор был человеком трусоватым и не хотел, чтобы в один прекрасный момент его сняли с должности из-за того, что он проморгал очередную выходку Гурова. И, не желая всю жизнь трепать себе нервы подобными страхами, Рокотов хотел положить конец постоянным нарушениям бодливого сыскаря. А пока за ним стоит Орлов, это представлялось прокурору маловероятным.

С майором, вошедшим в кабинет, Рокотов раньше не был знаком. Но Свиридов с первого взгляда производил приятное впечатление. Подтянутый, хорошо выбритый, облаченный в форму, майор смотрелся, как персонаж какого-нибудь рекламного плаката начала восьмидесятых годов типа «Вступайте в ряды милиции!».

– Присаживайтесь, – предложил ему Рокотов и указал на стул напротив себя. – В чем проблема?

– Я вел дело об убийстве художественного руководителя театра… – начал было Свиридов, но прокурор перебил его.

– Я знаю. – Он махнул рукой. – Ближе к делу, майор.

– Слушаюсь. – Свиридов помолчал, собираясь с мыслями. – Генерал-лейтенант Орлов допустил серьезное нарушение в ходе расследования упомянутого мною дела. Разрешите доложить?

– Чуть позже, – усмехнулся Рокотов. – Сначала объясните, почему вы решили рассказать об этом мне, а не обратились в отдел внутренних расследований?

– Действия генерал-лейтенанта могут дать убийце возможность уйти от ответственности. И я, как офицер милиции, не могу допустить этого, – сухо ответил майор. – Это во-первых. А во-вторых, отдел служебных расследований никак не сможет оказать влияние на нынешний ход следствия. Добиться ареста подозреваемой можете только вы.

– Подозреваемой? Вот как? – усмехнулся Рокотов. – Значит, вы утверждаете, что госпожа Строева виновна в совершении убийства?

– Это может определить только суд, – ответил Свиридов. – Я могу лишь перечислить доказательства ее вины и объяснить, почему считаю действия генерал-лейтенанта Орлова неправомочными.

– Ну что же, попробуйте. – Прокурор откинулся на спинку кресла. – Слушаю вас, майор!

Свиридов прокашлялся, будто находился на трибуне, и начал свой рассказ. Он доложил прокурору об отпечатках пальцев Марии, найденных на пистолете, рассказал о показаниях свидетелей и ее угрозах в адрес убитого. В его варианте изложения эти факты выглядели зловещими и более чем убедительными. А когда майор поведал о краже пистолета из кабинета Воронцова и найденном на ящике стола отпечатке пальца Строевой, Рокотов прервал его.

– Вы уверены в том, что говорите? – спросил он и, услышав утвердительный ответ, пробормотал: – Странно, в прокуратуру об этом ничего не сообщили.

– Это не странность, Тимофей Игоревич, а сознательное сокрытие фактов, – усмехнулся Свиридов. – Просто одна лишь деталь из целой цепи нарушений, совершенных генерал-лейтенантом Орловым.

– А каковы остальные? – Рокотов вскинул бровь.

Свиридов пожал плечами и начал свое перечисление с событий вчерашнего вечера. Он рассказал прокурору о том, как сначала Орлов позволил Гурову присутствовать при допросах свидетелей, а затем отпустил переговорить с подозреваемой. Это уже само по себе было серьезным нарушением процессуальных норм, но майор на нем не остановился.

Дальше он перечислил еще минимум три нарушения генерала. Мало того что Орлов не дал провести перекрестный допрос подозреваемой и позволил Строевой уехать домой, так он еще и утром не вызвал ее в милицию и нашел повод, чтобы отстранить майора, требующего ареста актрисы, от проводимого им расследования.

– Наверное, именно этот факт и заставил вас обратиться ко мне? – не без иронии поинтересовался Рокотов, хотя в душе ликовал.

Нарушения, допущенные Орловым, были вполне достаточными для возбуждения дела как минимум о служебном несоответствии генерала. Учитывая прошлые заслуги Орлова, подобное грозило ему отправкой на пенсию. Прокурора этот вариант устраивал.

– Никак нет, – ответил тем временем на его вопрос Свиридов. – Для меня не является принципиальным, кто будет заканчивать это расследование. То, в чем меня обвинил Орлов, я никогда не совершал и могу легко доказать это. Проблема же совсем в другом. Полковник Гуров, алиби которого даже не удосужились проверить, не только не подвергался допросам как возможный соучастник убийства, но и активно вмешивается в дела следствия.

– Я так и думал, – кивнул прокурор. – У вас есть доказательства этого?

– Сколько угодно, – ответил майор. – Работники театра подтвердят, что сегодня полковник был там и допрашивал возможных свидетелей убийства. Причем все его действия сводились к тому, чтобы отыскать факты, оправдывающие его жену, и убедить свидетелей, видевших Строеву в коридоре, что их показания ошибочны. И генерал-лейтенант Орлов поощрял подобную деятельность полковника.

– Вот что, майор. – Рокотов встал из-за стола. – Ваши показания очень важны и могут сыграть в расследовании немаловажную роль. Но сейчас уже слишком позднее время для каких-либо разбирательств. Изложите свои соображения в письменном виде и принесите завтра прямо с утра. Тогда мы и решим, что следует предпринять!..

* * *

Гуров не пошел к выходу из главка вместе с Крячко и Веселовым. Сославшись на дела, он свернул на полпути и направился в комнату к экспертам. Там его уже ждали.

– Ну, что обнаружили в минеральной воде? – поинтересовался сыщик.

– Ты где эту бутылочку взял, Лев Иванович? – поинтересовался у него эксперт. – Не в студенческом общежитии?

– А почему ты так решил? – удивился сыщик.

– В этой минералке растворена лошадиная доза триампура, достаточно сильного мочегонного средства, – улыбнувшись, ответил химик. – Я, когда в институте учился, и сам такие шуточки проделывал. Для здоровья вреда никакого, а смеху много.

– Значит, это средство легко достать? – поинтересовался сыщик.

– Вообще-то его должны отпускать только по назначению врача, – пожал плечами эксперт. – Но, учитывая его безвредность, обычно мочегонное продают без всяких ограничений.

– А в каких упаковках продается этот триампур? – спросил Гуров. – Таблетки это, порошок или капли?

– Таблетки, – ответил химик. – Продаются в коробочках, в стандартных упаковках. Два блока по десять таблеток каждый. В той минералке, которую ты принес, если судить по концентрации и считать, что триампур растворили в полной бутылке, как раз десять таблеток и плавает. А если бы в бутылку загнали всю коробку, то, как и при любой сильной передозировке лекарства, человека, выпившего этой водички, могло бы просто вырвать.

– Понятно, – задумчиво проговорил Гуров и, поблагодарив эксперта, направился к выходу.

Визит к экспертам оказался практически бесплодным. Отвозя к ним бутылку на экспертизу, сыщик рассчитывал, что средство, растворенное в воде, поможет напасть на след убийцы. Но его надежды не оправдались.

Триампур не оказался каким-то особенным лекарством. Судя по словам эксперта, купить его можно было практически в любой аптеке и при этом не требовалось никакого рецепта.

Маленькую надежду давало то, что убийца использовал только половину приобретенного препарата. Гуров подумал о том, что найденная вторая половина той пачки выведет его на убийцу. Но, во-первых, преступник мог ее попросту выбросить. А во-вторых, даже если убийца и не успел избавиться от остатков триампура, то сыщик совершенно не представлял, где его можно было искать. Помочь с определениями границ поисков могла Турчинская. И Гуров, не раздумывая, отправился в театр.

Спектакль как раз должен был подходить к концу. Сыщик сомневался, что из-за отсутствия Марии его отменят. Тем более если учесть, какой интерес у публики могла вызвать сегодняшняя статья в «Пресс-парке». Поэтому Турчинская, так неожиданно исчезнувшая днем, должна сейчас находиться в театре.

Первое, что сделал сыщик по прибытии в театр, это поискал глазами старушку, торгующую пирожками. Но ее в коридоре не оказалось, а охранник сообщил, что бабка ушла после третьего акта. Пирожки кончились.

Спектакль уже почти закончился. Шел последний акт, в котором Турчинская не была занята, и Гуров нашел ее у себя в гримерной. Еще не переодевшаяся и старательно подводившая глаза, она готовилась к финальному выходу к зрителям.

– Что случилось, Лев Иванович? – удивленно и испуганно спросила она, увидев сыщика в дверях гримерной.

– Это я у тебя, Света, хочу спросить, – устало проговорил Гуров, усаживаясь на свободный стул. – Мария мне сказала, что ты часто приносила ей минеральную воду в гримерную. Это так?

– Да. А что, это преступление? – с вызовом ответила Турчинская, и сыщик поморщился.

– Пока нет. Но, если ты попросишь, я внесу такую статью в уголовный кодекс, – спокойно ответил он и увидел на лице Светланы растерянность. Женщина не могла понять, шутит Гуров или действительно имеет к ней какие-то претензии. – А что ты так взволновалась из-за невинного вопроса?

– Да не взволновалась я, – пожала плечами Турчинская. – Просто вы каким-то странным тоном задали вопрос. Будто арестовать собрались.

– Может, и собрался, – усмехнулся сыщик. – Все будет зависеть от того, что ты мне ответишь. Так это ты вчера приносила Марии минералку?

– Нет, – покачала головой Светлана. – Она меня попросила, но я забыла купить. А когда вспомнила, то Воронцов уже принес Марии минералку.

– Кто принес? – Сыщик не смог скрыть удивления. – С каких это пор директор у актрис на побегушках состоит?

– При чем здесь побегушки? – удивилась Турчинская. – Владимир Владимирович у нас человек добрый и нечванливый. Мария, наверное, от меня минералки не дождалась и попросила купить первого, кто попался под руку. Ей ведь все равно, директор ты или уборщица.

– А ты уверена, что именно Воронцов минералку принес? – Гуров внимательно посмотрел на Светлану.

– Да что же, у меня глаз нету, по-вашему? – возмутилась Турчинская и коснулась пальцами ресниц. – Я вот этими самыми штуками видела, как Владимир Владимирович бутылку на стол поставил. Да вы у Марии спросите! Она вам сама скажет, что просила его.

– А ты слышала это? – сыщик склонил голову набок.

– Нет, – ответила Светлана. – Но не сам же он решил минералку Марии принести?

– Вот уж не знаю, – хмыкнул Гуров и, не сказав больше ни слова, вышел из гримерной актрисы.

Разрозненная мозаика фактов сама собой начала складываться в голове сыщика. И та версия, от которой он совсем недавно отказался, теперь казалась почти очевидной.

Гуров сомневался, что Мария забыла о том, кого она попросила купить ей минеральной воды. Да и не верил, что она так могла поступить. Все-таки Строева – тактичный человек и не стала бы гонять директора театра в буфет, даже если бы знала, что он не откажется выполнить ее просьбу. А это означало, что Воронцов принес минералку по собственной инициативе. И выглядело бы это простой галантностью, если бы в воде не был растворен триампур!

Теперь различные факты, касающиеся Воронцова, объединились в одну стройную линию. Гуров почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, как произошло убийство. И для полноты картины не хватало только одного штришка. Сыщик усмехнулся. Кажется, он догадывался, где можно раздобыть последнюю улику: в ящике письменного стола Воронцова. Гуров больше не раздумывал. Спросив у охранника, где Воронцов, он поспешил на второй этаж.

Директор театра не встретил сыщика с распростертыми объятиями. Да Гуров и не ожидал от него такой встречи. Сыщик вполне справедливо полагал, что его появление радости Воронцову не доставит. Как и любому другому преступнику…

– Что вам тут на этот раз понадобилось? – недовольно поинтересовался директор театра, увидев вошедшего в кабинет Гурова. – Опять что-нибудь искать собрались? Какой вы все-таки неугомонный!

– Что выросло, то выросло, – усмехнулся сыщик. – Откройте, пожалуйста, ящик вашего письменного стола.

– Это зачем еще? – недовольно спросил Воронцов.

– Мне самому это сделать? – ответил вопросом на вопрос Гуров, подходя ближе. Директор поежился.

– Да ради бога! Могу даже к окну отойти, – возмущенно проговорил он и порывисто отошел от стола. – Ищите. Только непонятно, что вам нужно.

Гуров ничего не ответил. Он широко распахнул ящик стола и принялся выкладывать на столешницу все его содержимое. Аккуратно и неторопливо. Предмет за предметом. Краем глаза наблюдая за реакцией Воронцова. Директор наблюдал за манипуляциями сыщика с выражением недоумения на лице.

Наконец сыщик нашел то, что искал. Коробочка триампура лежала в глубине ящика. В самом дальнем углу. Гуров не стал ее трогать. Он выложил из ящика последние мелкие предметы вроде наполовину исписанного карандаша и почти пустой коробки со скрепками и показал ящик Воронцову.

– Что, Владимир Владимирович, забыли выкинуть? – усмехнулся сыщик. – Откуда такая небрежность? От улик следовало бы сразу избавляться.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, и не знаю, что это такое! – возмутился Воронцов и потянулся к коробочке с триампуром.

– А вот этого делать не нужно. – Сыщик отодвинул руку директора. – Думаю, вам придется прокатиться со мной! Пока только для дачи свидетельских показаний. А там посмотрим, насколько откровенно у нас с вами пойдет диалог…

## ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гурову приснился дурацкий сон. Он за кем-то гонялся по темным коридорам, кого-то ловил. А когда догонял, то каждый раз видел перед собой ухмыляющееся лицо Воронцова. До тех пор, пока вместо директора Гуров не поймал Марию. Во сне жена сказала ему с упреком:

– Лева, ты же обещал защитить меня, а не ловить!

Марию тут же отобрали у Гурова два человека в милицейской форме и куда-то повели. Сыщик закричал и проснулся. Он резко сел на кровати и посмотрел на спящую жену.

– Приснится же такая гадость, – пробормотал Гуров и посмотрел на будильник. Стрелки застыли на семи часах. И, несмотря на то что сыщик лег спать после двух, сна уже не было ни в одном глазу.

Вчера вечером, после того как Гуров нашел таблетки и обвинил директора театра в убийстве, Воронцов устроил настоящую истерику у себя в кабинете. Он клялся, что не знает, откуда у него в столе взялся триампур.

Кричал, что минералку ему дал в руки Бельцев или еще кто-нибудь, он точно не помнит. Требовал адвоката и отказывался ехать с Гуровым. Под конец он и вовсе заявил, что сыщик специально подтасовывает факты, чтобы выгородить свою жену. Гурова это взбесило. Он хотел арестовать Воронцова и силой отвезти в главк для перекрестного допроса, но потом решил поступить по-другому.

Сыщик вытащил из дома Сашу Веселова и попросил последить за директором театра. Гуров понимал, что имеющихся у него на руках улик было слишком мало, чтобы обвинить Воронцова в убийстве. И поэтому решил предоставить ему возможность сбежать.

Конечно, капитан не позволил бы директору сделать этого. Но Воронцов не знал о слежке и мог бы попытаться. Гуров достаточно сильно надавил на него, а затем подбросил мысль о побеге. И если бы Воронцов попытался это сделать, то лучшего доказательства вины нельзя бы было и придумать. Но Веселов, которому сыщик оставил свой сотовый, до сих пор не позвонил. А это значило, что сегодня Воронцовым придется как следует заняться.

Впрочем, раньше девяти утра Гуров не собирался вытаскивать директора из дома. Сыщик хотел измотать его ожиданием визита милиции, и к тому же нужно было съездить в аптеку, где Воронцов приобрел триампур. А найти ее было совсем нетрудно. Воронцов, следуя своей природной аккуратности, вложил кассовый чек от покупки внутрь коробки с мочегонным! Теперь Гурову только и оставалось, что съездить в аптеку и показать продавцу фотографию для опознания.

Стараясь не разбудить жену, сыщик вышел из спальни. Вчера вечером он послушался Орлова и привез Марию домой. И ничуть не жалел об этом. Поскольку Строева, измучившись за день, наполненный неизвестностью и тревожными ожиданиями, как только оказалась в родных стенах, сразу почувствовала себя лучше.

Теперь Гурову предстояло снова оставить жену в одиночестве, но на этот раз волноваться за нее не было нужды. Генерал пообещал, что ордера на арест Марии не будет, тем более после того, как в деле об убийстве Левицкого появились новые факты. А сыщик знал, что Орлов свое слово всегда держит.

Гуров почти дошел до ванной комнаты, когда вдруг в дверь его квартиры позвонили. Недоумевая, кто бы это мог прийти в такую рань, сыщик прошел в прихожую и посмотрел в дверной глазок.

На лестничной площадке стоял майор Свиридов!

– В чем дело, майор? – поинтересовался Гуров, открывая дверь. – В гости я вас, кажется, не приглашал.

– Извините, Лев Иванович, за столь ранний визит, но он вызван служебной необходимостью, – с каким-то странным сожалением проговорил Свиридов, и сыщик только сейчас заметил двух милиционеров, переминавшихся с ноги на ногу этажом ниже. – Вот, ознакомьтесь.

Майор сунул под нос Гурову листок бумаги. Но прежде чем сыщик развернул его, он уже знал, что это за документ: Свиридов принес ему ордер на арест Строевой. В первую секунду Гуров в недоумении застыл, а затем медленно разорвал бумажку на мелкие клочки.

– Я понимаю ваши чувства, Лев Иванович, но это не поможет, – покачал головой Свиридов. – Мы вынуждены арестовать вашу жену по подозрению в убийстве.

– Майор, я не знаю, каким образом ты достал эту бумажку, но послушайся доброго совета. – Сыщик жестко посмотрел на Свиридова. – Забирай своих архаровцев и отправляйся в главк. Я там буду через полчаса, и ты вместе с прокурором получишь вполне убедительные доказательства невиновности моей жены.

– Сожалею, но я вынужден арестовать госпожу Строеву, – покачал головой майор, и в его голосе послышались нотки угрозы. – Не заставляйте нас применять силу. Вспомните, полковник, что вы все-таки офицер милиции.

– Я помню, не беспокойся! – Гуров с трудом сдерживал себя. – И именно поэтому до сих пор, мудак, не набил тебе морду.

– Жаль, что все так получилось, – поцокал языком Свиридов и повернулся к милиционерам. – Арестуйте товарища полковника за…

– Стоять! – рявкнул Гуров, и оба сотрудника милиции на секунду замерли.

– Ребята, вы делаете большую глупость. – Сыщик старался говорить как можно мягче. – Майор ведет какую-то свою игру, а крайними окажетесь вы. Я не хочу причинять вам вреда, но если вы еще на шаг приблизитесь к двери, то очень об этом пожалеете!

В первую секунду милиционеры удивленно прислушивались к словам Гурова, а затем с усмешками переглянулись. Они были как минимум лет на двадцать моложе сыщика и восприняли его угрозу как пустое бахвальство. И смело двинулись вверх по лестнице. Гуров покачал головой.

Не дожидаясь, пока оба милиционера поднимутся на лестничную площадку, сыщик сделал стремительный шаг вперед, нанеся с ходу удар ногой по ближайшему противнику. Милиционер успел вскинуть руки, закрываясь от удара, но удержать равновесие это ему не помогло. Он покачнулся назад, а затем кубарем скатился с лестницы.

Следующей настала очередь Свиридова. Пытаясь помочь своим бойцам, майор схватил Гурова за правую руку. Свиридов попытался заломить ее за спину сыщика, но Гуров одним неуловимым движением ушел от захвата и дернул майора вперед. Тот оказался как раз на пути резиновой дубинки, которую второй милиционер собирался обрушить на голову Гурова. И, получив сокрушительный удар, Свиридов молча обрушился на бетон лестничной площадки.

Оставшийся на ногах милиционер явно не ожидал такого поворота событий и на секунду оторопел. Однако этого замешательства оказалось вполне достаточно, чтобы Гуров скрутил его как ребенка и, сорвав с пояса наручники, пристегнул к перилам. Затем сыщик вытащил из кобуры милиционера пистолет, прыгнув вниз, обрушил его на затылок второго члена «группы захвата» и, резко развернувшись, направил «ПМ» на прикованного к перилам сотрудника милиции.

– А ну-ка, ключики брось сюда! – приказал Гуров.

Милиционер вздрогнул и безропотно швырнул ключи от наручников, которыми пытался освободить себя, в сторону сыщика. Гуров легко поймал их. Затем, покачав расстроенно головой, пристегнул к перилам и его напарника. То же самое он проделал со Свиридовым. Правда, пристегивать майора к перилам Гурову пришлось собственными наручниками, за которыми он специально сходил домой.

Вместе с ними сыщик принес баночку йода и бинт. Под удивленным взглядом первого милиционера он привел в чувство второго, а затем обработал рану у него на затылке йодом и аккуратно перевязал.

– Вот так вот, ребята, – проговорил Гуров, поднимаясь к дверям своей квартиры с отобранным у всех троих оружием. – Придется вам здесь немного посидеть. Не более получаса. Сейчас я уеду, а затем вызову к вам наряд.

– Полковник, тебе придется за это ответить! – прошипел пришедший в себя Свиридов.

– Да пошел ты, – брезгливо отмахнулся от него Гуров и закрыл за собой дверь.

Все пленение майора и двух его помощников произошло настолько быстро и бесшумно, что Строева даже не успела проснуться. Она была очень удивлена, когда муж разбудил ее и потребовал немедленно собираться. Не давая Марии толком одеться, Гуров протащил ее мимо пристегнутых к перилам милиционеров и посадил в «Пежо».

– Лева, что происходит? – испуганно спросила Строева, глядя, как муж заводит мотор.

– Нас с тобой хотели арестовать, – коротко ответил сыщик.

– За что?! – возмутилась Мария. – Ты же сказал, что с меня обвинения сняты.

– Видимо, еще не все это знают, – хмыкнул Гуров, пытаясь придать лицу как можно более безмятежное выражение.

А на душе у сыщика творилось черт знает что. Он никак не мог понять, откуда у Свиридова взялся ордер на арест и почему Орлов не предупредил его о таком развитии событий. Получилось, что генерал либо предал его, во что Гуров верить не хотел, либо майор смог получить ордер через голову Орлова. А это было маловероятно! Сыщик собрался позвонить генералу и все выяснить, но вспомнил, что отдал сотовый Веселову, и вполголоса выругался.

– Милая, ты только не волнуйся. – Голос Гурова прозвучал так странно, что было непонятно, кого он успокаивает – жену или себя самого. – Это какая-то дурацкая ошибка. Сейчас я отвезу тебя в ту квартиру, где мы были вчера, а затем со всем разберусь!

Строева ничего не ответила. Она лишь кивнула и отвернулась к окну. До самых дверей конспиративной квартиры они так и не сказали больше ни слова друг другу. Да и там только коротко попрощались.

Гуров понимал, что в главк ему ехать нельзя. Прикованных к перилам милиционеров уже мог обнаружить кто-нибудь из соседей и вызвать к ним помощь. Вскоре Гурова и Марию объявят в розыск, и даже Орлов не сможет помешать аресту. Единственным выходом в этой ситуации было немедленное доказательство вины Воронцова. И сыщик решил этим заняться.

Дорога до аптеки не заняла слишком много времени. От конспиративной квартиры до Скорняжного переулка Гуров добрался минут за двадцать. Войдя в аптеку, сразу потребовал позвать заведующую. Сунув ей под нос чек на триампур, сыщик спросил:

– Скажите, кто продавал это лекарство?

Несколько секунд заведующая задумчиво смотрела на чек, что-то высчитывая в уме, а затем ответила:

– Марина Баранова. Она работала в тот день.

– Где я могу ее найти? – поинтересовался сыщик.

– Да вон. – Заведующая махнула рукой в сторону одного из отделов. – Она и сегодня работает.

Марина Баранова оказалась уже немолодой женщиной с вьющимися черными волосами и приятными ямочками на щеках. Она немного удивилась вопросу Гурова, но раздумывать долго не стала.

– Да, я помню этого человека, – сказала она и, выбрав из трех снимков фотографию Воронцова, пояснила: – Вот этот сильно похож, но я не уверена. У меня не очень хорошая память на лица. Но саму покупку я запомнила хорошо. Этот мужчина много шутил и сказал, что если средство поможет, то он непременно подарит мне контрамарку на премьеру «Белой гвардии». Но, видно, не помогло, раз не пришел! – усмехнулась она. – А может, он просто заболел. Он, и когда триампур покупал, немного покашливал.

Гуров поблагодарил продавщицу и покинул аптеку. Он получил то, что хотел. Баранова, пусть и с некоторыми оговорками, опознала директора театра, и теперь вчерашнее утверждение Воронцова о том, что он не знает, как в ящике его стола оказался триампур, только усугубит его положение.

И все же этого было мало! Все улики, изобличающее Воронцова, были косвенными. Их, конечно, вполне бы хватило для доказательства вины директора, если бы на револьвере не было пальчиков Марии. Теперь спасти Строеву от ареста могло лишь признание директора театра в убийстве Левицкого. И Гуров собирался получить его. А для этого нужна была соответствующая обстановка милицейского кабинета. Сыщик понял, что звонить Орлову все-таки придется. Гуров остановил «Пежо» у ближайшего телефона-автомата и набрал номер кабинета генерала.

– Ты что же это вытворяешь, стервец?! – заорал в трубку Орлов, едва услышав голос сыщика. – Ты хоть представляешь, чем тебе может обернуться твоя мальчишеская выходка в подъезде?

– Не буду размахивать шашкой, мы еще поборемся, – буркнул в ответ Гуров. – Послушай меня, Петр…

– Нет, это ты меня послушай! – продолжал орать генерал. – Только такой идиот, как ты, мог устроить драку во время ареста. На хрена тебе это понадобилось, если бы через пять минут после того, как тебя привезли в главк, вы бы с Марией оба были на свободе?

– И как бы ты этого добился, если даже обещанного слова не сдержал? – ехидно поинтересовался сыщик. – Ты же вчера клялся, что ордера на арест Марии не будет?

– А его и не должно было быть, – проворчал Орлов. – Просто эти олухи из экспертного отдела решили, что ничего страшного не случится, если повторные результаты баллистической экспертизы они передадут в прокуратуру с утра.

– Какие повторные результаты? – удивился Гуров. – Откуда они вообще взялись?

– Я попросил сделать, – ответил генерал. – И они доказали, что со стола, как предполагалось сначала, Мария выстрелить не могла. Траектория у пуль была бы иной. Совершенно очевидно, что убил Левицкого человек сантиметров на десять выше Марии ростом.

– А почему ты мне вчера об этом не сказал? – поинтересовался сыщик.

– Просто из головы вылетело, когда мы этот компромат обсуждали, – виновато пробормотал Орлов.

– Набил бы я тебе морду, Петр, за такую забывчивость, – вздохнул Гуров. – Но твоих седин жалко.

– И на том спасибо, – усмехнулся генерал. – А теперь мчись в главк. Попробуем вместе успокоить Свиридова.

– В главк приеду. Но с этим козлом разговаривать не буду, – отрезал сыщик и, не дожидаясь возражений Орлова, повесил трубку.

Поговорив с генералом, Гуров почувствовал облегчение. Повторная баллистическая экспертиза не только доказывала невиновность Марии, но и облегчала сыщику работу с Воронцовым. Директор в точности соответствовал росту убийцы. И теперь, когда отпечатки пальцев Марии на револьвере уже не играют никакой роли, отвертеться от обвинений у него никак не получится.

Не теряя ни минуты времени, Гуров поехал дальше по Большой Спасской в направлении дома Воронцова. «Шестерка» Веселова стояла под сбросившими листья липами прямо напротив подъезда, в котором находилась квартира директора театра. Гуров остановил свое «Пежо» рядом с ней и вышел из машины навстречу капитану.

– Ну, как у нас дела? – поинтересовался сыщик.

– Без происшествий, Лев Иванович, – пытаясь скрыть зевоту, ответил Веселов. – Воронцов у себя дома. Я его недавно в окне видел. Из дома он не выходил. Так что тут все спокойно. Но вот ваш сотовый меня замучил. Сначала журналистка из «Пресс-парка» названивала, а затем прямо перед вашим приездом Орлов позвонил. И, прежде чем разобрался, с кем разговаривает, меня как следует матом обложил. А потом и еще раз. Когда понял, что вас рядом нет.

– Ну, с меня бутылка за такие страдания, – усмехнулся Гуров. – А что эта дамочка из газеты хотела?

– Не знаю, – пожал плечами капитан. – Она только просила передать, что обдумала ваше предложение, и сказала, что готова его принять.

– Предложение? – Сыщик не сразу вспомнил, что разговор с Игнатьевой шел о ее источнике информации. А потом махнул рукой: – Это подождет. У нас поважнее дела есть. Пошли за Воронцовым. Повезем его на допрос.

После вчерашнего буйства директор вел себя на удивление спокойно. Он безропотно согласился проехать с Гуровым в главк и даже не попытался что-нибудь возразить. Сыщик всю дорогу внимательно посматривал на Воронцова в зеркальце заднего вида, пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки беспокойства и обреченности. Но директор был невозмутим, словно не чувствовал за собой никакой вины.

Крячко в кабинете не было. И Гуров пожалел о том, что заставил друга заниматься бессмысленным делом. Сейчас в поисках недоброжелателей Гурова, якобы организовавших убийство Левицкого, необходимости не было. Преступник был найден, и теперь оставалось только добиться его признания.

Пропустив Воронцова в кабинет, Гуров задержал на пороге капитана. Веселов вопросительно посмотрел на него.

– Станислава нет, поэтому, Саша, придется тебе помочь мне с перекрестным допросом, – опасаясь, что Воронцов услышит, тихо проговорил Гуров. – Я играю злого, а ты – доброго. Сможешь?

– Постараюсь, – кивнул капитан, и Гуров пропустил его в кабинет.

Сыщик указал стоявшему посреди комнаты Воронцову на жесткий деревянный стул, предлагая сесть. Директор опустился на него и вопросительно посмотрел на полковника. Однако Гуров этот взгляд проигнорировал и, подойдя к сейфу, принялся неторопливо перебирать лежавшие там бумаги. Молчал и Веселов, устроившись за спиной Воронцова в кресле Станислава. Директор некоторое время ждал, когда Гуров начнет разговор, а затем не выдержал.

– Прямо мхатовская пауза какая-то, – усмехнулся он. – Вы по дороге забыли, зачем меня сюда везли, Лев Иванович?

Гуров не ответил. Он даже не повернул головы. И тогда, следуя правилам игры, заговорил Веселов. Капитан прокашлялся, привлекая к себе внимание Воронцова. А когда директор через плечо посмотрел на него, спросил:

– Скажите, Владимир Владимирович, зачем вам понадобился триампур? У вас проблемы со здоровьем?

– Молодой человек, – усмехнулся Воронцов, полностью поворачиваясь к капитану. – Я хоть и выгляжу старым, но здоровье у меня вполне хорошее. Дай бог вам такое. А если вы спрашиваете о тех таблетках, что Лев Иванович вчера нашел у меня в столе, то я повторю вам, что сказал ему. Я не знаю, как они там оказались, и ко мне этот препарат не имеет никакого отношения.

– Да что вы так волнуетесь, – пожал плечами Веселов, и Гуров посмотрел на него удовлетворенно. – Это же не наркотики! Я просто хочу узнать, позволяет ли вам здоровье присутствовать на допросе.

– Позволяет, не беспокойтесь, – снисходительно улыбнулся директор театра. – Задавайте ваши вопросы. Только не спрашивайте больше об этих таблетках.

Однако капитан не послушался Воронцова и вновь попытался выяснить, как мочегонное попало в стол директора. Но это не помогло. Воронцов упорно делал вид, что не понимает, какое отношение к убийству имеют таблетки триампура, и утверждал, что понятия не имеет, как они оказались в его столе.

– Ладно. Сделаем так, чтобы вам было понятнее. Разыграем маленький спектакль, – вступил в разговор Гуров, и директор театра резко повернулся к нему. Словно его дернули за нитку. – Вы будете исполнять роль сыщика, а я за вас расскажу, как было совершено убийство. Итак, ваша жизнь была светла и безоблачна. Вы наслаждались ею, купаясь в лучах славы своего театра. И тут, откуда ни возьмись, появился Левицкий. Он просто пришел к вам и заявил, что имеет кое-какую информацию об одном вашем неблаговидным поступке, совершенном в молодости…

– Бред! – перебил его Воронцов.

– Ну, что же вы, Владимир Владимирович, из роли выходите. Вы же сыщика должны играть, – недовольно поморщился Гуров. – Постарайтесь сосредоточиться и не перебивайте преступника, когда он делает признание! Продолжим…

Затем Гуров обстоятельно рассказал о том, как было подготовлено убийство. Как Воронцов выбрал способ, чтобы расправиться с шантажистом, как дал во время репетиции пистолет Строевой, а затем подсунул ей бутылку минеральной воды, нашпигованную триампуром.

Гуров довольно красочно описал, как Воронцов оторвал пуговицу с костюма Марии, а перед третьим актом попросил Левицкого вызвать ее наверх во время антракта, предложив сесть втроем и раз и навсегда решить все разногласия. А затем хладнокровно застрелил худрука и бросил у тела револьвер с отпечатками пальцев Марии.

– В вашем изложении все это очень здорово звучит, – едва сдерживая дрожь в голосе, проговорил директор. – Но ведь у вас нет никаких доказательств!

– Доказательств у меня сколько угодно! – усмехнулся Гуров. – Начнем с того, что в момент убийства вы один были на втором этаже.

– Это не доказательство! – перебил сыщика Воронцов. – Я все время находился в кабинете, разговаривая со своей женой. Она может подтвердить это!

– Да ваша жена под присягой подтвердит, что вы апостол Павел, лишь бы вас от тюрьмы спасти, – усмехнулся Гуров. – Ее показания для суда ничего не значат.

– Вы поймите, Владимир Владимирович, что мы просто пытаемся во всем разобраться, – прежде чем Воронцов успел что-нибудь ответить на реплику сыщика, проговорил капитан. Директор театра резко обернулся к нему. – Мы готовы поверить, что вы не убивали Левицкого, – продолжил Веселов. – Но все улики сейчас против вас. И если вы сможете доказать, что мы ошибаемся, то вас тут никто задерживать не станет.

– Как же я вам докажу, если вы ни одному моему слову не верите! – возмутился Воронцов.

– А вы просто правдиво отвечайте на вопросы, – проговорил Гуров, и директору пришлось повернуться в его сторону. – Для чего вы покупали триампур?

– Что вы пристали ко мне с этими таблетками? – завопил директор. – Левицкого застрелили, а не отравили!

– Зато Строеву отравили, – жестко проговорил Гуров. – Именно те таблеточки, которые я нашел в вашем столе, растворили в бутылке с минеральной водой. И сделали вы это для того, чтобы заставить Марию выйти из гримерной как раз в то время, когда убивали Левицкого.

– Я никаких таблеток никуда не подсыпал! – Воронцов окончательно растерял все свое хладнокровие. – Я вообще этих таблеток никогда не видел.

– Странно, Владимир Владимирович, – задумчиво проговорил Веселов. – А продавщица в аптеке опознала вас. Может быть, она ошиблась?

– Именно ошиблась. – Директор театра с надеждой посмотрел на капитана. – Я понимаю, что Лев Иванович переживает из-за своей жены и считает всех работников театра негодяями. Но вы, молодой человек, можете быть беспристрастным? Привезите сюда эту женщину, в конце концов! Пусть она мне в лицо скажет, что я у нее эти проклятые таблетки покупал.

– Привезем, не беспокойтесь, – усмехнувшись, проговорил Гуров, и Воронцову вновь пришлось вертеться на стуле. – А пока она едет, расскажите нам, зачем вас шантажировал Левицкий.

– Еще один бред, – хмыкнул Воронцов, но в голосе его уже не было прежней уверенности. – Меня никто никогда не шантажировал. Я не совершил за всю свою жизнь ни одного поступка, которого мог бы стыдиться.

– А вот это вы зря, – вздохнул Гуров и вставил в магнитофон кассету с записью признания Деметрадзе. – Послушайте.

Пока голос грузина звучал в магнитофоне, никто в кабинете не проронил ни слова. Гуров и Веселов с интересом наблюдали за реакцией директора театра, а тот с каждым словом Деметрадзе менялся в лице. И когда сыщику показалось, что Воронцов готов упасть в обморок, он выключил магнитофон.

– И что вы теперь скажете? – усмехнувшись, поинтересовался Гуров. – Деметрадзе тоже, как и продавщица в аптеке, ошибся? Или попросту придумал эту историю, подделав заодно вашу расписку?

– Где вы это взяли? – вместо ответа спросил Воронцов.

– Там, где вы не могли найти. – Сыщик обошел вокруг стола и навис над директором театра. – Может быть, хватит разыгрывать комедию? Пора делать признание, господин Воронцов! Улик у нас вполне достаточно, чтобы не дать вам отвертеться. А если того, что я уже рассказал, вам мало, то могу добавить ко всему прочему результаты баллистической экспертизы. Рост человека, стрелявшего в Левицкого, в точности совпадает с вашим. Вам этого недостаточно? Мне продолжить? Или вы все-таки признаетесь, что убили художественного руководителя своего театра?

– Я никого не убивал! – закричал Воронцов, хватаясь за голову. – Я вообще не знаю, о чем вы говорите. Все это какая-то мистификация. Я так не могу. Я хочу видеть адвоката. Я хочу, чтобы вы прекратили эту пытку.

– Тогда признайтесь, и все закончится, – жестко посоветовал Гуров.

– Мне не в чем признаваться, повторяю вам! – Директор уже не говорил. Он визжал и брызгал слюной. – И я ничего больше вам не скажу!

Гуров покачал головой. У Воронцова явно началась истерика, и вести допрос дальше не имело смысла. Гуров поднял трубку телефона и вызвал конвой. А когда бьющегося в конвульсиях Воронцова увели в камеру, сыщик повернулся к Веселову.

– Что скажешь, Саша? – спросил он.

– Крепкий орешек, – улыбнулся капитан. – Не знаю, Лев Иванович, но мне кажется, что он просто разыграл представление со своим припадком. Вы загнали его в угол. Судя по всему, Воронцов не рассчитывал, что вы найдете признание Деметрадзе.

– Может быть, – кивнул Гуров. – Но давай пока не будем делать выводы. Поезжай-ка ты, Саша, в театр и в аптеку. Привези сюда Турчинскую, Бельцева и продавщицу из аптеки. По-моему, Баранова у нее фамилия. Уточнишь, если я ошибся. А как приедешь, вызовем сюда Воронцова и устроим им всем очные ставки.

Оставшись один, Гуров откинулся на спинку кресла и попытался разобраться в своих ощущениях. После допроса Воронцова сыщик испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он был уверен в том, что директор театра виноват в смерти Левицкого, а с другой – отказывался признать это за непреложную истину.

Воронцов категорически отрицал, что триампур принадлежит ему, и именно это настораживало Гурова. Воронцову было бы проще признать, что он покупал лекарство, и свалить пропажу одного блока с таблетками на того же человека, который украл из сейфа револьвер.

А вместо этого Воронцов принялся все отрицать, будто не понимая, что Гуров в состоянии найти то место, где покупались таблетки. И такое отсутствие логики в показаниях после великолепно спланированного преступления удивляло сыщика.

Достав из сейфа папку с материалами дела, Гуров принялся тщательно изучать ее содержимое. Он так и просидел, раздумывая над исписанными листами показаний, протоколов и экспертиз до тех пор, пока в главк не вернулся Веселов. Капитан привез всех троих свидетелей, которые были нужны Гурову, и поинтересовался, с кого начать очные ставки.

– Прикажи конвою привести сюда Воронцова, подготовь подставных и понятых для опознания, а затем пригласишь Баранову, – устало ответил сыщик. – Следом пойдет Бельцев, а уж потом Турчинская…

Директору театра получасовой «отдых» в тюремной камере на пользу не пошел. Он еще больше раздражался по каждому поводу и не уставал повторять, что все происходящее в кабинете Гурова мистификация. А несчастную продавщицу из аптеки и вовсе обозвал бесстыжей лгуньей.

Баранова сразу опознала Воронцова. Она сказала, что этот человек очень похож на того, что покупал у нее триампур. А когда директор заявил, что впервые видит эту женщину, Баранова удивленно спросила:

– Как же так? Вы же у меня таблетки покупали и контрамарку на премьеру обещали. Вы тогда еще покашливали слегка. Помните, я вам новое средство предлагала купить?

– Вот! Вот она, наглая ложь, – заявил тут же Воронцов. – Она даже кашель мне придумала, лишь бы рассказ правдоподобней выглядел.

– Как же это «придумала»? – удивилась продавщица. – Ничего я не придумала. Я все своими ушами слышала! Что вы из меня дурочку-то делаете?

– Да не могла она ничего слышать! – взревел директор театра.

Воронцов так разбушевался после заявления Барановой, что Гурову и Веселову с трудом удалось утихомирить его.

– Эта женщина не могла слышать, как я кашляю, по двум причинам, – повторил директор, когда наконец смог взять себя в руки. – Во-первых, потому что я никогда не был ни в этой аптеке, ни в какой другой. Я принципиально не покупаю лекарств. А во-вторых, она не могла слышать мой кашель потому, что я ни в тот день, ни днем ранее, ни позже не кашлял. И это вам может подтвердить любой работник театра!

– И это проверим, – заверил Воронцова Гуров. И, отпустив Баранову, пригласил в кабинет Бельцева.

Очная ставка директора со своим заместителем вышла еще более безобразной, чем с продавщицей из аптеки. Поначалу, во время рассказа Бельцева о телефонном звонке, Воронцов вел себя совершенно спокойно. Но когда дело дошло до упоминания шантажа, директор театра просто взбесился. С пеной у рта он кричал на своего зама.

– Ах ты, тварь неблагодарная! Я тебя на груди своей пригрел, а ты мне такую свинью подкладываешь?! Мало тебе, что весь театр с молотка едва не продал, так теперь и меня устранить захотел, чтобы легче воровать было?

– Владимир Владимирович, успокойтесь, – сочувственно пробормотал Бельцев, отстраняясь от директора. – Совсем человек голову потерял. Теперь я у него еще и христопродавец. Кто бы мог подумать!

Воронцов замолчал и сверлил зама налитыми кровью глазами. С уголка губ директора стекала тонкая струйка слюны, паучьей нитью застыв между подбородком и лацканом пиджака. Сейчас он производил впечатление настоящего сумасшедшего, и Гуров решил прекратить перекрестный допрос. Он пальцем поманил за собой Бельцева и вышел из кабинета, оставив Веселова наедине с директором театра.

– Да, неприятная история. – Едва оказавшись в коридоре, Бельцев покачал головой. – Господи, во что человек в одночасье превратился! Прямо монстр какой-то.

– Бывало и похуже, – усмехнулся сыщик, привыкший и не к таким представлениям. А затем посмотрел на Турчинскую: – Света, думаю, с тобой мы побеседуем завтра. Воронцов сегодня излишне перевозбудился.

– А ведь он прав, – подняв глаза на Гурова, неожиданно проговорила актриса. – Владимир Владимирович не кашлял в тот день.

– А мы, значит, подслушиваем? – иронично усмехнулся сыщик и, увидев, что Турчинская покраснела, добавил: – Ладно. Не будем о грустном. А почему ты так уверена в правоте Воронцова?

– Я в театре уже больше пяти лет, Лев Иванович, и ни разу не видела, чтобы директор болел, – ответила актриса. – А двенадцатого Владимир Владимирович и Игорь Станиславович разговаривали в коридоре. И вы, Игорь Станиславович, тогда довольно сильно покашливали. Мы с ребятами еще пари тогда заключили, заразите вы его или нет.

– Что-то не припомню такого. Хотя все могло быть, – пожав плечами, ответил Бельцев. – Я еще и до сих пор от кашля полностью не избавился.

– А я точно помню, что двенадцатого Владимир Владимирович не кашлял, – настаивала на своем Турчинская. – Мы с ребятами тогда даже число засекли и спорили о том, заболеет Воронцов в течение тех дней или нет.

– Значит, ты считаешь, что директор не убивал Левицкого? – Гуров внимательно посмотрел на актрису.

– Да ничего я не считаю, – пожала плечами Светлана. – Просто я точно знаю, что Воронцов в аптеке кашлять не мог. А это значит, что ваша продавщица врет!

– Во-первых, она не моя. А во-вторых, разберемся с этим сами. Это наша работа. – Гуров усмехнулся. – Ладно. На сегодня все можете быть свободны.

Отпустив Бельцева и Турчинскую, Гуров вернулся в кабинет. Впрочем, пробыл он там недолго. Отдав распоряжение конвойным увести Воронцова в камеру, сыщик послал Веселова с отчетом к генералу, а сам оделся и вышел на улицу. Гуров собирался наведаться в театр.

Несмотря на множество новых улик, появившихся в деле об убийстве Левицкого, у сыщика оставалась еще масса вопросов и слишком мало было доказательств вины Воронцова. Собственно говоря, все собранные против него улики были косвенными. И даже доказательства шантажа Левицким директора, полученные при очной ставке Воронцова с Бельцевым, не могли служить веским доводом обвинения.

Гурову нужно было доказать хотя бы то, что директор театра был в гримерной у Строевой перед началом спектакля и мог оторвать пуговицу от ее сценического костюма. И, присовокупив эту подделку вещественных доказательств к делу об убийстве, можно будет спокойно вздохнуть и предоставить Саше Веселову возможность самому завершить расследование.

Единственным человеком, с которым до сих пор не удалось побеседовать, была торговка пирожками. По словам многих, она была неподалеку от гримерной Марии перед началом премьеры «Белой гвардии» и могла видеть, как Воронцов заходил туда. Сегодня сыщик собирался найти ее, где бы старушка ни была, и задать ей несколько вопросов.

Еще одной важной проблемой было доказательство того, как директор театра мог получить на револьвере отпечатки пальцев Марии. Само по себе их наличие говорило о том, что после Строевой к оружию никто не прикасался. Кроме убийцы, естественно. А значит, Воронцов сунул в руки Марии оружие во время последней репетиции, в которой для реквизита использовался боевой пистолет. Теперь оставалось только узнать, когда была эта репетиция, и найти людей, которые видели, как Воронцов уносил оружие со сцены.

Гуров достал из кармана сотовый телефон и оговоренным ранее способом позвонил Марии. В первую очередь он хотел успокоить жену и рассказать Строевой о том, что обвинение с нее полностью снято. А затем узнать, в какой именно сцене спектакля намеревались стрелять холостыми патронами в зал.

Услышав рассказ мужа о том, как баллистическая экспертиза установила, что стрелять из револьвера Строева не могла, Мария несколько секунд молчала. Затем разразилась длинной матерной тирадой и заявила:

– Наконец-то менты что-то толковое сделали. Я-то уже подумала, Лева, что твои коллеги в своей тупости совершенно безнадежны. Да, если честно, и в твоих умственных способностях стала сомневаться.

– Вот она, людская благодарность, – вздохнул Гуров и, не давая жене возможности наговорить еще пару десятков нежных и ласковых слов, спросил: – Мария, а в какой именно сцене собирались стрелять из револьвера в зрительный зал?

– В третьей картине первого акта. Почти в самом его конце, – ответила Мария. – Именно тогда я и брала в руки этот дурацкий револьвер. Только если ты хочешь узнать, как он мог попасть к Воронцову, то вряд ли из этого что-нибудь получится…

– Милая, я разве тебя учу, как монолог со сцены произносить? – перебил ее сыщик и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, закончил фразу: – Вот и ты не объясняй мне, как получать доказательства! Кстати, торчать на конспиративной квартире необходимости больше нет. У тебя есть два варианта действий. Либо ждать, когда я смогу приехать и забрать тебя оттуда, либо уехать домой самостоятельно.

– Спасибо, товарищ полковник. Я уже большая девочка и доберусь до дому сама, – проговорила Мария и повесила трубку.

Гуров понял, что жена немного обиделась на него, но перезванивать на конспиративную квартиру не стал. Такое было уже не в первый раз, и сыщик знал, что через пару минут Строева перекипит и поймет сама, что он ничего обидного ей не сказал. А попытки с его стороны что-то объяснить в подобных случаях только ухудшали положение. Поэтому вместо жены сыщик позвонил Игнатьевой.

Журналистка ждала этого звонка. Однако, когда Гуров связался с ней, она была чем-то занята и попросила сыщика подождать пару минут. А когда освободилась, тут же произнесла:

– Лев Иванович, я согласна назвать вам имя человека, давшего мне информацию о ходе расследования убийства Левицкого. – Сделав небольшую паузу, девушка закончила фразу: – Это Игорь Станиславович Бельцев.

– Вы уверены? – иронично поинтересовался сыщик. – Насколько мне известно, этот человек занимается немного отличной от ловли преступников работой.

– Уверена, – твердо ответила Игнатьева. – И, если потребуется, могу это доказать.

– Пока нет необходимости, – отказался сыщик. – Скажите мне лучше, почему вы так защищаете Свиридова.

– Потому что я его люблю! – резко ответила девушка, и Гуров не нашелся, что на это сказать…

## ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Старушки, торгующей пирожками, в театре, естественно, не было. Обычно она появлялась перед вечерними спектаклями, и Гурову долгое время никто из актеров, оказавшихся в этот час на работе, не мог сказать, где ее искать. Выручила сыщика уборщица тетя Маша, которая, судя по всему, вообще никогда не вылезала из театра.

– Ой, Лев Иванович, что же вы эту молодежь бестолковую расспрашиваете? – затараторила уборщица, услышав, что сыщик ищет торговку. – Они вам и имена своих соседей по лестничной площадке никогда в жизни не назовут. А уж сказать, где старушка живет, которая их кормит, тем более не смогут.

– А вы, значит, знаете, где ее найти? – с легкой улыбкой поинтересовался сыщик.

– А как же? – удивилась вопросу тетя Маша. – Мы с ней почти ровесницы, во время спектаклей, бывает, чаек попиваем да о внуках друг дружке рассказываем. Как же мне не знать, где она живет?! Да я про нее, почитай, все знаю. Даже, как кошку ее зовут, могу вам сказать. Нюрка. Во!

– Ну, допустим, кошка меня не интересует, – снова улыбнулся Гуров. – Вы мне лучше, тетя Маша, ее адресочек назовите. А заодно и скажите, как старушку зовут.

– Тамарой ее зовут. Тамарой Игнатьевной Селивановой. А живет она совсем рядом. В той «хрущевке», которая позади театра стоит. В последнем подъезде, как поднимешься на второй этаж, дверь слева увидишь – там она и живет, – пояснила уборщица.

– Вот как? – удивился Гуров и, поблагодарив тетю Машу, отправился по указанному адресу.

Тамара Игнатьевна Селиванова оказалась женщиной тихой и робкой. Сыщик, привыкший к торговкам, вопящим зычным голосом: «Пирожки горячие, беляши, пирожочки сладенькие» среди базарных рядов, был даже несколько обескуражен. Он дважды переспросил ее имя, прежде чем переступить через порог квартиры.

– Я из милиции, Тамара Игнатьевна, – представился Гуров. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Конечно. Спрашивайте. – Разговаривала Селиванова очень тихо и при этом почти не смотрела на собеседника. – Чаю с пирожками хотите?

– Не откажусь, – улыбнулся сыщик и решил польстить старой женщине: – Я так много хорошего слышал о ваших пирожках, что было бы грех не попробовать их.

– Да, печь пирожки – это почти все, что мне осталось, – вздохнула старушка. – Пройдемте на кухню.

Кухонька у Селивановой оказалась очень маленькой, но опрятной. Гуров с трудом протиснулся в узкую щель между холодильником и стеной и осторожно опустился на скрипнувшую под ним табуретку. А затем с удивлением стал рассматривать целую коллекцию расшитых яркими узорами полотенец, буквально заполонившую все небольшое помещение кухни.

– Это вы тоже сами делали? – поинтересовался сыщик, взяв в руки одно из них.

– Да, – кивнула Селиванова. – Сижу вечерами перед телевизором и вышиваю. Пробовала однажды продать их на базаре, но не смогла там простоять и пяти минут. Люди все такие страшные и злые. К тому же, когда у меня кто-то захотел полотенце купить, мне его вдруг жалко отдавать стало, и я отказалась продавать.

– Необычный вы человек. Будто из другого мира, – удивленно проговорил Гуров. – А скажите, как вы оказались с пирожками в театре?

– Это все Володя Воронцов, – уголками губ улыбнулась старушка. – Мы ведь с ним одно время вместе в Большом театре работали. Он реквизитором, а я балериной была…

Гуров удивленно посмотрел на нее. Ощущение того, что все происшедшее за последние два дня переплетается в один большой и жутко запутанный комок, возникшее у сыщика сразу после получения адреса Селивановой, теперь только усилилось. И Гуров почувствовал себя зрителем, случайно оказавшимся на сцене в самый разгар действия в какой-то странной пьесе сумасшедшего драматурга.

А Селиванова не обращала никакого внимания на удивление сыщика. Она кратко рассказала о том, что в молодости Воронцов ухаживал за ней. Потом, во время одной из репетиций, она получила тяжелую травму и была вынуждена оставить сцену, из-за чего их пути с Воронцовым разошлись. А недавно, на одной из театральных постановок, они случайно встретились, и директор набился к Селивановой в гости. Именно там, где сейчас сидит Гуров, он попробовал ее пирожки и тут же, на кухне, уговорил старушку приходить в театр и продавать их там. Чтобы иметь хоть какую-нибудь прибавку к мизерной пенсии.

– Вот так я и стала настоящей торговкой, – немного с грустью в голосе произнесла старушка. – Но ведь вы не это хотели узнать? Вы ведь пришли сюда из-за убийства Андрюши Левицкого?

– Вы его тоже знали? – поинтересовался сыщик.

– Плохо, – ответила Селиванова. – Но вот его отчима, Вагиза Деметрадзе, знала хорошо. У него какие-то дела с Воронцовым были. И именно из-за этого прохиндея Володя едва не попал под суд.

– Подождите минуточку, – перебил женщину Гуров. – Насколько мне известно, мать Левицкого после смерти мужа во второй раз замуж не выходила.

– Официально – нет, – согласилась Селиванова. – Но несколько месяцев она сожительствовала с Деметрадзе. Пока его не посадили.

– Вот даже как? – усмехнулся сыщик. – Это многое объясняет. Но вы правы! Волнует меня кое-что другое. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, где именно вы были позавчера перед самым началом «Белой гвардии» и не видели ли, как кто-нибудь до приезда Строевой входил в ее гримерку.

– А тут и вспоминать нечего, – так же тихо проговорила старушка. – Перед началом премьеры ко мне подошел Игорь Станиславович Бельцев и попросил отнести к нему в кабинет несколько пирожков. А когда я спустилась вниз, Мария как раз входила к себе.

– А что-нибудь подозрительное вы в тот вечер заметили? – немного разочарованно спросил Гуров. – Может быть, Левицкий вел себя как-то странно? Или кто-нибудь из работников театра уделял ему особое внимание?

– Нет, ничего такого не было, – без колебаний ответила Селиванова. – Ничего необычного.

– Что же, отрицательный результат – тоже результат, – вздохнул сыщик и предпринял последнюю попытку: – А скажите, Тамара Игнатьевна, вы не заметили, кто позавчера между вторым и третьим актом поднимался наверх, на второй этаж?

– Да многие туда ходили, – пожала плечами старушка. – Всех не упомнишь. И Воронцов был, и Левицкий поднимался. Турчинская на второй этаж ходила…

– Ну а в начале третьего акта кто-нибудь поднимался наверх? – перебил Селиванову сыщик. – Или, может быть, вниз спускался?

– Я только Бельцева видела, – пожала плечами старушка. – Он сразу после звонка наверх прошел, пару минут там побыл, а потом, когда я уже домой собралась, вниз спустился.

– А вы уверены, что это было в начале третьего акта, а не в конце антракта? – недоверчиво поинтересовался Гуров.

– Конечно, уверена, – ответила Селиванова. – У меня пока склероза нет.

– Что ж, спасибо за помощь. Мне пора идти! – Гуров поднялся с табуретки и торопливо направился к выходу.

– А пирожки-то так и не попробовал, – почему-то горестно вздохнула старушка, глядя вслед ушедшему сыщику.

Гуров действительно забыл о пирожках. Информация о том, что Бельцев поднимался на второй этаж в начале третьего акта, немного удивила и встревожила его. Сообщенное старушкой не совпадало с тем, что говорил Бельцев. И хотя расхождение было небольшим, все следовало проверить. А для этого необходимо было еще раз поговорить с заместителем директора.

Бельцева в театре не оказалось. После убийства Левицкого и ареста Воронцова он временно принял на себя руководство театром. И хотя в кабинет директора он не перебрался, но услугами секретарши Воронцова уже пользовался. Она и сказала сыщику, что Бельцев уехал на какую-то встречу, связанную с ремонтом театра, и его не будет часов до трех.

Гуров разочарованно покачал головой и спустился вниз. После ареста директора театр гудел, как пчелиный улей. Почти все его работники были внизу и устроили что-то вроде импровизированного митинга, на котором роль оратора исполняла Турчинская, рассказывая честному народу подробности перекрестного допроса. Увидев Гурова, она сначала смутилась, а потом указала на него рукой.

– Да вот Лев Иванович идет, – проговорила она. – Давайте и попросим, чтобы он нам все объяснил.

– Извини, Светлана, но рассказывать сказки не буду, – быстро ответил сыщик, не давая актерам возможности задать ему волнующие их вопросы. – Я на работе, и мне бы сейчас хотелось поговорить с теми из вас, кто был занят на сцене в третьей картине первого акта вашего премьерного спектакля.

По толпе собравшихся пробежал едва слышный ропот, а затем актеры расступились, пропуская вперед молодого черноволосого парня и мужчину лет тридцати. Парень представился Артемом Игнатьевым, а мужчина – Вадимом Денисовым.

– Я играю Николая Турбина, а Вадим – Мышлаевского, – проговорил парень. – Кроме нас и Марии, на сцене в этой картине задействованы еще три человека, но их пока нет. А что вы хотели?

– Поговорить с вами, – ответил Гуров и развернулся. – Пойдемте в гримерную. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Оба актера переглянулись и, пожав плечами, последовали за сыщиком. Ропот толпы, стихнувший во время их краткого диалога, вновь наполнил коридор, но Гуров не обратил на него внимания. Ему было безразлично, что сейчас творится в театре, лишь бы собравшиеся на «митинг» не мешали ему разговаривать.

– Меня интересует боевой револьвер, который вы использовали в этой сцене в последней репетиции, – без предисловий начал Гуров, когда все кое-как устроились в маленькой гримерной. – Кто должен был стрелять из него?

– Я, – пожав плечами, ответил Денисов. – А почему это вам интересно?

– Давайте договоримся, что вопросы буду задавать я, – отрезал сыщик и, выдержав паузу, спросил: – Кому вы отдали оружие после репетиции?

– Как обычно, Воронцову, наверное, – почесав переносицу, ответил актер. – Он все время этот револьвер со сцены забирал.

– Но не в тот день, – встрял в разговор Артем. – Вспомни, Вадим. Директора на генеральной репетиции не было. Да и не доиграли мы тогда. Помнишь, Левицкий с Марией поругался, она со сцены убежала, а потом худрук и Бельцева из помрежей выгнал?

– Стоп! – оборвал его Гуров. – А ну-ка сначала и по порядку.

– Мы репетировали третью картину, – проговорил парень, отчаянно жестикулируя руками. – После того как Мария взяла в руки пистолет, Бельцев остановил ее и попытался объяснить, что она делает неправильно. В их разговор влез Левицкий и на обоих накричал. Мария убежала со сцены, зам пошел жаловаться к директору, а нас отпустили на перерыв.

– И куда делся револьвер? – поинтересовался Гуров.

– Остался лежать на столе, – ответил вместо Артема Денисов. – Теперь я припоминаю. Бельцев, уходя со сцены, напомнил еще нам, чтобы реквизит не забыли.

– И кто забрал с собой оружие? – Сыщик пристально посмотрел на актера.

– Не знаю, – ответил тот. – Я его не трогал. Зачем, если все равно через полчаса мы на сцену вернулись?

– Значит, револьвер некоторое время оставался без присмотра? – поинтересовался Гуров.

– Да нет, – ответил Денисов. – Когда все ушли, в зале еще оставался Левицкий.

– А когда вы возобновили репетицию, револьвер был на месте?

Сыщик по-прежнему не мог понять, кто забрал револьвер с отпечатками пальцев Марии. Не сам же убитый это сделал?! Ерунда какая-то получалась. А Денисов ответил, не задумываясь:

– Нет, к тому времени, как мы вернулись на сцену, весь ход пьесы переиграли и стрелять в зал запретили. Даже револьвер бутафорский кто-то на сцену принес.

– И кто это сделал? – без надежды спросил Гуров.

– Мы не видели, – подтвердил его догадку Денисов, и Артем, соглашаясь, кивнул. – Нас же на сцене не было. Спросите у Парфенова. Это он реквизит выдавал. Должен помнить, кто у него револьвер забирал.

Сыщик поблагодарил актеров и, выпроводив их из гримерной, направился к старому реквизитору. Парфенов оказался на месте. Он по-прежнему сидел за своим обшарпанным столом над толстой тетрадкой, и все выглядело так, будто реквизитор вообще не двигался с места за последние несколько дней. Гуров поздоровался с ним и вошел на склад.

– Слышал я. Лев Иванович, что вы Воронцова арестовали, – после приветствия проговорил старик. – А не поторопились? Владимир Владимирович слишком труслив для убийства.

– А я вижу, вы не так мало знаете о жизни театра, как хотите показать, – усмехнулся Гуров. – Насчет Воронцова мы разберемся. А вы скажите мне, кто у вас получал бутафорский револьвер во время генеральной репетиции.

– Ребята, наверное. Я же говорил, что весь реквизит актерам на руки выдал, – ответил Парфенов и вдруг замер. – Хотя нет! На генеральной репетиции я револьвер кому-то из начальства давал. Подождите, сейчас посмотрю, кому именно.

Старик достал из стола потрепанный журнал и принялся скрюченными пальцами листать измятые и засаленные страницы. Получалось это у него не очень ловко, и Гуров подумал, что артрит разбил Парфенова совсем недавно. Старик просто еще не приспособился жить с этой болезнью!

– Ага, вот! – реквизитор наконец-то нашел нужную ему страницу. – Так-так, сейчас посмотрим… Вот! – Старик повернул журнал к Гурову. – Бельцев и брал револьвер. Вот его роспись.

– Зачем он, интересно, его брал? – задумчиво спросил сам себя Гуров.

– Да известно зачем, – усмехнулся Парфенов. – Его же тогда Левицкий-покойник от режиссуры отстранил. Вот он и взял у меня револьвер, чтобы отдать его ребятам. А тот, который на репетиции использовали, Воронцову сдать. Поменять просто хотел.

– Поменять, говорите, – покачал головой сыщик. – Очень даже может быть!

Гуров хотел еще что-то добавить, но в этот момент зазвонил сотовый телефон у него в кармане. Сыщик, так не любивший носить с собой трубку, поморщился и, достав телефон из кармана, ответил на звонок.

– Лев Иванович, ну наконец-то! – услышал он в трубке голос осведомителя Амбара. – Целый день вас ищу. Срочно приезжайте в пиццерию на Чаплыгина.

– Что за спешка, Костя? – недовольно поинтересовался сыщик. – И с каких это пор ты стал мне приказы отдавать?

– Да я не приказываю, а прошу. – В голосе Бродкина явственно слышался страх, смешанный с мольбой. – Беда у меня, Лев Иванович! И все из-за того дела, которое вы мне поручили. На хрена я, дурак, за него взялся?!

– Ну-ка не гони, – оборвал его стенания сыщик. – Мне сейчас некогда с тобой лясы точить. Говори конкретнее, что случилось. Сам знаешь, если это действительно необходимо, я всегда тебе помогу.

Бродкин явно не хотел разговаривать о своих проблемах по телефону. Да и не в правилах Гурова было вести серьезные разговоры таким вот образом. Но сегодня ситуация была исключительная. У сыщика действительно не было времени на встречу с осведомителем. Информация, полученная от Селивановой и Денисова, могла многое изменить в ходе следствия. И Гурову нужно было немедленно проверить ее. Поэтому на встречу с Амбаром он не поехал, а попрощался с Парфеновым и торопливо прошел в гримерную Марии.

– Разговаривать можешь? – спросил Гуров у Бродкина, когда вошел в гримерную, и, услышав утвердительный ответ, потребовал: – Рассказывай, что у тебя произошло с «Гранитом». В чем проблема?

– Проблема в том, что меня хотят замочить, – плаксивым тоном ответил Амбар. – Погорел я, Лев Иванович! Засветился…

Оказалось, что Бродкин, забыв об осторожности, слишком рьяно принялся выяснять, кто «держит» фирму «Гранит» и что за люди интересуются квартирами в «хрущевке» за театром.

Некоторое время ничего ему узнать не удавалось, а потом он в один момент наткнулся на золотую жилу. Один из приятелей Амбара в подпитии рассказал, что есть среди охранников «Гранита» рецидивист Малетин по кличке Чума, трижды судимый за разбойные нападения. И этот самый Малетин вроде бы приглашал приятеля Амбара вместе с ним заняться «реквизицией квартир» у одиноких стариков.

Бродкин решил проверить это и нашел в «малине» кореша Чумы. Проиграв ему для создания хорошего настроения двести рублей в «треньку», Амбар сказал, что слышал, будто Чума набирает группу, чтобы «бомбить» старушек. И, дескать, он, Бродкин, хочет к нему присоединиться.

– Дурак, – констатировал сыщик, едва услышав такие откровения. – У тебя же профиль другой. Да все блатные знают, что ты никогда на «мокрое» не пойдешь!

– Да я и сам знаю, что дурак. Но мне деньги нужны позарез, да и вам хотел помочь, – шмыгнул носом в трубку Бродкин. – А вот сегодня пришлось из квартиры через черный ход удирать. И то хорошо, что я Чуму с братками в окно случайно увидел. А то бы уже белые тапочки примерял!

– Значит, говоришь, «Гранит» сам оба убийства организовал? – вновь перебил осведомителя сыщик. – Что ж, полезная информация, но пока она мне ни к чему. У меня сейчас других дел по горло…

– Да я знаю! – завопил Амбар, решив, что Гуров собирается лишить его гонорара. – Но у меня информация и относительно театра есть!

– Ну-ка, выкладывай! – приказал сыщик.

– Лев Иванович, а вы мне гонорарчик повысьте. Да и от Чумы спрятаться не помешает! – потребовал Бродкин и, поняв, что не в его теперешнем положении можно выставлять условия, торопливо добавил: – Начальство «Гранита» с директорами театра переговоры вело. О чем, я не знаю, но думаю, ничего хорошего в них не было, если и Чума в этих переговорах участвовал. Просто я слышал, что у «Гранита» какое-то крупное дело с театром может выгореть!

– Вот попали, на ровном месте и мордой об асфальт, – пробормотал Гуров. – В общем, так, Костя. Мне тобой заниматься некогда. Раз уж ты засветился, то дуй в главк и найди там капитана Веселова. Он тебя пока куда-нибудь спрячет, а потом придумаем, как быть дальше.

Отключив связь с Бродкиным, сыщик позвонил Веселову. Он застал Александра в его кабинете и попросил немедленно вызвать из «трюма» Воронцова и узнать у него, каким именно образом револьвер после генеральной репетиции попал к нему в сейф. Капитан обещал позвонить через пару минут. А Гуров, не дожидаясь его, помчался по лестнице наверх, в кабинет Воронцова.

Приемная оказалась запертой, и секретарши, которая совсем недавно сказала сыщику об отъезде Бельцева, на месте не оказалось. Гуров бросился искать ее и нашел в театральном буфете покупающей себе пирожные. Сыщик заставил девушку почти бегом вернуться в приемную и открыть ему кабинет директора. А едва Гуров ступил через порог, как ему позвонил Веселов.

– Лев Иванович, все в порядке, – проговорил капитан, довольный проделанной работой. – Револьвер Воронцову принес Бельцев. Директор точно не помнит, но зам вполне мог и сам положить его в сейф.

– Спасибо, Саша. Жди, я позвоню, – пробормотал сыщик задумчиво и отключил связь.

Подойдя к письменному столу директора, Гуров рывком распахнул ящик стола. Несколько секунд он копался в бумагах, разыскивая нужные ему документы, а когда нашел, быстро пробежал глазами по строчкам.

– Не буду размахивать шашкой, мы еще поборемся, господа, – проговорил он себе под нос и, спрятав нужные документы в карман, торопливо вышел из кабинета.

* * *

Крячко сидел в кафе «Сказка» на Таганской и бездумно смотрел в окно на насквозь промокшую от затяжного дождя улицу. Дождя уже не было, но небо над Москвой было серым и низким от затянувших его туч. Под стать было и настроение у Станислава.

Он слегка пригубил почти остывший кофе и, даже не притронувшись к румяным булочкам, посмотрел на исписанный листок бумаги, что лежал прямо перед ним на столе. Он был испещрен многочисленными адресами и фамилиями, переплетенными между собой в какую-то замысловатую схему. Любому стороннему наблюдателю этот чертеж показался бы совершенной абракадаброй. То же самое казалось и Станиславу.

Еще вчера вечером, взявшись проверять троих проживавших в Москве зэков, осужденных когда-то после блестящей работы Гурова, он в первую очередь взялся выяснить круг их знакомых и друзей, надеясь найти какие-то связи с театром. Поначалу информации было мало. Но затем, едва Крячко принялся раскатывать по столице на своем видавшем виды «Мерседесе», список этих людей настолько раздулся, что это уже не лезло ни в какие ворота.

У одного из подозреваемых только бывших жен оказалось четыре! Причем и с ними со всеми, и с их родственниками он поддерживал дружеские отношения. И Крячко вскоре потерялся в длинном списке имен.

Тогда Станислав решил действовать напролом. То есть просто поехать и побеседовать с бывшими «подопечными» Гурова, которые были сейчас на свободе. Но и тут Крячко ждало разочарование. Направившись по первому же адресу, он не застал хозяина дома. Зато узнал от соседей, что нужный ему человек уже около месяца гостит где-то на Тамбовщине у родственников.

Следующий «подопечный» оказался человеком довольно общительным и, судя по его словам, зла на Гурова не державшим. На вопросы Станислава он отвечал вполне охотно, прогоняя из комнаты, где они беседовали, поочередно каждого из четверых своих малолетних детей.

– Да я и не против, гражданин начальник. Проверяйте! – почти добродушно отвечал он. – Спрашивайте что нужно. Мне скрывать нечего, потому что я давно завязал. Не знаю, в чем вы меня подозреваете, но вы ошибаетесь. Лев Иванович меня один раз и на всю жизнь научил. Навек охоту отбил всякими грязными делишками заниматься. Да и мальцов, опять же случись чего, куда я дену?.. Не-ет! Что бы вы там ни думали, а меня сейчас в криминал и на веревке не затащишь…

Непонятно почему, но Крячко ему верил. То ли глаза у этого мужика были искренними, то ли куча детей была серьезным аргументом… Станислав этого так и не понял. Просто перевел этого подозреваемого в самый конец списка. А вскоре он там и вовсе один остался.

Разговор с третьим подозреваемым, тем самым, что сидел в Бутырках, вышел тяжелым и ничего Станиславу не дал.

Заключенный под стражу подозреваемый, казалось, был готов вцепиться Станиславу в глотку, обвиняя работников милиции во всех собственных бедах. И после пятиминутной матерной тирады зэка, переполненной всевозможными оскорблениями в адрес всего человечества в целом и Крячко в частности, Станислав решил, что с него достаточно. Легонько стукнув болтуна головой об стол, он вызвал конвой и попросил унести заключенного в камеру.

У этого рецидивиста круг знакомых был довольно велик. Состоял он в основном из бывших и нынешних заключенных. И несмотря на это, Крячко вычеркнул зэка из списка. Слишком уж тонко было продумано и выполнено убийство Левицкого, чтобы его могли совершить такие идиоты. И вот сейчас, глядя на листок бумаги, аккуратно разложенный на столике в кафе, Станислав понял, что вернулся к тому, с чего и начинал, – к абсолютному нулю.

Единственной областью для проверок теперь оставалось только расследование двойного убийства жильцов «хрущевки», которое проводил Гуров. И Станиславу эта версия казалась столь же прокольной, как и предыдущие три.

Нет, он, конечно, не отрицал, что преступники, на след которых вышел Гуров в том деле, хотели его устранить. Но не таким же способом! Их действия с самого начала были стандартны и примитивны. Судя по всему, с воображением у членов этой шайки существовали серьезные проблемы. И думать, будто они могли так хитроумно подставить Марию, было, мягко говоря, несколько наивно. И все же иных идей у Крячко не было! И следовало заняться риелторской фирмой «Гранит».

Крячко поднялся из-за стола и, оставив недопитый кофе и нетронутые булочки, вышел из кафе на промозглый ветер, налетевший с Москвы-реки. Подняв воротник кожаной куртки, Станислав поспешил на стоянку, где оставил свой «Мерседес».

Он завел двигатель и поехал в главк. Надо было провести полную проверку «Гранита» по всем доступным каналам – архивам МУРа, отдела по борьбе с экономическими преступлениями, муниципального комитета по жилью, московского областного министерства культуры, налоговой инспекции, и если очень повезет, то и по линии ФСБ.

Запросы во все вышеуказанные службы Крячко послал сразу же, как только приехал в главк. Суть их сводилась только к одному – выявить любые контакты между театром и «Гранитом». Как на уровне личных, так и деловых отношений.

Скорость, с которой в главк приходили ответы, соответствовала категории «очень медленно». Так, по крайней мере, казалось Крячко.

Но когда пришел ответ из муниципального комитета по жилью, полковник был ошарашен. Оказалось, что фирмой «Гранит» была продана квартира Бельцеву. А когда Министерство культуры заявило, что к ним от риелторов поступило предложение по передаче помещения театра в их собственность, Станислав понял, что пора отправляться в «Гранит» и попытаться на месте выяснить, отчего у этой не слишком серьезной конторки такие сногсшибательные интересы в сфере недвижимости. И главное, зачем им здание театра вообще понадобилось?! Не меценатствовать же руководители «Гранита» собирались, в конце концов!

Аккуратно сложив ответы на свои запросы в ящик письменного стола, Крячко вновь облачился в неизменную кожаную куртку и спустился по лестнице вниз.

Всю дорогу до офиса фирмы «Гранит», размещавшегося в Хомутовском тупике, Станислав пытался придумать линию поведения при разговоре с руководителями риелторской конторы. И единственный вопрос, приходящий в голову, был: «Зачем вам понадобился театр?»

В принципе после достойного ответа: «Для коллекции!» – можно было бы поговорить с директором «Гранита» о футболе, Жириновском и девушках, но с таким же успехом можно было попытаться найти убийцу Левицкого, допрашивая австралийских кенгуру в Московском зоопарке…

Крячко настолько углубился в свои мысли, что перед поворотом в Хомутовский тупик едва не проспал знакомую машину. Мимо удивленного Станислава промчался «Пежо» Гурова, за рулем которого сидел какой-то перекормленный кабан.

– Вот тебе раз! – пробормотал Крячко и резко развернул «Мерседес» в обратную сторону, не обращая внимания на гудки машин встречной полосы.

– А вот тебе два! – злобно добавил он, вдавливая до упора педаль газа. – Лови меня, красавица.

Станислав не знал, что произошло с сыщиком, но появление за рулем его машины незнакомого жлоба ничего хорошего не предвещало. Гуров никогда не доверял свой «Пежо» чужакам.

Машина Гурова, ведомая неизвестным, стремительно уходила по Садовой-Черногрязской в сторону Красных Ворот. А затем свернула на Каланчевскую. Тут-то ее и догнал Станислав.

Увидев, что «Пежо» слегка притормозил, готовясь пропустить по встречной полосе «Волгу» и «Фольксваген», Крячко прибавил скорости и помчался навстречу этим двум машинам. Водитель «Волги», ехавшей первой, нажал на клаксон и попытался остановиться. На мокром асфальте тяжелую машину слегка развернуло, и владелец «Фольксвагена» едва избежал столкновения с ней, выскочив на тротуар и разметав по ветру стойку с газетами. А вот Крячко тормозить не стал.

– Прости меня, Лева, но ремонт ты будешь оплачивать сам, – бормотал Станислав и таранил белый «Пежо», выталкивая его с проезжей части и прижимая к домам.

Едва машины замерли на тротуаре, разогнав в стороны перепуганных прохожих, как собравшимся в одно мгновение зевакам открылось новое зрелище. Станислав, выхватив из заплечной кобуры пистолет, бросился к «Пежо», водитель которого тщетно пытался открыть дверцу, прижатую правым крылом «Мерседеса».

– Руки за голову, сука! – заорал Крячко, рукояткой пистолета разбивая боковое стекло. – Руки, я сказал, мудак!

Амбал, ехавший в гуровской машине, увидев перед собой бешеного мужика с пистолетом в руках, решил не рисковать и мгновенно вскинул руки за голову. Он смотрел широко раскрытыми глазами прямо в зрачок пистолетного ствола, и в его взгляде читался испуг, смешанный с ненавистью.

– Где хозяин этой машины? – заорал в лицо жлобу Крячко, одним ловким движением выхватывая у него из кармана пистолет. – Отвечай быстро, урод! Я ведь психованный. Сейчас руку тебе прострелю. Считаю до трех!.. Ну?! Один, два…

* * *

Гуров теперь знал ответ. Более того, он удивленно качал головой и непрестанно ругал себя всю дорогу до «Гранита». Бесспорно, убийство Левицкого было выполнено виртуозно, с целой цепью ложных улик. Но такое положение дел должно было ввести в заблуждение кого угодно, только не его. Сыщик просто обязан был сразу все понять. И не мог себе простить, что копался с этим делом так долго.

Остановив машину прямо у дверей риелторской фирмы, Гуров прошел в маленький вестибюль и потребовал у охранника доложить Большакову о его приходе. Два раза повторять парню не пришлось, и он, подняв трубку, связался с директором. Выслушав ответ, он попросил сыщика подождать, поскольку у шефа совещание.

– Передайте директору, что именно на это совещание я и приехал с докладом. – Гуров с усмешкой посмотрел в водянистые глаза охранника. – Скажите ему, что у меня есть свежая информация о театре.

Парень, удивленно вскинув брови, посмотрел на сыщика, а затем передал его слова Большакову. На этот раз ответа пришлось ждать дольше. И, услышав его, охранник вышел из-за стойки, перегораживающей коридор. Он молча дошел до двери, закрыл ее на замок и сказал Гурову, что проводит его до кабинета директора.

На совещании у Большакова присутствовали только три человека. Он сам, Бельцев и еще какой-то мужчина, незнакомый сыщику. Охранник пропустил Гурова в кабинет и закрыл за ним дверь, оставшись в приемной. А сыщик прошел прямо к столу директора «Гранита».

– Это просто замечательно, Игорь Станиславович, что вы здесь. – Гуров похлопал Бельцева по плечу. Тот брезгливо отстранился. – А то я боялся, что мне вас по всей Москве разыскивать придется.

– А зачем я вам понадобился? – недовольно пробормотал Бельцев.

– Да я, Игорь Станиславович, собственно говоря, за признанием приехал. – Сыщик снова попытался похлопать Бельцева по плечу, но тот с неожиданной прытью вскочил со стула и прижался спиной к стене. Гуров усмехнулся. – Уж больно мне хочется из ваших уст услышать, как вы такую гениальную операцию для устранения неугодных вам людей придумали. Или вы только исполнитель? А идеи подавал он? – Сыщик кивнул в сторону Большакова. – Хотя вряд ли этот тупица мог до чего-нибудь стоящего додуматься.

– Ты, ментяра поганый, выражения выбирай! – зашипел на него директор «Гранита» и повернулся к Бельцеву: – Как он узнал обо всем? Ты же, сука, обещал, что все будет чисто.

– Заткнись! – неожиданно подал голос третий участник совещания. – Он еще ничего сказать не успел, а ты, чмо, уже всех с головой выдал.

– А ты, надо полагать, и есть та «Чума», которая чуть Амбара не доконала. – Гуров презрительно осмотрел мужчину с головы до ног. – Сразу видно – дешевый фраер! Даже с престарелым Амбаром справиться не мог. Хорошая тут у вас компания собралась. Липовый директор, неудавшийся режиссер и тупоголовый убийца. Только такие идиоты, как вы, могли подумать, что дело с театром выгорит.

– А ты, начальник, шустрый оказался. Не зря про тебя сказки по зонам ходят, – усмехнулся Малетин и нажал скрытую кнопку вызова охраны.

– Отгони машину этого дурака подальше и брось где-нибудь на пустыре, – приказал Чума охраннику с белесыми глазами. – Она ему больше не понадобится, а нам с ней связываться не стоит!

– Куда ты гонишь?! – завопил Бельцев. – Может быть, там на улице рота ОМОНа только и ждет, чтобы мы дверь открыли!

– Да нет там никого. Если бы были, то Пашку бы сразу повязали. А этот фраер решил в супермена поиграть, – прищурился Малетин и приказал охраннику: – Делай, что я сказал, и проследи, чтобы секретарша вместе с тобой из конторы вышла.

Гуров с улыбкой смотрел на них, понимая, что действительно погорячился. Как всегда, думая о скорейшем завершении дела, сыщик поехал в логово бандитов один, даже не сообщив никому о том, где будет находиться. Но преступники этого знать не могли!

– А вы не хотите следом за Пашкой отсюда удрать? – решил блефовать Гуров. – Пока еще успеваете. А через пару минут здесь будет половина МУРа вместе со спецгруппой захвата. Думаете, у вас будут хоть какие-нибудь шансы уйти живыми?

– А ты нам вместо пропуска и послужишь. Если успеешь, конечно! – усмехнулся Малетин и полез в кобуру за пистолетом.

Но Гуров оказался проворнее. Натренированные мышцы сработали машинально, и легкая «беретта» сама оказалась в его руке, почти уперевшись стволом в переносицу Чумы.

– А ну-ка положи ручки свои шаловливые на стол, – приказал бандиту сыщик, а затем переместился ему за спину, так, чтобы держать под прицелом всех троих членов банды. – Никому не советую делать резких движений…

Договорить Гуров не успел. Едва только ствол «беретты» оказался направлен в голову Малетину, Большаков нажал под крышкой стола кнопку вызова охраны. Двое бандитов среагировали на вызов мгновенно, в считанные секунды преодолев расстояние от комнаты охраны до кабинета директора «Гранита», и, пинком распахнув дверь, ввалились внутрь, взяв сыщика на прицел.

Сразу же после появления двух охранников Малетин упал на пол как подкошенный. Гуров среагировал на его движение, но на мгновение заколебался, ударить ли бандита ногой или выстрелить в него. А Малетину этого промедления было достаточно, чтобы закатиться под длинный письменный стол, сбивая на ходу легкие стулья.

Словно при замедленной съемке, сыщик увидел, как поднимаются вверх стволы автоматов в руках у охранников. Но прежде чем они успели добраться до уровня его груди, Гуров упал вниз и вправо, одновременно стреляя из «беретты».

Первые три пули ушли левее бандитов. Зато четвертая и пятая ударили дальнего охранника в грудь, развернув его на девяносто градусов. В этот момент он уже нажал на спуск, и сухой треск очереди из «Калашникова» полностью заглушил и без того тихое покашливание «беретты».

Автоматная очередь прошила помещение по диагонали, разбивая стекла и превращая в хлам дорогую оргтехнику. Бельцев успел упасть на пол, а вот Большаков остался сидеть на своем месте, открыв от удивления рот. Ему досталась только одна пуля. Но она попала точно в переносицу, буквально расколов черепную коробку, и отбросила директора к дальней стене. Прежде чем Большаков ударился об нее, он уже был мертв. Как и тот охранник, которому достались два свинцовых подарка из «беретты». Но Гуров не успел выстрелить во второго – в его висок уперлась холодная сталь.

– Положи-ка оружие, начальник, – услышал он чуть хрипловатый голос Малетина прямо у себя над ухом. – Я не верю ни одному твоему слову. И все же иметь такую страховку, как ты, нам с пацанами не помешает.

Гуров медленно разжал пальцы, выпуская «беретту» из рук. Малетин заставил его подняться с пола и приказал своему подельнику, не опускавшему ствол автомата, достать из кармана Большакова ключи от сейфа.

– Быстро забирай деньги, и сматываемся отсюда! – приказал ему Чума. – Мента заберем с собой.

– Эй, а как же я? Как же театр? – завопил Бельцев, поднимаясь с пола. – Вы же обещали…

– Заткнись! – рявкнул на него бандит. – Выпутывайся сам. Теперь в любом случае театр обломился.

Малетин махнул пистолетом в сторону Бельцева, и тот, что-то горестно бормоча себе под нос, поплелся к выходу. Он уже взялся за ручку двери, когда она распахнулась ему навстречу. Бельцев опешил – на него, ухмыляясь, смотрел Станислав Крячко.

– Опять вечеринку без меня начали? – обиженным тоном поинтересовался он и без замаха врезал рукояткой «Макарова» в переносицу бывшего зама. – Лева, ну куда ты все время торопишься?

– На тот свет, – буркнул Гуров.

А следом за ним заорал Малетин, прикрывшись сыщиком, как щитом:

– Бросай оружие на пол! Или я пристрелю его!

Охранник, увидев непонятно откуда взявшегося в запертой конторе мента, застыл посреди комнаты с пачками банкнот в руках. Он настолько сильно выпучил от неожиданности глаза, что они едва не выскочили из орбит.

– Пристрелить хочешь? – удивленно спросил Малетина Крячко, не обращая внимания на застывшего охранника. – Так стреляй! У меня этот идиот уже в печенках сидит. Сам посуди, что мне приходится делать каждый раз, когда его из неприятностей вытаскиваю.

На секунду Чума оторопел. Он никак не ожидал такого поворота дел и не знал, что предпринять. А вот Крячко знал. Не дожидаясь, пока Малетин что-нибудь придумает, Станислав выстрелил сам. Прямо в бедро Гурову.

От неожиданности сыщик в первое мгновение даже не почувствовал боли. А затем завопил, вырвавшись из ослабевшей хватки бандита и припав на раненую ногу:

– Что же ты, козел, творишь!

Но Крячко его не слышал. Он всадил почти всю обойму в Малетина, ставшего после рывка сыщика идеальной мишенью. Прямо хоть дротики «дартс» в него втыкай. Бандит еще не успел обрушиться всей своей массой на Гурова, а Станислав уже держал под прицелом охранника.

– А ну-ка на пол, ублюдок! – И, убедившись, что бандит выполнил его приказ, он повернулся к другу: – Лева, извини за вмешательство. Но мне кажется, что дыра в ноге более уместна, чем в голове. Тебе теперь за спасение придется в церкви десяток свечей поставить! И ящик водки. За мой меткий выстрел.

## ЭПИЛОГ

За окном ледяной ветер швырялся пригоршнями последних опавших листьев, шелестел мелкой моросью по стеклам, а дома у Гурова было тепло и уютно.

Сыщик сидел в мягком кожаном кресле и с улыбкой смотрел на собравшихся у него гостей. Мария расположилась рядом с ним и отходила от мужа крайне редко. Даже закуски из кухни большей частью приносила в гостиную Светлана Турчинская, добровольно взявшая на себя роль распорядительницы праздничного ужина.

Собственно говоря, инициатором этого ужина были не Гуров и не Мария. Даже Светлана, помогавшая Строевой готовить закуски, и та узнала о готовящемся мероприятии в последний момент. А истинным вдохновителем и организатором праздника был генерал-лейтенант Орлов.

В последнее время он бывал у Гурова дома не так часто, как раньше. В те времена, когда он был еще полковником и не тащил на себе бремя руководства главком. А теперь они с сыщиком виделись в основном только на работе. Поэтому никто и не возражал, когда Орлов безапелляционным тоном заявил, что приезжает в гости.

Марии пришлось изобретать закуски к неизменной «Смирновской», а Турчинскую она пригласила только для того, чтобы не умереть от скуки в компании трех «ментов». Впрочем, скучать сегодня женщинам не приходилось. Возникший разговор получался настолько занимательным, что приковывал к себе всеобщее внимание.

После перестрелки в «Граните» Гуров недолго пробыл на больничной койке. Выстрел у Станислава получился на редкость удачным, и пуля прошла по касательной, лишь слегка повредив мягкие ткани бедренных мышц. Сыщика задержали в Склифосовском только на ночь. Врачи опасались возможного заражения раны. И, убедившись, что с больным все в порядке, утром отпустили его домой.

Гуров поначалу был безмерно зол на Станислава за тот дурацкий выстрел. Но к тому времени, когда его выписали из больницы, уже успокоился. Он понял, что Крячко в принципе выбрал единственно правильный вариант действий.

Цель любого захвата заложников одна – использовать их как живой щит, заслоняющий преступников от преследователей. И ни один бандит никогда не будет таскать с собой заложника, потерявшего подвижность. Преступник либо его просто бросает, либо убивает жертву, ставшую обузой, и выбирает себе новую. Именно этого и добился Крячко – вынудил Малетина выпустить из рук заложника. И пусть Гуров при этом пострадал, но зато остался жив. Чего нельзя было бы сказать с уверенностью, если бы Станислав позволил бандиту уйти, прикрываясь Гуровым.

В общем, решение Станислава было не идеальным, но единственно верным в данной ситуации, когда времени на раздумье не было. Гуров понимал это и не осуждал друга. Выйдя из больницы, сыщик, несмотря на протесты жены, поехал тем не менее в главк и выдал Крячко полтора десятка нелицеприятных выражений. Этим дело и ограничилось.

Со Свиридовым все было несколько иначе. После стычки с Гуровым майор попытался подать на него рапорт и добиться, по крайней мере, офицерского суда чести. Но генерал провел с ним воспитательную работу, в результате которой Свиридов диаметрально изменил свое мнение и подал рапорт с просьбой о переводе его из главка обратно в МУР. Свиридов настолько воспылал из-за этого ненавистью к сыщику, что не сказал ему и слова, когда встретил в коридоре. А разойдясь со Свиридовым, Гуров столкнулся на выходе из главка с Воронцовым.

Директор театра за сутки, проведенные в камере, здорово осунулся. В его волосах добавилось седины, а в глазах появился какой-то странный лихорадочный блеск. Увидев хромающего сыщика, опирающегося на палочку, Воронцов остановился. Гуров подошел к нему.

– Мне не хотелось бы показаться невежливым, Лев Иванович. Все-таки, как я слышал, вы получили ранение, когда пытались арестовать настоящего убийцу, – проговорил директор театра, слегка кивнув в сторону палочки, на которую опирался сыщик. – Но вы все равно очень жестокий человек!

– Что выросло, то выросло, Владимир Владимирович, – грустно усмехнулся Гуров. – И вы пострадали не из-за меня, а из-за собственной глупости. За небрежность в обращении с оружием вы всего лишь провели сутки в тюрьме. А кое-кто заплатил за это жизнью!..

Гуров расстался тогда с Воронцовым, не сказав ему больше ни слова. Он не испытывал чувства вины по отношению к директору ни тогда, ни теперь, когда слушал, что рассказал следователю арестованный Бельцев.

Причина убийства Левицкого была проста и банальна – деньги. Те самые деньги, которые, как известно, правят миром. Фирма «Гранит» узнала в Московской мэрии о новом проекте строительства огромного торгового центра, который предложила администрации столицы одна очень крупная западная компания. Она готова была вложить в этот проект баснословные суммы, но мэрия на это не пошла по одной простой причине – на территории будущего торгового центра располагались театр Воронцова и прилегающая к нему пятиэтажка. Причем руководство театра категорически отказывалось переезжать в другое место.

Директор фирмы «Гранит» ухватился за эту идею и решил самостоятельно провести переговоры с Воронцовым. Он предложил директору продать помещение за хорошие деньги, переехав в другой район Москвы, или попросту распустить труппу. Повторный отказ Большакова не смутил, и он стал искать другие способы, чтобы осуществить задуманное.

Он обратился за помощью к своей «крыше», и те прислали ему Малетина. Бандит подробно объяснил, что и как нужно делать с жильцами дома. Планировалось выкупить квартиры и переселить людей в более отдаленные районы Москвы. А тех, кто не согласится, было решено запугать или просто устранить.

Но с руководством театра проделать подобное было невозможно. Хотя бы потому, что Министерство культуры поддерживало идею Воронцова оставить театр на прежнем месте. И вот тогда в игру вступил Бельцев. Он явился в офис Большакова и предложил свой план покупки помещения театра, который директору «Гранита» понравился.

Дело в том, что Воронцов и Левицкий, ненавидящие друг друга, неожиданно для многих проявили поразительное единодушие, отказав «Граниту» в продаже помещения. И Бельцев придумал, как устранить эту помеху, убив одного и подставив другого в качестве убийцы.

План был гениально прост. Бельцев давно знал Гурова и был неплохо осведомлен о методах его работы. Именно поэтому зам решил выбрать в качестве приманки Марию. Подстроив все улики против нее, Бельцев верно рассчитал, что Гуров будет рыть землю в поисках убийцы, лишь бы освободить жену от подозрений.

Бельцев разыграл настоящий спектакль, убедив весь персонал театра в том, что Левицкий оказывает особые знаки внимания актрисе. Он же упорно распускал слухи о том, что худрук шантажирует директора. И это было первым, за что, по его расчетам, должен был ухватиться сыщик, спасая свою жену от обвинений.

А дальше он постарался подтасовать улики против Воронцова так, чтобы обнаружить их мог только Гуров. В частности, специально оставил минералку, напичканную триампуром, в гримерной актрисы, вполне справедливо рассчитав, что в своих поисках сыщик в первую очередь наткнется на нее.

Загримироваться под Воронцова и купить в аптеке мочегонное Бельцеву было совсем нетрудно. Они с директором оказались одного роста и одинакового телосложения. Возрастом тоже сильно не отличались. А то, что Воронцов носил усы и бородку, только сыграло заму на руку. Нужно было лишь наклеить себе точно такие же, и человек, видевший его один раз, непременно спутал бы Бельцева с директором.

Расчет зама был прост. Он вполне справедливо предположил, что, сняв обвинения со Строевой, сыщик успокоится и, имея на руках кучу косвенных улик, поверит в виновность Воронцова. А если полковник будет в этом уверен, то и в милиции никто сомневаться не станет. Тем более что начальник главка – давний друг сыщика.

Может быть, этот трюк и прошел бы с другими, но Гурову он показался шитым белыми нитками. После того как преступник мастерски подставил Марию, сыщик не был уверен, что и Воронцова не подставляют. И хотя Гуров почти уверился в вине директора, где-то в глубине души сомнения оставались. Они почти обрели ясность после того, как сыщик узнал, что Воронцова на генеральной репетиции не было и он не мог забрать у Марии пистолет.

А последней каплей был звонок осведомителя. Гуров вспомнил, что видел конверт с адресом «Гранита» в столе Воронцова и, изучив его содержимое, а также протокол собрания руководства театра, на котором Левицкий и Воронцов высказались против сделки с Большаковым, а Бельцев ее поддержал, окончательно понял, кто организовал убийство художественного руководителя.

– Вот ведь, Лева, как у тебя все просто получается, – усмехнулся генерал, выслушав рассказ сыщика. – Вся жизнь театр, и мы его актеры. Сам, кстати, тоже неплохое представление разыграл. Я ведь до последнего момента был уверен, что ты считаешь убийцей Воронцова!

– Ну так чья школа?! – Гуров улыбнулся и поцеловал Марию.

Строева при этом так наигранно-надменно посмотрела на окружающих, что никто не смог удержаться от смеха.

– Это все, конечно, хорошо, но у меня есть кое-что и получше, – торжественно проговорил Орлов, когда общее веселье улеглось. – Лева, после этого дела мне настоятельно порекомендовали наконец представить тебя к генеральскому чину! – После этих слов гостиная погрузилась в тишину. – Что ты на это скажешь?

Гуров удивленно обвел взглядом всех присутствующих, будто подозревая их в преступном сговоре. А затем, растерянно посмотрев на жену, со вздохом проговорил:

– Вот так попали! На ровном месте и мордой об асфальт…