# Идеальная афера

Николай Иванович Леонов, Алексей Макеев

Заведующую экспертной лабораторией, исследующей образцы нефти, отравили угарным газом. И как только полковник Гуров занялся этим делом, погиб ее заместитель. Убийцу задержали, но допросить его так и не удалось – он покончил с собой в камере. Кажется, все следы потеряны, а свидетелей убрали. Местные «пинкертоны» опустили руки. Но если Гуров взялся за дело, он доведет его до конца. Сыщик предлагает провести повторные экспертизы образцов в лаборатории. Гуров уверен, что какой-то «нефтяной магнат» проворачивает грандиозную аферу с нефтью.

## Пролог

Этот январский денек выдался не просто хорошим, а идеально предназначенным для лыжной прогулки по лесу. После полудня легонький снежок, сыпавший с утра, перестал, солнце, сначала робко проглядывающее сквозь разрывы редеющих облаков, ближе к закату засияло в полную силу, отсверкивая на гладком насте в колеях лыжни ало-розовыми отблесками. Игольчатые кристаллики инея, опушившие хвою могучих елей, переливались в предзакатном свете, придавая мрачноватому ельнику удивительно праздничный, сказочный вид. А чуть ниже, в небольшой балочке, нежно мерцали в переливах косых солнечных лучей светло-зеленые стволы молодых осинок. Воздух был чист, свеж той особой, ни с чем не сравнимой зимней свежестью, когда вдохнешь – и кажется, что впервые дышишь по-настоящему, а существование двигателя внутреннего сгорания с мерзким выхлопом, да и вообще всей городской техногенной цивилизации представляется дурацким вымыслом. А уж в то, что громадный мегаполис рядом, всего в нескольких километрах от этого зачарованного январского леса, где уютно расположилось двухэтажное бревенчатое здание одной из лыжных баз МВД России, вовсе не верится.

«До чего же погода прекрасная, – подумал Гуров, остановившись перед спуском в осиновый распадок и переводя дух после длинного подъема-тягуна, – везет нам, все как по заказу, не иначе у друга и соратника блат в небесной канцелярии. Спасибо Стасику, уговорил выбраться, Маша, слава небесам, свободной оказалась. Сами мы с ней собирались бы, пока снег не сошел. И морозы пока Москву стороной обходят, ни рождественских, ни крещенских. Минус пять, это ж благодать настоящая, лыжи прямо сами катят, молодец я какой, точно угадал с мазью!»

Старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска, полковник милиции Лев Иванович Гуров любил лыжные прогулки. Он вообще оставался для своих лет на редкость спортивным, сохранял отличную физическую форму, может быть, потому, что предпочитал, по его собственным словам, «естественные» виды спорта: бег, плавание, греблю, ну а зимой – лыжи. Правда, времени на столь полезные для здоровья занятия у него катастрофически не хватало: профессия сыщика захватывает человека полностью, не оставляя ему ни нормальных, регулярных, выходных дней, ни праздников. Отпуск? Он уже не помнит, когда последний раз был в отпуске. Однако в этот прекрасный январский воскресный день Гуров мог позволить себе расслабиться, хоть на время забыть о своей трудной, порой опасной, но такой любимой работе.

– Лев! – окликнул его сзади возбужденный, радостный женский голос, и из-за громадной темно-зеленой ели плавно вывернула стройная фигурка в черно-оранжевом, очень нарядном лыжном костюме и яркой вязаной шапочке. – Ты никак меня дожидаешься? Спасибо, а то я запыхалась на тягуне. Думаю – вот укатит сейчас мой дорогой супруг, а я в трех соснах, – она звонко рассмеялась, – елках то есть, заблужусь, базу не отыщу, и съедят меня злые голодные волки! Они тут как, водятся?

– Ну, – улыбнулся Гуров, – если какой из зоопарка на Красной Пресне удрал, тут до него по прямой километра три. А правда не верится, что Москва совсем рядом? Лисицы, кстати, водятся: вон видишь, чуть вправо и вперед от лыжни, где пенек? Не поленись, посмотри – следы, как у небольшой собачки, но все пальцы на лапках сомкнуты вместе, а не растопырены. Увидела? Эта она, рыжая, пробежала!

Мария Строева, жена Гурова, известная и весьма популярная актриса, восторженно поахала над лисичкиными следами, а затем, подъехав ко Льву, крепко поцеловала его, чуть не потеряв при этом равновесия и не свалившись. На лыжах не особенно поцелуешься...

– Спасибо, Левушка, что уговорил меня вчера! Нам бы почаще с тобой... – Она не договорила, только улыбнулась с легкой грустью в глазах, прекрасно понимая, что при их с мужем профессиях и образе жизни такие деньки перепадают не часто. – Стасик, я так поняла, нас дожидаться не стал, прямиком в избушку рванул?

– Именно. А мне сообщил, что через полчаса организует великолепный шашлык, мясо он еще с вечера замариновал, не поленился трехлитровую банку сюда переть. Шампуры на базе есть, мангальчик тоже, а Крячко кулинарить не меньше тебя любит.

– Ну не все же, как ты, – звонко расхохоталась Мария, – впадают в восторг от магазинных пельменей! Бедный Стасик, мы с тобой тут целуемся на фоне зимней природы, а он вкалывает.

Гуров тоже рассмеялся. Он умел готовить, но заниматься этим делом не любил. Времени сколько отнимает, а главное – обидно. Стараешься-стараешься, ан раз – и все слопали! Поэтому, оставаясь один – Мария часто уезжала на гастроли – или мотаясь по командировкам, он действительно предпочитал пресловутые пельмени: быстро, дешево и сердито, особенно если перца туда побольше. А также кетчупа. Сослуживцы, зная эту склонность, втихую над ним подхихикивали и на день рождения в числе прочих подарков вручили Льву фирменный десятикилограммовый пакет «Богатырских», из тех, что предназначены для общепитовских заведений, изящно перевязанный шелковой ленточкой.

– Ничего с ним не случится, – со свирепым видом заявил, отсмеявшись, Гуров. – Пусть кухарит в порядке мелкого подхалимажа – в конце-то концов, начальник я ему или не начальник?!

Самое смешное заключалось в том, что Лев приходился Станиславу Васильевичу Крячко, тоже полковнику и старшему оперуполномоченному того же управления, именно начальником, а Стас был его замом. А также лучшим другом, не раз бывавшим вместе с Гуровым под пулями бандитов. Следует заметить, что и бандитам приходилось бывать под пулями друзей, причем с завидной стабильностью выходило так, что одержавшей победу стороной становились отнюдь не «романтики с большой дороги». Блестящий сыскной тандем Гуров—Крячко прославился уже не только в Москве, но и в масштабах всей России, а молодые сотрудники управления смотрели на неразлучную пару как на живую легенду. И вот сейчас один из персонажей этой легенды, «друг и соратник», как называл его Лев, занимался столь мирным делом, как сотворение шашлычка... Не все ж без передыху мафиозных личностей ловить, иногда и расслабиться можно. Именно заводной, неугомонный Крячко чуть ли не насильно вытащил Льва с Марией в зимний лес, за что оба они были Стасу необыкновенно признательны.

Гуров, а следом и Мария развернулись на невысокой горушке чуть вправо и покатили по отлогому склону вниз, в осиновый подрост, за тонкими веточками которого уютно дымила трубой двухэтажная «избушка» лыжной базы. Впереди у них был еще долгий-долгий счастливый вечер.

## Глава 1

Рабочий день начинался спокойно, хотя по народной примете понедельник – день тяжелый. У Гурова чуть ли не в первый раз за последние полтора месяца не висело над душой ничего особо серьезного, так, мелкая рутина. Надо было дооформить материалы по последнему делу, ибо известно: поймать преступника – это не самое сложное, а вот грамотно отписаться... Кроме того, у Льва давно руки не доходили заняться составлением лекционного плана курса «Тактика оперативной работы», который он читал в ВАМВД им. Дзержинского. Гуров хоть и ворчал иногда, дескать, рано ему, практику, лекции читать, он еще годен бандитов ловить, а вот уж когда совсем песок сыпаться начнет, тогда можно опытом с молодежью поделиться, втайне гордился тем, что руководство академии обратилось с просьбой прочитать своим слушателям этот курс именно к нему.

Около десяти в их общем кабинете появился «друг и соратник». Невыспавшийся и хмурый, что составляло разительный контраст со вчерашним Стасом – озорным, веселым и страшно довольным жизнью вообще и удавшейся лыжной прогулкой в частности. Слегка удивленный таким настроением друга, Лев поинтересовался, какая муха его укусила и с той ли ноги пан Крячко сегодня встал. Выяснилось, что Станиславу приснился кошмарный сон: всю первую половину ночи за ним гонялась здоровенная черная собака с тремя хвостами, намеревавшаяся его зверски искусать. Это бы еще ничего, но, когда Крячко, отплевываясь от такого похабного сновидения, вскочил в три часа ночи, выпил стаканчик холодного чая и, улегшись сызнова, с трудом заснул опять, кошмар повторился. Только теперь – и продолжалось это непотребство всю вторую половину ночи, до самого утра, – уже сам полковник Крячко в парадном мундире, но почему-то босиком гонялся за проклятущей треххвостой псиной. С тем же, что особо любопытно, злодейским намерением...

– Зигмунда Фрейда на тебя нет, – отсмеявшись, заметил Гуров. – Или Эриха Фромма. Они бы в момент объяснили, что твой Цербер наоборот означает.

– Почему наоборот?

– Потому что у настоящего было три головы, а хвост как раз один.

Злоключения продолжали преследовать Крячко и после пробуждения. На работу выходить было рано, и Станислав, дабы скоротать время, решил наконец отгладить давным-давно выстиранную белую рубашку, заодно опробовав подаренный ему на Новый год суперутюг фирмы «Филипс».

Не управившись с программированием хитроумного агрегата, Крячко прожег в почти новой рубашке здоровенную дыру.

– У этой мерзопакостной буржуйской техники, – горько жаловался он Гурову, – одних кнопок штук пятнадцать, да еще три ручки для кручения, и около каждой чего-то меленькими буковками по-английски накорябано. Я на одну нажал, так он, зар-раза буржуйская, «Let It Be» запиликал, видать, чтобы мне гладить веселей было! А рубашку сжег, паскудина импортная, потому как разогревается за пару секунд чуть не добела, я ж к такому не привык!

Кроме того, добираться на любимую работу Станиславу пришлось на метро: его знаменитый на все управление черный «Мерседес» опять находился в ремонте. Крячковская машина была настоящим автомобильным монстром, этаким дедушкой немецкого автомобилестроения и давала сослуживцам-острословам неистощимый материал для дружеских подначек и подколов. Крячко упрямо отказывался сменить свой жуткий рыдван на что-нибудь более современное, утверждая, что прикипел душой к своему стальному коню и относится к «мерсу» как к живому существу. Лишь немногие – Гуров в их числе – знали, что под неказистой внешностью скрыт любовно перебранный Стасом по винтику форсированный мотор, идеально отрегулированная подвеска и коробка передач, так что и на шоссе, и по бездорожью «дедушка» мог дать прикурить любому сопернику.

В подземке Станиславу наступили на ногу, а когда он с ехидным «извините» попросил с пострадавшей ноги слезть, вдобавок обхамили, обозвав недобитым интеллигентом.

– Нет, ты представляешь, Лев, – живописал возбужденный Крячко подробности транспортного эпизода, – стоит на моей правой ноге здоровенный мордоворот с такой харей, что втроем не обгадишь, да еще хамит! А у меня настроение после ночной беготни с треклятой собакой поганое, рубашку до слез жалко и ноге, кстати, больно! Я этому хрюнделю говорю, ласково улыбаясь: «Какой же я, к песьей матери, интеллигент? Это покойные академики Сахаров с Лихачевым интеллигентами были, а я такое же быдло, как и ты, милейший, разве чуть повоспитаннее». А сам, грешным делом, думаю, что хорошо бы эта жертва аборта завелась – отношения выяснять полезла, потому как ужасно мне охота ему в рожу от души заехать.

– Ну и?.. – постанывая от смеха, поинтересовался Гуров.

– Нет в жизни счастья! Пока этот придурок соображал, оскорбил я его или нет, аккурат к моей станции подъехали...

Излив Гурову душу, Станислав малость успокоился и даже повеселел. Он выкурил традиционную сигарету, так как чтил правило, что любую, пусть самую маленькую, работу надо начинать с большого перекура, после чего уселся напротив Гурова за «Пентиум» – сортировать накопившееся «мыло» и разбираться с управленческими оперсводками за прошедшие выходные: по негласной договоренности, за эту часть ежедневной рутинной работы отвечал он. Правда, время от времени Крячко мрачно бормотал себе под нос что-то об импортных утюгах, о треххвостых собаках, которые просто так не снятся, а наверняка предвещают какую-то пакость, и еще проявят свою подлую сущность.

В начале второго стоящая на углу гуровского стола «внутряшка» призывно замяукала. Лев снял трубку:

– Полковник Гуров слушает. А, Петр, здравствуй! Как понимать «не могу ли я к тебе спуститься»? Тебя что, по секрету от нас с Крячко уже поперли из начальников управления? Нет? Я очень этому рад. Тогда лучше приказывайте, господин генерал, оно как-то привычнее, а то, ежели ты вежливо просишь зайти к себе в кабинет, у меня предчувствия нехорошие взыгрывают. Со Стасом вместе, говоришь? Ясное дело, куда же я без него. Как ты нас назвал? Хм... спасибо на добром слове. Сейчас будем.

Положив трубку, Лев многозначительно переглянулся со Станиславом.

– Сам, значит, позвонил, Верочку не утруждая. Вот она, треххвостая-то! – зловещим голосом произнес Крячко. – Ох, подбросит нам Петр сейчас что-нибудь такое... будоражащее фантазию!

Основания помянуть приснившуюся ему мерзкую животину у «друга и соратника» были. По устоявшейся традиции, своего рода неписаному закону, начальник ГУ уголовного розыска генерал Петр Николаевич Орлов самолично вежливо просил своих гвардейцев зайти к нему в тех случаях, когда собирался поручить им какую-нибудь особо заковыристую сыскную головоломку. В случаях относительно легких генерал передоверял вызов своей секретарше Верочке, а уж если, не дай господь, заявлялся в кабинет сыщиков собственной персоной, значит, дело намечалось типа «тушите свет, сливайте воду...».

– Он нас только что попугаями-неразлучниками поименовал, – отреагировал на упадническую реплику друга Гуров. – А отнюдь не воронами, так что не каркай ты, Стас, бога ради! Не ровен час, накаркаешь.

Поздоровавшись с очаровательной Верочкой и получив от нее по обычной дежурной улыбке, сыщики зашли в генеральский кабинет. Кабинет этот был знаком друзьям не хуже своего собственного; Лев и Станислав уселись на привычные, издавна «зарезервированные» за ними удобные полукресла, а Орлов, традиционно пододвинув к Крячко тяжелую, блистающую чистотой хрустальную пепельницу, столь же традиционно стал неторопливо прохаживаться от своего рабочего стола к окошку и обратно.

– Не тяни резину, Петр, – прервал затянувшуюся паузу Гуров. – Все равно мы со Стасом не поверим, что ты нас вызвал только потому, что сильно соскучился.

Трех этих людей связывали не только отношения начальника и подчиненных, но и крепкая, проверенная временем мужская дружба. Лев со Станиславом служили под началом Петра Орлова уже около четверти века, оба хорошо помнили те, совсем, впрочем, недалекие времена, когда Орлов был действующим оперативником. Очень, кстати, цепким, хватким, на редкость удачливым. Его колоссальный опыт в сочетании с ясным, точным аналитическим умом по сей день серьезно помогал сыщикам в решении самых запутанных оперативных задач. Друзья искренне уважали своего шефа, к счастью, случается в нашей жизни и такое.

Орлов платил им той же монетой – он безгранично доверял своим гвардейцам. Статус «генеральских любимчиков» для пары Гуров—Крячко был давно устоявшимся, чуть ли не официальным, во всяком случае, все в аппарате управления об этом статусе знали и оспаривать его не пытались. Правда, проявлялось генеральское особое отношение весьма своеобразно: «любимчикам» доставались самые сложные, особо головоломные, «штучные» дела. Одно хорошо – генерал Орлов, прекрасно понимая, что забивание гвоздей микроскопом есть занятие предельно идиотское, рутиной их не загружал, берег для особых случаев, хотя случаи «неособые» в орбиту деятельности ГУ уголовного розыска попадали редко.

В своей тесной компании, без посторонних, эти трое сыщиков были на «ты», не стесняясь при необходимости говорить друг с другом достаточно резко, прямо, без дипломатических тонкостей и экивоков.

Генерал уже собрался ответить на не впрямую заданный Гуровым вопрос, как вдруг внимание всех троих было привлечено мелодичной щелкающей трелью откуда-то с противоположного конца просторного генеральского кабинета. Гуров и Крячко синхронно, как по команде, повернули головы в ту сторону, стараясь определить источник звука. Орлов досадливо нахмурился.

– Гос-споди, отцы-святители, – потрясенно воскликнул Крячко, указывая рукой на просторную клетку, по жердочке которой весело прыгала желтенькая, похожая на лимон с лапками и клювиком пичужка, – святые угодники! Это что такое у тебя, Петр? Оно мне, случаем, не мерещится?!

– Это птица, – мрачно ответил генерал. – Ну что вы на нее уставились, как восьмиклассница на Филю Киркорова? Канарейку никогда не видели?

– Извиняюсь, но на кой шут тебе этот пошлый символ мещанства? – озадаченно поинтересовался Гуров. – Может, у тебя еще фикус в сейфе спрятан или там горшок с геранью?

– А также коврик с лебедями, в который завернута глиняная кошечка-копилка, – мгновенно подключился Станислав. – Для единства стиля, так сказать...

– Верочка притащила, – еще более мрачно продолжил Орлов. – Услышала в какой-то идиотской радиопередаче, что канареечное пение исключительно хорошо снимает стресс, при этом благотворно влияет на нервную систему. Дескать, в Японии в кабинетах руководства всех крупных фирм непременно клетка с птичкой-канарейкой, чтобы у этого, прости господи, яп-понского начальства нервы не расшатывались на руководящей работе. Дескать, куда лучше аквариума с рыбками, аквариум современные психологи считают уже пройденным этапом! Ну вот, значит, она решила о моем здоровье в очередной раз позаботиться, купила на свои деньги, принесла сегодня утречком и заявила, что если я канарейку чертову в кабинете не пропишу, то она уволится. Верочка в смысле уволится, а не канарейка. Я ни в какую, а эта дуреха в слезы... И деньги за птицу окаянную брать отказывается, говорит, что это подарок! Эх, грехи наши тяжкие... Чего вы ржете, как дураки на поминках?!

Друзья, переглянувшись, сызнова покатились со смеху. Оба прекрасно знали, что преданность Верочки своему шефу граничила с прямым обожанием, а забота о генеральском здоровье стала почти маниакальной. Верочка давно уже не ограничивалась тем, что изо дня в день подкармливала Орлова булочками, печенюшками, прочими крендельками собственного изготовления. Нет! Она пачками таскала генералу патентованные витамины, пищевые добавки типа «Нестарит», а также разнообразные бальзамы, настои целебных трав... Чтобы не обидеть Верочку, которую Орлов очень любил – своей дочери у него не было, – генерал втихаря таскал все эти полезные для здоровья прибамбасы в служебный туалет, где благополучно спускал в унитаз. Теперь, значит, дошла очередь до нервной системы... Н-да-а, канарейку в унитаз не спустишь – это как-то слишком!

– И как? – поинтересовался успокоившийся Гуров. – Помогает от нервных перенапряжений?

– Не разобрал еще. А хорошо бы. Я сейчас от замминистра, это не разговор был, а сплошное двухчасовое перенапряжение.

Друзья насторожились, поняв, что шутки, прелюдии, прочие увертюры закончились, что вот сейчас начнется натуральная опера, ради которой они и были приглашены в кабинет с канарейкой. Птичка между тем выдала еще несколько вполне благозвучных трелей...

– Преступление, если это преступление, – начал Орлов, – совершено в прошлый вторник, то есть почти неделю назад. Не у нас в столице, а в областном центре – Светлораднецке. Вот, – он протянул друзьям распечатку, – ознакомьтесь с пресс-релизом тамошнего ГУВД, внизу, в конце, последнее сообщение. Самое смешное, что более подробной информации попросту нет. Правда, есть еще акт судмедэкспертизы, а также протокол допроса гражданина Бортникова, обнаружившего труп. Ни то ни другое ясности не прибавляет, протокол, кстати, на одном листе уместился, поскольку местные Шерлоки, создается такое впечатление, понятия не имели, о чем, собственно, свидетеля спрашивать. Я их вполне понимаю: ну вошел человек утром в кабинет к собственному начальнику за ценными руководящими указаниями, а там вместо начальника – его мертвое тело. Держите. Вот протокол, вот акт.

– Петр, но мы-то тут с какого бока? – в полном недоумении спросил Гуров, а Крячко молча поддержал друга, демонстративно пожав плечами.

– С такого, что муж погибшей, генерал-майор Антон Павлович Беззубов, – начальник светлораднецкого городского УВД. А также однокашник нашего замминистра по «Дзержинке» и по сию пору близкий друг. Так вот, он уверен, что его супругу злодейски убили, что действует тут не менее как международная мафия, что без московских варягов-суперасов сыска его местные орлы не справятся. Относительно последнего ему, конечно, виднее, поскольку как раз он тамошними пинкертонами командует. Дальше объяснять, в смысле пересказывать наш с замминистра разговор, или все без этого понятно? Это, друзья мои, – продолжил Орлов после непродолжительной паузы, – обратная сторона медали. Ваша громкая слава, видимо, гремит уже по всей России-матушке. Словом, Антон Павлович Беззубов очень настоятельно просил прислать на помощь именно вас, господа офицеры.

– М-да-а, – невесело протянул Лев, – с замминистра спорить, понятно, не с руки, но... Может, она сама как-нибудь траванулась, Алина Васильевна эта?

– Я вообще ничего не понимаю, – вступил в разговор Крячко. – Откуда в кабинете окись углерода, угарный газ, если по-простому? Она что там, поутру для сугрева печку-буржуйку топила?

– Вот-вот. Я у замминистра приблизительно то же самое спросил, – кивнул Орлов. – Не топила. И сверхсекретные документы в пепельнице на собственном столе не жгла, а то могла бы надышаться. Это я так шучу невесело. Не было там открытого огня, в помещении этом.

Канарейка в клетке выдала длинную переливчатую руладу, Орлов досадливо поморщился. Гуров спросил:

– А эксперты уверены, что это угарный газ? Может, ее чем другим, похожим?..

– Ты не забывай, чья она была жена. Там всех на уши поставили, проверили, а затем перепроверили трижды, по высшему разряду. Еще учти – это не поселок городского типа Быдловань, это, милый мой, областной центр, город с почти миллионным населением, что ж, у них токсикологов толковых нет? Проверили все «похожее», типа цианидов, хлорорганики, алкалоидов арбинового ряда, прочих всяких прелестей, но ничего в организме покойной такого не нашли. А картина отравления однозначная, как меня замминистра уверил. Да я тоже не все позабыл еще, сам вижу. Прочти еще разок акт заключения, только повнимательней.

Гуров прочитал и вынужден был согласиться. Он хорошо помнил раздел курса общей криминалистики, посвященный характеристикам различных ОВ, а также тому, что они делают с людьми. Клиническая картина вырисовывалась классического типа, прямо хоть в учебник по токсикологии. Патанатомия тоже. Гистологические данные. Словом, все свидетельствовало – определенно окись углерода.

Смерть в результате остановки дыхания и падения сердечной деятельности, осложненной тяжелой тканевой гипоксией. Много характерных признаков именно угарного газа: резкий цианоз слизистых оболочек, кожи лица, кровь – вот это очень важно! – характерного карминно-красного цвета, но гемолиза-то нет, эритроциты целехоньки. Еще один показательный для окиси углерода признак: выраженные обширные кожно-трофические расстройства – пузыри, местные некротические отеки. Ни в желудке, ни в кишечнике ничего, хотя бы отдаленно напоминающего дающий сходную картинку яд, не обнаружено. При вскрытии выявили субарахноидальные кровоизлияния, отек мозга, то есть сразу же у нее началось тяжелое расстройство мозгового кровообращения. Значит, довольно быстро, хотя не мгновенно, потеряла сознание и... Именно так все бывает при концентрациях окиси углерода в воздухе, превышающих восемь сотых процента.

– Но это же форменный бред, – раздраженно заметил Крячко после того, как в свою очередь еще раз внимательно прочел акт и коротенький протокол допроса свидетеля. – Это по-любому не деревенский пьянчужка дед Пахомыч, который раньше времени вьюшку у печурки закрыл. Как вообще можно отравить человека газом, тем более если человек этот не в постели дрыхнет без задних ног, а пребывает в собственном рабочем кабинете? Алкоголя в крови не обнаружено, наркотиков – ни малейших следов, да просто дико представить, чтобы завлабораторией, добравшись утром до собственного рабочего кабинета, первым делом насосалась до отключки! Значит, что? Значит, в момент отравления она была в сознании.

– Вот-вот, – продолжил рассуждения друга Гуров. – А дальше реконструируется чистой воды сюрреализм с параноидальным уклоном: некая персона в противогазе – иначе сама персона траванулась бы – заходит в кабинет Беззубовой с баллончиком сжатого угарного газа и зафигачивает струю отравы ей в физиономию. Она же на такое мелкое хулиганство никакого внимания не обращает, на помощь не зовет, хоть в соседней комнате через стенку, как следует из протокола, не меньше пяти сотрудниц ее грешной лаборатории утренний чаек гоняют. Потом учтите – это ж все-таки не хлорциан или циклон-Б, даже в самой настоящей газовой камере окись углерода сразу с ног не свалит, хоть бы в сверхвысоких концентрациях, это я точно знаю! Надо минимум с полминуты ею интенсивно подышать. Так что же получается? Жертва, нежно глядя на убийцу в противогазе, с наслаждением вдыхает отраву? Замечу, кстати, что никогда не слышал, чтобы окись углерода сжимали и закачивали в баллоны.

– Неудивительно, – проворчал Крячко. – Впредь тоже не услышишь. Поскольку такая бредятина никому даже с перепоя в голову не придет.

Аккомпанементом недовольному ворчанию Стаса послужила очередная мелодичная трель. Генерал свирепо поглядел на клетку, затем повернулся к сыщикам:

– Но труп-то в наличии, значит, кто-то ее убил! Или что-то. Что вы, господа офицеры, глядите на меня глубокомысленно, как два козла на вход в кинотеатр, думаете, я все эти ваши доводы с рассуждениями сам не прокачивал? Еще как! С тем же, замечу, результатом. Станислав, ты бы закурил, что ли! Гурову тоже дай, если он опять без сигарет, а я за компанию пассивно отравлюсь, это, чай, не окись углерода...

Такое несколько неожиданное распоряжение начальства объяснялось просто: уже лет пять как медики категорически запретили Орлову, курильщику с тридцатилетним стажем, даже думать о табаке. Генерал, чуть не отплевываясь от омерзения, посасывал некие заменяющие табак леденцы и только ностальгически вдыхал поглубже, когда курили рядом с ним.

Лев курил редко. От случая к случаю – особенно если случаи эти были непонятными, неприятными и запутанными, как сейчас. Забавно, что Гуров постоянно забывал о необходимости держать в кармане дежурную пачку, поэтому приходилось ему в экстренных случаях стрелять сигаретку у безотказного Стаса, что провоцировало «друга и соратника» на ехидные реплики. Но раз уж начальство приказало!.. Друзья закурили, сигаретный дым заструился по кабинету к чуть приоткрытой форточке. Некоторое время все молчали, лишь Верочкин подарок со своей жердочки нарушал тишину роскошными руладами.

«А ведь нервничает Петр, – подумал Гуров, прекрасно узнавший за четверть века совместной службы все особенности генеральского поведения. – Не просто так ему дымка нюхнуть захотелось, ишь как ноздрями шевелит. Нет, он нам не все еще сказал, тут помимо загадочного трупа есть еще какая-то бяка!»

И как в воду глядел. Орлов снова прогулялся до окна, затем обратно, задумчиво посмотрел на потерявшую свою девственную чистоту пепельницу с двумя дотлевающими окурками, а потом сказал странным, чуть ли не извиняющимся тоном:

– Ладно бы только эта поганенькая загадка с угарным газом, я, пожалуй, даже от замминистра отгавкался бы. Загадок с душком в России – как на барбоске блох, а вы у меня одни, на всех не напасешься. Но я же говорил, что нервотрепка два часа продолжалась? Так вот, весь второй час речь шла не о прискорбной кончине супруги генерала Беззубова, а совсем о других вещах, которые, однако, тесно связаны с тем же Светлораднецком. Мало того – с той же клятой экспертной лабораторией, которую покойная Алина Васильевна возглавляла. Вот послушайте, а потом попытаемся разобраться вместе, потому как честно скажу: я не слишком в этих сферах компетентен.

Слушали генерала в сопровождении залихватского канареечного посвиста.

По ходу рассказа крепко призадумались. Было над чем. Уж слишком не об их огороде шла речь.

Светлораднецкая область – одна из самых южных в России, она непосредственно граничит с Северокавказским регионом. Через нее, как, впрочем, через Ставрополье, через Ростов-на-Дону, в Центральную Россию перекачивается масса всяческой гадости – от левого бензина и дизтоплива до самого разнообразного оружия. В обратном направлении движутся весьма мощные потоки наличных денег.

Целая речка предельно поганого, но очень дешевого самопального этилового спирта тоже не протекает мимо Светлораднецка в своем пути на север – к Москве и далее. Можно ли перегородить это течение надежной плотиной – вопрос дискуссионный, во всяком случае, пока такой геркулесов подвиг нашим славным правоохранительным органам не удавался – то ли сил не хватало, то ли желания... Нет, разовые акции время от времени проводятся, даже успешно, победные реляции гремят, кого-то, глядишь, даже наградят, а средне-мелкую криминальную рыбешку, завязанную на спиртовую мафию, напротив, посадят... Однако все опытные, неглупые люди – присутствующие к ним в полной мере относились, да и замминистра, который начал заваривать всю кашу, дураком отнюдь не был! – понимают, что усилиями только МВД России этот краник накрепко не закрутишь, нет! Слишком велик навар.

По крайней мере, решение этой проблемы очень далеко от обычных забот ГУ уголовного розыска, там своих заморочек выше крыши.

Но вот недавно коллеги орловских скорохватов, умные головы из ГУБЭП при министерстве, обратили внимание на странную закономерность: все большая часть протекающего через Светлораднецк спирта стала протекать не привычным «левым», контрабандным, криминальным манером, а вполне легально, с накладными и сертификатами. Причем цистернами. Правда, не как спирт, хотя бы и технический, а, скажем, как «растворитель лаков и красок» или «жидкость для протирки оптических систем», а то даже «бальзам универсальный, антисептический». Обычно имеется благозвучное название подобных сигнатур, в первом случае, к примеру, «Лакосдер-Ультра». Или что-то столь же интеллектуальное, фантазию будоражащее.

Схема тут проста, как мычание: к самопальному этанолу добавляют в мизерных количествах что-то заведомо безвредное, дешевое, впоследствии легко отделяющееся – типа глицерина. Полученную жидкость именуют, скажем, «Цунамочка-2М» и рекомендуют использовать для, допустим, чистки унитазов. Затем продают московскому ООО «Аферист» несколько цистерн по символической цене, перегоняют в Москву, а на следующий день после получения груза ООО вместе со всем руководством растворяется в российском воздухе, как кусок рафинада в горячем чае. Спирт расходится по подпольным и полуподпольным цехам, где превращается в «паленку» или просто, без мудрствований, реализуется в розницу через сеть «шинков». Иногда с предварительной очисткой от маскирующей добавки, а чаще – без. Черный нал идет поставщикам отравы, жулики из лопнувшей фирмы-посредника получают процент или срок на нарах, если попадаются, но попадаются они редко. А российские алкаши получают дешевое пойло. Все довольны. Заметим, что производители спирта, поставщики, те, кто имеет с этого «бизнеса» самый большой доход, не попадаются никогда! Потому что не на чем их ловить.

Но подобная лафа требует серьезной подстраховки, прежде всего – сертификации бесчисленных «Королевочек-5», «чистодраев-супер» и прочих «жидкостей для...». Совсем уж неизвестно, что в цистерну не зальешь, по железной дороге не провезешь, попросту официально не продашь. Даже ООО «Аферист» не купит. И вот тут-то...

– Вот тут-то на сцене появляется АОЗТ «Светлорадсертинг», – Орлов уже подустал читать своим внимательным слушателям эту импровизированную лекцию о вопросах, в которых сам разбирался не блестяще. Это не вооруженного бандита брать живьем, не в засаде сидеть, словом, не насквозь родной оперативкой заниматься, это игра на чужом поле. Тем более для него, человека, как ни говори, старого закала и опыта, из тех времен, когда все эти ООО, АОЗТ, сертификации, прочие «цунамочки-королевочки» безоговорочно проходили по ведомству белой горячки. Да еще канарейка проклятущая разоралась, как деревенский петух перед рассветом, слова не дает сказать, зар-раза. Но генерал не сдавался и продолжал: – Эти ушлые ребята организовали свою шарагу лет пять назад. Как им это удалось – вопрос особый, есть данные, ну да, от замминистра, что у кого-то из них громадная волосатая лапа в областной администрации, возможно, и в Москве. Сертифицируют они все. Лев, не делай такой изумленный вид, в данном случае «все» означает попросту все! От детской присыпки из молотого талька до тормозной жидкости или, там, попкорна. Пищевку, бытовую химию, удобрения, нефтепродукты... Вам понятно, надеюсь, что если от такой кормушки начать оттаскивать хоть бы престарелую облезшую болонку, то она почище саблезубого тигра изувечить может? А там, похоже, ох не болонки... Причем все химанализы по соглашению с руководством НИИ химии проводит экспертная лаборатория института, которую возглавляла погибшая Беззубова.

– Во-он оно что, – протянул Гуров. – Сразу возникает естественное подозрение, что безвременная кончина заведующей...

– Вот именно, – кивнул Орлов, – особенно в свете конфиденциальной информации, которая в пресс-релиз не попала. К ней я сейчас перехожу, только заткните, во имя всего святого, это горластое чудовище, пока я ей башку не свернул! Вот ведь стервь! Как я громче говорить начинаю, так она сразу звук усиливает!

– Петр, – хмыкнул Гуров, – ну не предусмотрен у птички выключатель или там регулятор громкости, это же не плеер, как ни крути.

– Постой-постой! – оживился Станислав. – Где-то я не то читал, не то слышал, что если на клетку черную шаль накинуть, то она, птичка, значит, решит, что ночь настала. Уснет и заткнется. В смысле – заткнется и уснет!

– Где я вам черную шаль возьму, рожу, что ли?! – свирепо гаркнул вконец выведенный из себя Орлов. – Я все же генерал милиции, а не таборная цыганка-гадалка! Мой парадный китель эту певунью устроит? У меня тут в шкафу выходной мундир висит, на всякий случай, вдруг к Президенту вызовут...

– Много ей чести, конечно, – с трудом сдерживая смех, отозвался Гуров, – но давай попробуем, хуже не будет. А то впрямь соловьиная роща получается, а не оперативное совещание.

Из небольшого шифоньерчика, стоявшего в углу кабинета, сопящий от возмущения Орлов извлек требуемую деталь редко надеваемого парадного мундира. Совместными усилиями клетку задрапировали, для чего китель пришлось застегнуть на все пуговицы. Крячко по живости натуры не удержался от мелкой пакости: на самую верхушку укутанной кителем клетки он водрузил орловскую фуражку из того же парадного комплекта. Посмотрев на дело рук своих, Лев со Станиславом чуть не попадали на пол от хохота, а вскоре к ним присоединился сам генерал – разве тут удержишься... Но ведь сработало! Через пару минут в кабинете воцарилась блаженная тишина.

– Так вот, – пыхтя и отдуваясь после сеанса психологической разгрузки по-японски, вернулся к теме разговора генерал Орлов, – относительно конфиденциальной информации...

Оказывается, в Москве удалось перепроверить светлораднецких сертификаторов по некоторым позициям. Тут-то выяснилось, что все данные химанализов, содержащиеся в их документах, не лезут ни в какие ворота. Нет, не просто с потолка взяты, а явно сознательно сфальсифицированы – естественно, в сторону улучшения качества «продукта». Самое же интересное заключалось в том, что целый ряд параметров, например, содержание сивушных масел, метанола, альдегидов, вообще по определению не мог иметь отношения к злосчастному «чистоблеску» или как там его? «Королевочке»? Не все ли потребителю едино, сколько сивухи в средстве для чистки унитазов? Или метанола? Унитаз, знаете ли, не ослепнет. А вот к низкопробному пойлу имел этот ряд отношение самое непосредственное, ибо подпольным производителям «паленки» совсем нет резона, чтобы потребители их продукции мерли, как мухи. Не из гуманности, понятно, – просто ежели перетравишь всю клиентуру, кому тогда пойло продавать? Кроме того, нарваться можно всерьез: торговля «левой» выпивкой одно дело, а массовое отравление российских граждан – совсем другое!

К тому же московские эксперты категорически утверждали, что этиловый спирт в «цунамочках» пошел откуда-то из другого места производства, не такой он, как был раньше, скажем, год назад. Это ведь как с хлебом: не надо быть экспертом, чтобы просто по вкусу определить, испечена купленная вами в привычном магазине буханка в той же пекарне, что обычно, или где-нибудь еще. В нашем случае чуть посложнее, но принцип тот же. Все это наводило на интересные мысли и давало любопытные зацепки на будущее, а главное – завязывалось на экспертную лабораторию светлораднецкого НИИ химии.

– Теперь вот еще что, – продолжил Орлов, – у меня создалось впечатление, что там, в Светлораднецке, замминистров однокашник Антон Павлович Беззубов не до конца доверяет кому-то в своем ближнем окружении. Впрямую об этом ни слова сказано не было, но по отдельным намекам, умолчаниям, словом, по нюансам разговора я догадался, что Беззубов эту информацию до своего приятеля, замминистра нашего, довел. А тот, соответственно, до меня хоть не открытым текстом, но совершенно сознательно, понимая, что я понимаю, что он понимает... ну, далее до бесконечности. Вот так! Возможно, как раз в этом главная причина беззубовской просьбы относительно вас. Иначе, замечу, просьба эта выглядит странновато, прежде всего как прямое нарушение неписаной профессиональной этики. Но вот в контексте моих зыбких предположений она становится очень даже понятной, мало того, вполне оправданной. Согласны? Вижу, что согласны. Суммирую: ехать на гастроли вам придется, разгребать эту непонятную кучу неизвестно чего – тоже. Это не дискутируется. Давайте думать, как нам все организовать получше.

– Относительно «неизвестно чего» ты, Петр, заблуждаешься, – с мрачноватой иронией заметил Гуров. – Распрекрасно известно. Того самого, что мы всю дорогу разгребаем. Давайте думать. Ты бы попросил Веруню, чтобы кофе принесла, люблю я твой кофе. Подожди, лучше по-другому. Пусть просто сварит на нас троих, а в приемную за чашками я сам выскочу, скажу, что совещание повышенной секретности. А то как увидит, бедняжка, свой психологический подарочек в мундире шефа... Как бы умом не тронулась! Станислав, достань-ка сигареты. Закурим, мне это в трудных случаях сосредоточиться помогает.

Передав по селектору Верочке просьбу относительно кофе и строго-настрого приказав ей самой в кабинете не появляться, Орлов обратился к своим гвардейцам несколько непривычным, с почти робкими нотками голосом:

– Покурить, оно, конечно... Сам жду не дождусь, когда вы опять начнете дымить. А только вот она, – генерал с опаской ткнул рукой в сторону собственного кителя, укрывавшего клетку, – с непривычки от дыма табачного не... того? Не околеет? Жалко как-то! Думаешь, пусть привыкает, Станислав? Ну, ты себя специалистом по канарейкам показал, молчит ведь не хуже, чем под шалью, так что валяйте, закуривайте.

## Глава 2

Совместное с Крячко и Орловым обсуждение ситуации, детальная прикидка дальнейших планов затянулись, так что возвращался домой Гуров уже поздним вечером. Правда, на центральных улицах столицы, сверкающих многоцветной рекламой, залитых ярко-оранжевым светом мощных натриевых ламп, позднее время суток совершенно не ощущалось, казалось, что ночь навсегда ушла из Москвы. Это раздражало Льва. Так иногда хотелось увидеть над головой спокойное звездное небо с королем зимней ночи – Орионом, серп молодого месяца, а не назойливую мешанину кричащих красок...

Гуров неторопливо шагал по Никитскому бульвару, он любил, когда позволяло время, ходить пешком, был уверен, что именно так, на ходу, ему лучше думается. Вот и сейчас, рассеянно смахивая с разгоряченного лица редкие крупные снежинки, Лев анализировал результаты, к которым они пришли за эти несколько часов. Самое важное в начале сыска, когда нет еще фактов, версий, улик, подозреваемых, когда ничего еще толком нет, – верно наметить направление расследования, определиться с той самой тактикой оперативной работы, курс которой он читал слушателям «Дзержинки».

Конечно, это был не первый выезд их с Крячко пары на «иногородние гастроли», некоторые моменты давно были отработаны. Им стоило разделиться. Решили, что Станислав отправится в Светлораднецк первым, чем скорее, тем лучше – следы и так были подостывшими, – под прикрытием более-менее правдоподобной легенды.

– Так будет удобнее работать, – убеждал Лев и не особо возражающего Орлова. – Стасу внедряться не впервой, он это прекрасно умеет. Ты не хуже меня знаешь, Петр: практика показывает, что официальные допросы и опросы свидетелей – это одно, а неофициальный треп с близким окружением – совсем другое. Это гораздо эффективнее, люди не замыкаются, не боятся «попасть в шестеренки». Порассуждать да собственным мнением поделиться все любят, а тут такой повод роскошный – начальница долго жить приказала при таинственных обстоятельствах. Свежему человеку выложат массу домыслов, версий, сплетен, словом, кучу информации. При условии, что не будут знать о его принадлежности к милиции, вообще к властям. А уж наша задача потом отделить в полученной куче зерна от плевел. Надо с этого начать, а я подтянусь через сутки-двое на уже готовый плацдарм.

– Верно, – поддержал друга Крячко. – Свежий человек, надо понимать, это я. Согласен, только под какой маской мне в эту грешную лабораторию лезть? Кто я такой?

– Это уж моя забота, – задумчиво произнес Орлов. – Сегодня же свяжусь по закрытому каналу со Светлораднецком, выйду на самого Беззубова, пусть думает, как Станислава залегендировать, он обстановку в НИИ химии обязан знать неплохо. Завтра к обеду что-нибудь состряпаем, в конце концов, не в тыл врага Крячко засылать собираемся, собственной контрразведки в НИИ химии я как-то не предполагаю. Хотя...

Крячко неодобрительно хмыкнул и сказал:

– Не очень мне нравится, что этот безутешный вдовец будет в курсе наших дел с самого начала в свете того, что нам тут Петр изложил.

– Я тоже не в восторге, – кивнул Гуров, – но без него нам не справиться, невозможно влезать на совсем чужое поле вовсе без поддержки. С другой стороны, не война, немцы под Москвой не стоят, абвера с гестапо, как Петр справедливо заметил, не предвидится. Нельзя жить, каждого человека опасаясь, понадеемся, что Беззубов не дурак и не трепач.

– Ты тоже собираешься легендироваться? – поинтересовался повернувшийся к Гурову генерал. – Кстати, зачем тебе эти сутки-двое в Москве?

– Э-э нет! Не собираюсь. Я поеду именно как я. Опер-важняк, полковник ГУ угрозыска и прочее, и прочее. С возможно более широкими полномочиями, которые ты, Петр, обеспечишь с шумом погромче, с воинственными криками «банзай», с помпой. Весь в орденах и лентах. Авось кто сдуру да перепугается меня, грозного такого. Торопиться с перепугу начнет, нервничать... Люди торопятся, потому ошибаются, это наблюдение преступников тоже касается, так ведь? К тому же нам потребуется нормальная крыша над головой, колеса, прочая техника, четкая двусторонняя связь со столицей в любое время суток, возможно, будет нужна оперативная поддержка. Поэтому вовсю запускай официальную машину, Петр. А что в Москве делать буду... Есть у меня две мыслишки. Во-первых, пройти кратенький ликбез у наших экспертов, ну, или у кого они присоветуют, относительно механики пресловутой сертификации, гостирования, прочих хитромудростей, с подобного рода деятельностью связанных. Поймите, без этого не обойтись, иначе будем не полезнее слепых щенков, любой за нос водить нас сможет, а мы не заметим даже. Мы же, все трое, в этих материях разбираемся, увы, как кроты в балете. Придется хотя бы одному восполнить недостаток образования, к тому же в пожарном темпе. Бедная моя сыщицкая головушка, конечно, но нам не привыкать, за день в азах разберусь.

– Это ты хорошо придумал, верное решение, – кивнул Орлов. – А во-вторых?

– Хочу встретиться с Семеном Семеновичем. Да-да, с самим Липкиным. Поговорить. Порасспрашивать его относительно угарного газа и всего, что с ним связано. Если уж он никакой светлой идеи не подбросит, тогда не знаю... Тогда никто. Ты, Петр, позвони сегодня домой старику, ладно? Я для него ноль, мальчишка, а характер у Липкина сам знаешь... сложный.

– Да уж знаю, – пробурчал Орлов, совсем, впрочем, не сердито, а как бы даже с затаенной гордостью за характер Семена Семеновича. – Посмотрим, какой у тебя будет, когда ты, как я искренне надеюсь, доживешь до девяноста. Хотя он у Липкина всегда был не сахар. Но это ты еще лучше придумал, молодец! Позвоню, конечно, позвоню, подольщусь и мелким бесом рассыплюсь, как мне самому-то в голову не пришло? Нет, вы только представьте, когда я совсем зеленым юнцом в органы попал, ему уже за сорок перевалило, бож-же мой, ведь словно вчера... Думаю, что согласится Семен Семенович помочь, проконсультирует тебя, он ко мне всегда хорошо относился. Ладно, друзья мои, на сегодня наши посиделки окончены, давайте по домам и думайте, думайте, думайте! Знаю, что пока не о чем особо, материала нету, но вы все же шевелите извилинами, вдруг чего нашевелите? А я прямо сейчас на Светлораднецк выходить начну, пора мне познакомиться непосредственно с генералом Беззубовым, как-никак в одних чинах. Э-э! Постойте! – остановил Орлов распрощавшихся с ним сыщиков уже почти у двери кабинета. – Помогите китель с клетки снять, мне одному, гм-м... не справиться.

– Да-а? Не справиться, значит? – ехидно переспросил Крячко, подходя к канарейкиному узилищу, а затем добавил обвиняющим тоном: – Врешь ты все, господин генерал! Ты ее боишься!

– Ну, боюсь, – легко согласился Орлов. – Никогда я с такими птахами дела не имел, господь знает, что там у нее на уме. То надрывалась, как ледокол в тумане, а теперь чего-то молчит. Может, она там уже померла от страху в темноте, или меня сейчас до смерти перепугается, или... еще чего. Оправдывайся потом перед Верочкой! А ты, Станислав, вроде как в канарейках большой дока... Давайте вы сами, а? Я лучше в сторонке постою.

– Вот сейчас, – продолжал издеваться безжалостный Стас, расстегивая китель, – перегрызет этот кондор у клетки прутья...

– Вцепится в господина генерала когтищами, – подхватил Гуров, вручая Орлову его парадную фуражку, – и утащит. Вон, кстати, форточка открыта!

Желтенький «кондор» не собирался грызть прутья. Птичка задорно посмотрела на трех сыщиков блестящими черными бусинками глаз, забавно склоняя головку то в одну, то в другую сторону, после чего разразилась таким могучим тремоло пополам с форшлагами, что сразу стало ясно: помирать со страху она не собирается.

Вспомнив эту милую сценку, Лев хмыкнул и подумал, что, по большому счету, Верочкина идея себя оправдала: сложный был разговор, работа предстоит очень непростая, муторная, а посмотрели они на милую птаху, улыбнулись – ей-богу, куда легче стало на душе! Гуров не заметил – так всегда бывало, когда на ходу он интенсивно размышлял, – что уже дошел до углового супермаркета, еще один поворот, затем под арку, вот он и дома. «Слава небесам, спектакля у Маши сегодня нет, значит, поужинаем вкусно, поговорим». Она, конечно, не обрадуется тому, что Лев опять уезжает бог весть насколько, причем отнюдь не в санаторий. Вздохнет, даже поворчит для вида, сетуя на суровую долю жены грозы бандитов, но затем улыбнется ласково. Да, она привыкла, хоть трудно привыкнуть к тому, что близкий человек чуть ли не постоянно рискует, порой – жизнью. Но Мария Строева знала, за кого выходила замуж.

Что поделаешь, подумал Гуров, такова специфика его семейной жизни, и ему очень повезло – Маша все понимает правильно.

Ближе к ночи слабенький снегопад стал гуще, весомее, и привычно поднявший взгляд к своим тепло светящимся в ночи окошкам Лев который раз восхищенно удивился ажурности белого кружева, накрывшего январскую Москву.

* * *

Утром следующего дня Гуров, позвонив генералу и узнав, что Семен Семенович, вняв генеральской просьбе, милостиво соизволил уделить Льву час времени, оседлал свой верный серенький «Пежо» и, не заезжая в управление, порулил через всю Москву к метро «Щелковская». Погода поутру стояла изумительная – полное безветрие, чистое зимнее небо нежно-бирюзового цвета, блестки инея в пронизанном лучами восходящего солнца морозном воздухе. Лев от души пожалел, что нельзя пешочком дотопать потихоньку до 16-й Парковой, уж больно велика столица – аккурат к вечеру доберешься.

Автоматически, но внимательно отслеживая дорожную ситуацию – в столице за последнее время развелось до черта лихачей, которые словно задались целью угробиться в автокатастрофе самим и прихватить с собой на тот свет побольше народу, – Гуров думал о человеке, к которому он ехал, на которого очень надеялся.

Семен Семенович Липкин был личностью воистину легендарной, где-то даже фантастической, нереальной в России прошедшего ХХ века, как был бы нереален в ней, например, Змей Горыныч.

На пенсию – самую обычную, не персональную, несмотря на два отечественных и один британский орден плюс кучу благодарностей от самого высокого начальства – он ушел десять лет назад в невеликом майорском чине, в возрасте восьмидесяти лет. Будучи страстно, беззаветно влюбленным в свое дело, он оставался бы «на посту» до самой смерти, но здоровье уже не позволяло работать в полную силу, кроме того, отношения с руководством, как всегда у этого человека, были отнюдь не безоблачными.

Немудрено. Начав работу еще в НКВД, когда ему даже не исполнилось двадцати, скромный еврейский паренек Сема, став любимым учеником знаменитых, с дореволюционным еще стажем криминалистов – Потапова и Якимова, за какие-то пять лет сделался абсолютно незаменим, опровергая тем самым известную максиму «отца народов» о том, что незаменимых у нас не существует. Как Моцарт в музыке, как Гете или Пушкин в поэзии, Семен Липкин оказался подлинным гением в своем деле – искусстве криминалистической экспертизы. Скрипя зубами и отплевываясь, ему прощали все: демонстративное подчеркивание своего иудейства, включающее открытые еженедельные посещения синагоги, категорический отказ работать по субботам и распевание псалмов Давида прямо в лаборатории, очень вольные высказывания о советской власти вообще и ее отцах-основателях в частности, а также многое, многое другое.

Сталкиваясь с умами не столь быстрыми, отточенными, не такими изощренными, как его собственный, Липкин впадал в зоологическое неистовство, нес по кочкам, не жалея непечатных эпитетов, любое начальство, невзирая на ранги, должности и звания. За шестьдесят с лишним лет работы в органах Семен Семенович пережил массу грозных временщиков, начиная с Генриха Ягоды и кончая Щелоковым. Что наркомы с министрами? Они приходят и уходят, один другого стоит, тем, кто реально борется с преступным миром, таким людям, как Орлов, Гуров, Крячко и им подобные, все равно – кто там сидит на самом-самом верху, лишь бы работать не мешали. Но вот второго Липкина на свет еще не родилось.

Внешность его всегда была настоящим подарком для антисемита: низенький, оплывший нездоровой, пухлой полнотой, с крючковатым носом, в молодости очень темными, почти черными, а сейчас голубовато-седыми длинными волосами. Громадный лоб и нижняя челюсть скошены назад, на подбородке крупная бородавка, из которой торчат три длинные, курчавые волосины. Большие выпуклые карие глаза с характерным масленым блеском. И выговор соответствующий, все прямо как в пошлейшем еврейском анекдоте.

Однако даже в разгар борьбы с «безродными космополитами» его не трогали. Ходили слухи, что еще в сорок третьем был отдан с самого – такого, что и произносить-то, и подумать страшно – верха относительно этого негласный приказ. Тогда, в разгар войны, тридцатилетний старший лейтенант МГБ Семен Липкин спас английских союзников от тяжелейшей экономической катастрофы. Именно он, единственный из более чем сотни экспертов стран коалиции, придумал, как надежно отличать фальшивые фунты, которые нацисты, отпечатав в жутком количестве, запускали в обращение, от настоящих, чем предотвратил крах финансовой системы и денежного обращения в Великобритании, попутно заработав «Бриллиантовый крест», высший военный орден империи. Это была только одна, причем не самая выдающаяся из впечатляющего ряда побед гениального криминалиста.

Так как-то незаметно, с легкой руки «великого и ужасного», отдавшего знаменитый негласный приказ, в НКВД-МГБ-МВД появилась устойчивая, на уровне подсознания хозяев высоких кабинетов, традиция: этого окаянного еврея не трогать, пусть чудит, пусть бесится как угодно, лишь бы работал! Вот он и чудил вплоть до того, что еще до «щелоковской катастрофы» публично обозвал всесильного Чурбанова тупым засранцем, а весь тираж исторической трилогии «дорогого Леонида Ильича» требовал за государственный счет развозить по деревенским сортирам – на предмет хоть какой-то от гениального произведения пользы. Как раз в то самое время ему, тогда еще бодрому семидесятилетнему старику-крепышу, за изменение всего-то двух цифр в экспертном заключении предлагали миллион рублей. Кто помнит восьмидесятые, тот оценит громадность суммы. Семен Семенович отказался, и группа валютчиков пошла под расстрел.

Подсознательная, въевшаяся в кровь привычка фиксировать пусть мелкие, но несообразности не подвела задумавшегося Гурова. Несообразность же наличествовала в виде настырно маячащей в зеркальце заднего вида серой, чем-то похожей на востроносенькую мышку «Ауди».

«Странно, – подумал Лев, – уже больше десяти минут они за мной как приклеенные... Столько поворотов, светофоров, дважды я из ряда в ряд перестраивался, наконец эстакада перед Савеловским, а эта „аудюшка“ все держится на две-три машины сзади. Случайность? Гм-гм! Неужели „хвост“ нарисовался? Да-а, после вчерашнего разговора это совсем интересно становится! А ну-ка проверим!»

На кольце Таганской площади он неожиданно свернул в тоннель, а затем, описав восьмерку со станцией «Таганская-радиальная» в центре, вернулся к месту поворота.

Лев полуудовлетворенно-полуудивленно хмыкнул: «Ауди» по-прежнему красовалась в зеркальце. Теперь ни о какой случайности не могло быть речи – стопроцентный «хвост», знать бы еще, кто его прицепил!

«Ладно, – решил Гуров, набирая на мобильнике номер оперативного дежурного по управлению, – я вас, голубчики, потаскаю за собой, раз уж вы такие неотвязные, а на 16-й Парковой, если до той поры не отвалитесь, вам самим на хвостик присядут. Даст господь, так раньше, за Измайловом, если ребята из СВН почешутся, я предупредил, что там на перекрестке на Электрозаводскую поверну, вот и подхватят на повороте... Кто же вы такие, а? Нет, сами-то вы меня не интересуете ничуть, почти наверняка из какого-нибудь частного охранного или детективного агентства, благо дерьма этого развелось в Первопрестольной, как на помойке кошек. А вот кто вас нанял? Неужели из Светлораднецка щупальца потянулись? Так быстро? Если впрямь оттуда, то мы со Стасиком лезем аккурат к пчелам в улей, впрочем, я эту печальную истину и без того печенкой чую! Ох уж пресловутая печенка – самый необходимый в нашей профессии орган!»

Гуров твердо придерживался нехитрого, но полезного правила: разного рода заморочки расхлебывать в порядке поступления, не суетиться. «Пусть-ка сначала ребята из службы внешнего наблюдения выяснят, кому принадлежит приставучая „аудюшка“, а там посмотрим. Лишь бы она не отцепилась до конечного пункта, уж там ее профессионалы СВН жестко в оборот возьмут, проводят до „порта приписки“, тогда уж начнем разбор полетов. А пока главное – встреча с Липкиным». Тут его мысли вновь вернулись к Семену Семеновичу.

Не только своим редкостным криминалистическим талантом – от бога данным чутьем был ценен старый эксперт. Чуть ли не больше, по крайней мере для Льва сейчас, значило то, что Липкин был одним из почти вымершей породы универсалов. Узкая специализация – в чем-то великое благо, но, по законам никем не отмененной диалектики, тем самым и большое зло. Тут уместно сравнение с медициной, в ней пресловутая специализация зашла так далеко, что врач, способный блестяще вылечить, скажем, левую почку, перед болезнью правой почки уже пасует – на правую свой профессионал имеется, который, увы, в левой – ни уха ни рыла. Если это преувеличение, то небольшое. Днем с фонарем не найдешь в наше время того доктора из легенды, который лечил не болезнь, а больного, того врача, который даже без компьютерной томографии, дополненной УЗИ с прочими наворотами, а вот лишь по пульсу, выстукивая да выслушивая, поставил бы точный диагноз и назначил лечение. А ведь были такие, были!

Так же криминалистика – растеклась на десятки направлений от трассологии до парамагнитного резонансного анализа микрочастиц, вооружилась сверхточными, сверхсложными, сверхдорогими приборами, что, конечно, современно, нужно, эффективно и куда как полезно, но... Но что-то важное потеряла.

Не верит современный эксперт своей интуиции, только приборам, а главное – нет у него этой самой интуиции при всей образованности и практической хватке в своей области, нет широты эрудиции, возможности отстраниться, посмотреть на проблему со стороны, под необычным углом. Ну не поймет баллистик или, скажем, дактилоскопист того же токсиколога, хоть тресни! И что прикажете делать практикам, оперативникам вот в таких очаровательных случаях, как этот, в Светлораднецке, к каким специалистам обращаться, как, кому грамотно поставить вопрос?

Задумавшись, Лев чуть не пропустил нужный поворот на 10-ю Парковую: подъезжать прямо к дому Семена Семеновича он не хотел, лучше пройти пару кварталов ножками. Сразу станет ясно, продолжат ли топтать его след пешим порядком, а если да, то решить, стоит ли познакомиться с топтунами или аккуратно уйти от «хвоста», благо этот район Москвы Гуров знал прекрасно. Он аккуратно затормозил у ресторанчика с элегическим названием «Млечный Путь», видимо, специально для трезвенников. Затем вышел из машины и свернул в хорошо знакомый проходной двор, не особенно, впрочем, торопясь. Краем глаза Лев успел заметить в зеркальном окне ресторанчика отражение мышастого цвета «аудюшки», та припарковалась метрах в двадцати от его «Пежо». А еще в десяти-пятнадцати метрах сзади мелькнула неприметная салатного цвета «девятка». Гуров довольно хмыкнул: парни из СВН не лопухнулись, четко прищемили его неожиданно отросший «хвостик» еще на Электрозаводской, дальнейшее – дело техники.

Он минуты три потоптался в небольшом дворике, созерцая привычный до боли пейзаж – мусорные баки да закаменевшее на морозе, чуть припорошенное свежим снежком собачье дерьмо. Пара хилых рябинок у подъезда стандартной хрущевки, под рябинками столь же хилые лавочки, на одной из которых восседает холодоустойчивая старушка, не сводящая с него пристального, подозрительного взгляда. Но из-под арки, через которую Лев так демонстративно, нарочито медленно проник в этот проходной дворик, так никто и не появился.

Он пожал плечами, пересек дворик наискосок и, пройдя по узкой тропке между гаражами, оказался на соседней улице. Через пять минут Гуров уже звонил в квартиру Липкина на 16-й Парковой.

– Настоящий чай, – кивая, как китайский болванчик – лишь бы не обидеть старика! – слушал Лев через десять минут чуть дребезжащий голос Липкина, – вы, молодежь, заваривать не умеете в принципе! Все лишь бы поскорее. А это ведь тоже целая наука. Вот пускай заварочка попреет у нас, попреет... Под полотенчиком махровым. Специальным таким. Особенным. Мы же тем временем подумаем. Повспоминаем кое-что. Ты меня не стесняйся, это я на лицо ужасный, старость, знаешь ли. А внутри – добрый, как в известной песенке. Выпить хочешь? Настоящий коллекционный бренди, а не те помои, которые под этим названием в богоспасаемом отечестве продаются. Я вот хочу. Пока чаек настаивается. Это мне профессор Ричард Бредфорд презентовал, посылочка аж из Глазго пришла, как ни странно, не сперли на почте. Малышка Дик себя моим учеником считает – вроде мелочь, а приятно. Правда, он хоть и профессором заделался, но все ж туповат. Всегда таким был. Мы с ним с шестидесятого переписываемся, да-да, была у меня такая привилегия, а ты не знал? Что Англия, мне даже из трижды проклятой нашими мудаками ЮАР писали. А я им. Не шокирую тебя, нет? Просто кошку надо называть кошкой, а наших правителей – мудаками. Вне зависимости от социального строя и прочей мути, такова уж судьба этой несчастной, но очень любимой мною страны. Но не будем о грустном. Напиток впрямь хорош. Так что наливай себе. Не стесняйся. Побольше, я хоть и еврей, но не жадный. Во-от, молодец! Подумаешь, за рулем... Знаю я вас, юную поросль, ни черта вы гаишников не боитесь. Ах, они теперь ГИБДД? Надо же, запамятовал. Ну да все едино – лихоимцы, как ты их ни называй. Давай-ка я тоже еще один наперсточек шотландской самогонки опрокину. Хорошо пошла? Можешь повторить. Но перед этим еще раз подробненько расскажи мне про это дело. Нет, бумажки мне твои, которые ты привез, не нужны. Акт тамошней экспертизы? Филькина грамота! По секрету скажу тебе, как родному, – ваши нынешние эксперты... знаешь, они кто? Ладно, не буду тебя в краску вгонять. Досадно, что на иврите материться невозможно, вот нету мата на иврите! Это мои предки чего-то недодумали.

Гуров вдруг понял, что Семен Семенович говорит с ним почти машинально, на автопилоте, а взгляд старого эксперта стал совсем отсутствующим, погрузился куда-то далеко внутрь, в себя. А это означало только одно: под неуклюже вылепленным, почти обезьяньим, с могучими неандертальскими надбровными дугами лбом пошла такой мощи аналитическая работа, что куда там суперкомпьютерам.

Все же, брезгливо прочитав копию акта экспертизы из Светлораднецка, а затем выслушав зачем-то ничего не добавившего к этой хилой информации сыщика в третий раз, Липкин замолчал минут на десять. Он то шумно прихлебывал по особым, простым смертным неведомым правилам заваренный чаек, то коротко хмыкал, потирая смешно скошенный, усыпанный седой щетиной подбородок, то просто смотрел на Льва выпуклыми поблекшими глазами, явно не замечая его. Гуров терпеливо ждал. И дождался.

– Я вижу только одну возможность, – пристукнув суховатым кулачком по кухонному столу, категорично сказал Липкин. – Ее, эту Алину Васильевну, отравили карбонилами. Да! Только так. И никак иначе. Я вспомнил. Приблизительно таким же образом в мир иной отправили лорда Кенсингвилла, второго виконта Тренсборо в Бомбее, еще до войны, в тридцать пятом году. Его внучатый племянник вступил в сговор с дочерью виконта, она была единственной наследницей и развратной стареющей дурой, а он – талантливым молодым химиком и отпетым мерзавцем. Оба остро нуждались в деньгах, а лорд был еще очень крепок. Уличили их, вообще говоря, случайно. Но поймали, шалунов этаких. После чего аккуратно вздернули. Ах, молодцы англичане в этом вопросе. Были. Сейчас уже не те – излиберальничались. Евросоюз их испортил.

– Семен Семенович, – максимально вежливым, чуть ли не подобострастным тоном перебил старика Гуров, – можно подробнее про эти, как их... крабонилы? Я, честно говоря... У меня по химии что в школе, что позже – тройка, увы...

– Это ты зря, исключительно интересная наука, – Липкин издал крякающий смешок. – Крабы, креветки, а также прочие ракообразные тут ни при чем. Слово «карбонилы», Лева, происходит от латинского «карбон», сиречь – «уголь». Своего рода химическая экзотика, оч-чень необычные соединения переходных металлов с той самой окисью углерода. А знаешь, чем необычные? Ага, не знаешь!

Гуров сокрушенно развел руками, мол, где уж нам, серым! Чувствовалось, что разговор доставлял Семену Семеновичу колоссальное удовольствие, надо подыграть ветерану, тем более Лев и вправду впервые в жизни услышал об этих, как их там?..

– Тем, – ответил Липкин, – что они, хоть и содержат тяжелый атом металла, являются жидкостями, причем легколетучими.

Последнее слово Семен Семенович произнес по слогам, как бы жирно подчеркнул его. Посмотрев внимательно на Гурова – дошло ли? – старик продолжил:

– Летят – ф-р-р! – он слегка помахал перед физиономией слушателя кистями рук, видимо, изображая полет, – почище медицинского эфира. Но, в отличие от последнего, смертельно ядовиты. Куда убойней, чем просто угарный газ. Понятненько? Вижу, что понятненько, ну, я всегда верил, что ты не совсем безнадежен.

– А местные эксперты? – Гуров помедлил. – Выходит, лопухнулись, не нашли?

– Чтобы найти, – хитро улыбнулся Семен Семенович, – следует по крайней мере знать, что ищешь. Здесь, если я прав, надо было искать именно металлы. Те самые, переходные, которые удерживают окись углерода в молекуле нашей отравы. Один из трех металлов – кобальт, никель или железо. Но это никому в голову не пришло. Что меня ничуть не удивляет.

– А почему же не пришло?

– Искали следы разобщителей. Ядов, сходных по действию с угаркой. Я тебе, не глядя в их писульку, скажу, какие вещества искали: цианиды, хлорорганику, арбин, может быть, рицин. И не нашли, понятное дело! А эти металлы посмотреть не догадались, потому что они вообще неядовиты, разве кобальт... так, немного. Но убийца, если не дурак, взял карбонил никеля или железа.

– Так что, этот клятый никель с железом, они вообще неядовиты?

– Железо, между прочим, в состав гемоглобина нашей крови входит, – насмешливо ответил Липкин. – Отравиться им можно, отчего же. Если слопать за один присест килограмм стальной стружки, опилками чугунными закусив. Аналогично с никелем. Только вот картина клиническая существенно другая будет, хе-хе-хе! На тот свет жертва отправится от несварения желудка. С последующим запором и внутренним кровотечением. Нет, если пачку бритвенных лезвий заглотить, то можно меньше килограмма! Но если без шуток, то легкие трупа должны быть напичканы атомами какого-то из этих металлов. Под завязку! А посмотреть это – эрудиции ребятишкам не хватило. Они ж про лорда Кенсингвилла слыхом не слыхали. Так что проверяй ткани трупа, Лева. Легкие прежде всего. Что? Похоронили ее, говоришь? Ну не кремировали же, велика беда – эксгумируешь!

Подобная перспектива Гурова ох как не обрадовала, но ничего другого, похоже, не оставалось. Он с тоской подумал, как в Светлораднецке придется уговаривать вдового генерала, начальника местного ГУВД, согласиться на эксгумацию тела покойной супруги, и его заранее передернуло. Основания-то какие? Слова пенсионера Липкина? Хоть бы Беззубов знал, кто такой Семен Семенович! Кстати, еще одна, нет, две неясности...

– Не трудись задавать свои вопросы, – снова не без легкого ехидства хмыкнул старый криминалист, – они у тебя на лбу написаны. Крупными буквами. Отвечаю по порядку. Где можно разжиться подобной гадостью, да? Вообще говоря, эти вещества применяют в промышленном органическом синтезе. Но! Светлораднецкая область – это ж сельское хозяйство. Житница страны, как раньше говаривали. Никогда там подобных производств рядом не было. Мало того. Извлечь карбонилы из реактора... Гм-м! Я и то не справился бы. Так что ищи грамотного, талантливого, эрудированного химика. Такой вполне способен смастерить отраву сам. Из подручных материалов. Список нужного для этого оборудования я тебе составлю, подумаю вот только, как тебя провожу. Получишь завтра по мейлу. Я ж, как сейчас принято выражаться, «продвинутый», вот даже «Пентиумом» разжился. Смешно! Одной ногой в могиле, а все по «паутине» ползаю, интересно – сил нет, особенно порнографические сайты. Хе-хе-хе. Это я шучу так!

– А... – заикнулся было Лев.

– Бе-е! – оборвал его Липкин. – Старших перебивать невежливо, я же сказал – молчи. И слушай. Тебя интересует, как злоумышленник напустил отравы в кабинет. Так ведь? Не знаю. Это надо место преступления видеть. Разберешься сам, ежели у тебя голова, а не задница. Помни главное – очень летучие, очень! При двадцати градусах летят практически мгновенно. Кабинет с трупом был заперт? Хм-м... Если, скажем, жертва сидела рядом с входной дверью, а замочная скважина сквозная, то просто прыснуть из пульверизатора, да хоть из обычного шприца, в эту скважину кубиков пять. Или в щель под дверью. Тогда через минуту – готовьте белые тапочки.

– Заметила бы, услышала, удивилась, переполошилась, – робко возразил Гуров. – Потом... Прыскать? А если застукают с той стороны двери? Ну вот по коридору мимо идет кто-то по своим делам, а тут нате вам – прыскают.

– Я же говорю, – раздраженно пробурчал Липкин, – на мес-те прес-туп-ле-ния! Хотя... Я бы знаешь, как ее травил? А вот как...

Следующие пятнадцать минут Лев внимательно выслушивал план отравления карбонилами уже, увы, покойной завлабши «по Липкину». Невольно ловя себя при этом на мысли: какое все-таки счастье, что Семен Семенович всю жизнь был по эту сторону баррикад. А не по ту. С его умом, знаниями, эрудицией... Какой бы страшный преступник получился, бр-р-р, жуть берет!

– Вот хрен бы вы меня поймали, – торжествующе закончил старик. – Так что, если найдешь осколки стекла – они ж не искали! – особенно пирекса или молибденки, то можешь не сомневаться, все по моему сценарию происходило. Сразу, значит, отдай найденные осколки этим косоруким – прости, Адонай, грешного старого еврея, – с позволения сказать, экспертам. Скажи им – пусть ищут металлы! Разрешаю сослаться на мое мнение. Вот увидишь – найдут! Все понял? Запиши, а то забудешь. Знаю я вас, молодежь!

Когда Лев, от всей души поблагодарив Семена Семеновича за бесценную помощь, уже прощался с ним у входной двери, тот, потеряв свой чуть ернический тон, едва ли не со слезой в голосе сказал:

– Это тебе, Левушка, милый, спасибо, что пришел. Знал бы ты, как мне без работы тяжело. Боюсь, мозги плесенью покроются. Держи меня в курсе этого дела, очень тебя прошу. Я, ей-богу, пригожусь еще. Будь здоров, мой хороший. Петеньке привет от меня и поклон всем в разбойной избе!

– В какой... избе? – несколько оторопев, переспросил Гуров.

– В нашей, в разбойной, в какой же еще? – Взгляд Липкина вновь блеснул молодым задором, в голосе опять прорезались иронически-ехидные нотки. – Знать надо славную историю родного учреждения. Именно так первая сыскная контора на святой Руси называлась: разбойная изба при высокой Боярской думе! А патроном ее стала, как ни странно – по своей инициативе, Елена Глинская, супруга Василия Третьего, маманя Иоанна Грозного. Предложила, знаешь ли, муженьку в Москве порядок навести. Тот согласился. Видать, неплохо свою женушку знал. Редкостной стервозности бабенка была. Но уж зато умна... А ты думал, российский сыск с тебя да со Стасика Крячко пошел? Хе-хе-хе... А лихо звучит – «разбойная изба», правда?

«Разбойная изба, – думал Гуров, выруливая на служебную стоянку перед управлением, – ну все, теперь я только так нашу шарагу называть стану».

## Глава 3

Он даже не проснулся – чтобы проснуться, нужно спать, а назвать сном то дикое, выматывающее мозг, душу, тело состояние, из которого он не мог выбраться уже вторые сутки с лишним, не повернулся бы язык у самого злейшего его врага. Но пугающие картины полубреда отступили на время – он знал, что короткое! – и расфокусированный взгляд мутных глаз человека, лежащего на скомканном тюфяке поверх дощатого топчана, прошелся по комнате.

Его усмешка была горькой, как хина: продано все, а значит – спасения не предвидится. Нет никакой еды, как нет и холодильника, ушедшего за смешные деньги полтора месяца назад. Правда, есть не хочется. Думать о еде тошно. Из всей мебели осталась колченогая табуретка рядом с топчаном, кухонный стол да еще вешалка в коридоре. На табуретке – две его последние сигареты. Рядом с трубкой мобильника. Остается продать только его. Все равно оплачивать этот месяц нечем. Но как же он будет жить без связи? А вот так и будет – все равно никто больше в этом проклятом городе не выручит его столь необходимой дозой. Без дозы же он умрет прямо сегодня. Но зачем, скажите на милость, куда-то звонить, если не для того, чтобы выпросить желанную дозу? Не на работу же устраиваться! Он, пожалуй, наработает... Значит, шайтан с ним, с сотовым! Тогда, он вновь криво ухмыльнулся, с трудом поднимаясь на трясущиеся ноги, тогда смерть подождет. Еще два денька. Или недельку, это как повезет... Цены наркодилеров он помнил назубок, может быть, это осталось единственным, что он помнил твердо, как таблицу умножения. По всему выходило, что, даже продав «трубу», ни на метадон, ни на вульгарную «герку» он не наскребет! Остается травка. Доза ее, так называемый «бокс», – спичечный коробок. В зависимости от качества и степени жадности торговца это от 1 до 10 долларов. «Либо Вашингтона, либо Линкольна отдай и не дергайся, – грустно подумал он. – А у меня с портретами американских президентов суровый напряг».

Ничто не выпивает человеческие силы, само желание жить дальше так быстро, так безжалостно, как осознание своего ничтожества!

Задыхаясь, останавливаясь через каждый шаг, он доковылял до грязного, запотевшего окна своей малогабаритки и с отвращением выглянул во двор. Зима в южной России на зиму-то не похожа, со злостью подумал он. Молочно-белый, акварельный туман укутал город, словно толстое теплое одеяло. Сразу стало сыро, как-то совсем не по-январски душно. Из распахнутой форточки мерзко пахнуло помойкой, кошками, мусорными отбросами.

Он ненавидел Светлораднецк. Ах, в горы бы сейчас, домой! Да вот только кому он там нужен? Позор семьи, рода, тейпа... А ведь как хорошо он начинал, как им гордились! Однокурсник и земляк, почти родственник – Руська Юсупов – плакал, когда читал его стихи. Но Руслан вот пишет по-прежнему, на родине его уважают, даже здесь, в России, сквозь зубы говорят, что Юсупов – это да! Это поэт!

А он... Без дозы уже не то что стихи, двух слов-то связать не может! Стало горько почти до слез.

Но мобильник придется продать, иначе – точно каюк. Что-то подобное уже случалось с ним около полугода назад. Выручил его старый университетский приятель, такой же законченный наркоман. Выручил?

Он, благодаря товарищу, тогда остался жив, но уже через неделю не знал, радоваться этому или огорчаться.

Приговоренный к продаже по бросовой цене мобильник вдруг тихо закурлыкал, как бы напоминая хозяину: я тебе еще пригожусь!

– Слушаю, – на измятом лице еще молодого, но чудовищно побитого, изжеванного жизнью мужчины отразилось нешуточное изумление. – Дядя? Надо же, когда вы обо мне вспомнили. Что? Ну, вы превосходно знаете, в чем я сейчас нуждаюсь. Да. Теперь согласен. На все. Детали? Хорошо, я понял: встретимся завтра утром, в девять, у нового стадиона, где остановка маршрутки. Завтра у нас среда, я не ошибаюсь? Только не пугайтесь, внешний вид у меня далек от... От человеческого. Но предупреждаю – лучше прихватите с собой не деньги, а... Чтобы я сразу пришел в себя.

Небрежно бросив умолкнувшую трубку на табуретку, он взял одну из оставшихся сигарет, задумчиво повертел ее в пальцах, положил обратно. Итак, нужно каким-то образом прожить еще чуть больше полусуток. А потом состоится встреча с человеком, которого он боялся больше всего на свете. «Ты согласен помочь мне, племянничек?» Еще бы нет: за дозу он сейчас к шайтану в пасть полезть готов! Хотя еще большой вопрос, кто круче – шайтан или его дядюшка... У русских про таких, как его драгоценный родственник, есть хорошая присказка: «В храм войдет – лампады гаснут». Так что, решив одну, хотя и самую важную сейчас проблему, можно накачать себе на шею десяток других. Что ж, философски рассудил он, чувствуя, как в предвкушении завтрашней дозы наркотика улучшается настроение, хотя трясло по-прежнему, как на вибростенде, что ж! Проблем в нашей жизни всегда хватает. Кончаются они разве что на кладбище, да и то лишь для усопшего, а для родственников оного, наоборот, их прибавляется.

Самое интересное заключалось в том, что после встречи утром в среду ему и впрямь полегчало. Дядя не подвел: уже через полтора часа он вколол свой «гонорар» в истонченную, исчезающую вену. Теперь... Теперь – что же, надо отрабатывать. Через сутки, которые ему милостиво дали, чтобы хоть немного прийти в себя. Тем более, ничего особо кошмарного от него не потребовали, так – театр одного актера. Нет, в известные неприятности влететь, конечно, очень даже вероятно, однако когда он подумал, каких услуг от него могли бы потребовать за четыре полные упаковки метилфетанила... Это ж не привычная «герка», это куда как покруче. Денег ему, правда, практически не дали – так, на дешевые сигареты хватит да перекусить пару раз. Бог с ними, к чему ему деньги, когда есть такое качественное зелье? Разве что завтра перед «делом» съесть хоть кусок чего-нибудь в «Казачьем стане», не на улице же ему объект поджидать по этакой-то погоде, а в кавярне по крайней мере тепло!

Как и всегда, мощная доза сильного наркотика перенесла его в другой, особый, только его и ничей более мир. На такую любимую, такую близкую – рукой ведь подать! – и такую далекую родину. Где когда-то он был так счастлив!

* * *

Гурову утро среды досталось тяжело, он терпеть не мог чувствовать себя дураком, человеком темным и необразованным. Хотя бы речь шла о классическом балете или религиозных верованиях ацтеков. А на этот раз говорили о вещах еще более для него загадочных. Слава господу, беседа во ВНИИ стандартизации и метрологии закончилась довольно быстро. Лев прекрасно понимал, что закачать в него хотя бы немного больше о гостировании, сертификации и тарифной политике уже просто невозможно.

Выруливая к родной «разбойной избе», полковник Гуров умудрялся думать сразу о трех вещах. Куда там Юлию Цезарю! Во-первых, конечно же, ВНИИСМ...

На его робкую, но подкрепленную авторитетом генерала Орлова просьбу изложить кратенько самую суть гостирования и экспертной оценки любой – а в идеале светлораднецкой – продукции солидный, в стильных очках с настоящей черепаховой оправой, увенчанный благородной сединой завотделом, доктор экономических наук с готовностью откликнулся. Подумал, с чего начать, а затем спросил, что господин полковник знает о государственных и отраслевых стандартах.

Гуров уклончиво ответил, что это не его конек, но кое-что ему о них известно. Например, что они отличаются от негосударственных. И неотраслевых. Да, еще! У каждого государства они, наверное, разные.

Его ученый собеседник, чуточку изменившись в лице, поинтересовался, каково отношение Льва Ивановича к применению математической теории ошибок при определении гостирующих показателей пищевых продуктов. Гуров признался, что своего окончательного отношения к таковому еще не выработал, поскольку слышит о нем впервые в жизни.

Эксперт почему-то стал нервничать, протер очки и тихо осведомился, какие монографии о взаимодействии макроэкономических параметров, уровня стандартизации и тарифной политики его собеседник уже проштудировал. Лев чуть было не выпалил, что крупнейшими авторитетами в этом вопросе считает Корецкого и Маринину, но подумал, что такой ответ может огорчить симпатичного доктора экономических наук. Поэтому ограничился заявлением, что, по его глубокому убеждению, такое взаимодействие имеет место. В самом деле, а почему бы и нет? С одной стороны, параметры, с другой – тарифная политика... Что им еще делать, как не взаимодействовать?

Гуров невесело усмехнулся: все правильно, кто он такой? Волкодав, скорохват... Эх, стрельба-пальба, засады-погони... Оперативка родная, будь она неладна! А про свое высшее образование можно потихонечку забывать. Ладушки, с грехом пополам, но трех часов ликбеза ему хватило. К концу импровизированной лекции пот с симпатичного доктора экономических наук лил градом, да и Льву мало не показалось. Что делать, сам напросился. Стасу сейчас как бы не тяжелее в Светлораднецке.

Это была вторая тема его размышлений. Сутки назад, во вторник, Орлов огорошил его, только что вернувшегося со встречи с Липкиным, тем, что, виновато улыбаясь, сообщил Гурову – Станислав уже в пути. Сегодня вечером будет в Светлораднецке, завтра начнет внедряться. И то верно – чего зря время терять, его без того ушло немерено. Легенда? Да самая простая, без лишних изысков. Орлов по своим светлораднецким каналам выяснил, что не далее как месяц назад интересующий их университет прикупил выпускаемый по конверсии в Подольске флюориметр. Как раз в ту самую лабораторию.

Есть такая старая, с доперестроечных времен ехидная загадка: что это такое – торчит в заднице и не трещит? Ответ: это – советская трещалка для задницы! Печально, но никуда не денешься, отечественное научное оборудование чуть сложнее молотка отличается капризностью голливудской кинозвезды. Оно без доводки на месте зачастую работать не желает. Или работает так, что лучше бы не работало вовсе. Свежеприобретенный флюориметр исключением не стал, на завод пошла рекламация. Так вот, под видом инженера этого завода Крячко и отправился в Светлораднецк. Налаживать прибор, который он назвать-то правильно затруднялся.

– Но его же в момент расколят, Петр! – недовольно заметил Гуров.

– А фигу! – оптимистично возразил Орлов. – Дня три-четыре, плюс там выходные еще, вполне можно баки этим естествоиспытателям забивать. Покуривая между делом, чаек гоняя с коллективом, а может, и покрепче чего. И разного рода сведения из трепа этого коллектива выуживая, ты ж именно этого как раз хотел! Больше вам и не надо времени, тут уж либо все пойдет как по маслу, либо – упретесь рогами в стену. Я не прав?

– Прав, – нехотя признал Лев, подумав, что рогами в стену – ох, как неохота, но и такое случается. Бывали прецеденты...

Итак, Станислав уже почти сутки на месте действия, из чего следует, что пора подтягиваться туда же Гурову. Это было третьим направлением его размышлений. Расписание самолетов на Светлораднецк он просмотрел еще вчера, вчера же устроил традиционный прощальный ужин с Марией. Есть, правда, неясности с загадочными преследователями, вчерашним «хвостом», но это уж пусть Петр озаботится. Он хоть и генерал, оперативную хватку сохранил в полной мере.

Улыбнувшись на ходу Верочке, Лев проскочил приемную и оказался в кабинете Орлова. Об итогах визита во ВНИИСМ Гуров рассказал генералу кратко, а на вопрос того, принес ли этот визит реальную пользу, ответил, что кое-что он, конечно, понял. В частности, в какую головоломную кашу ему по милости господина Орлова предстоит нырнуть. А так – что... Из слепого котенка превратился в котенка же, но глазки чуток приоткрылись. Авось не сразу утопят, успеет побарахтаться.

– Как с билетом, Петр? Когда я лечу? У меня все с собой, включая верный шпалер. Лишь бы в самолет с ним пустили!

– Тебя не пустишь, пожалуй!.. Вот через сорок минут и летишь. «Як-42» из Домодедова. С местными властями все обговорено, тебя встретят, возможно – сам генерал Беззубов, я с ним не далее как полчаса назад беседовал. Так что через три с половиной часа ты в Светлораднецке. Зайди в ПФО, деньги получи, билет и... удачи, сыщик! А с «хвостиком» твоим вчерашним я детально разберусь. Если меня тут без вас со Стасом этот желтоперый стервятник, – генерал кивнул в сторону канарейкиной клетки, которая на сей раз была укутана классической черной шалью и прежней сюрреалистической картины уже не представляла, – в гроб не вгонит.

Так, улыбаясь собственным мыслям, которые почему-то упорно крутились вокруг воображаемого батального полотна «Бой генерала Орлова с канарейкой», и насвистывая что-то легкомысленное, Лев Иванович Гуров ступил на светлораднецкую землю, а точнее – на бетонные плиты городского аэропорта, и тут же закрутил головой – где встречающие? Что, неужто впрямь лично генерал Беззубов почтит? Оно для избранного имиджа невредно бы...

Встречающие, однако, не торопились. Спустя несколько минут выяснилось, что те по некоторой провинциальной наивности, да еще наслушавшись от своего непосредственного начальства чего-то вроде «к нам едет ревизор!», ожидали, что на москвиче-важняке будет не иначе как парадная полковничья форма. С аксельбантами и церемониальной саблей на боку... А тут... Самый обычный мужик в цивильной, правда модной и дорогой кожаной куртке, брюки с ботинками неуставные, а на голове – вообще позор! – шляпа с зауженными полями! В руках «дипломат» какой-то несерьезного вида. Нет, где грозность? Такой трепета не внушит! Хотя было что-то такое в лице, в осанке приезжего, что пусть не трепет, а уважение вызывало сразу и безоговорочно.

Так что пока от черной, еще обкомовского вида «Волги» к Гурову двинулись-таки двое крепких мужчин с подполковничьими погонами, тот успел вполне оценить знобящий сырой ветер, швыряющий в лицо мелкую морось. Его порывы морщили воду в испятнавших бетонку стылых лужах. Воистину нет мерзее сезона в южной России, нежели середина зимы. «Ну вот, – подумал Лев, здороваясь с встречающими его коллегами, – два подполковника хотя и не равны одному генерал-майору, но тоже неплохо. Но погодка же тут, однако! Если это безобразие называется январем...» Он вспомнил воскресную лыжную прогулку, заснеженный лес, и на душе вдруг заскребся целый выводок кошек. «Лишь бы не застрять здесь совсем уж надолго, – мелькнула мысль, – что-то у меня предчувствия неважные. А я привык к ним прислушиваться. Поэтому и живой еще».

За десять минут езды до города только и успели познакомиться, решить бытовые вопросы – для жилья Льву определили номер люкс ведомственной гостиницы в самом центре Светлораднецка, буквально в двух шагах от университета. Также получал полковник Гуров в безраздельное пользование новенький «Форд Галлопер». Лев обрадовался – машина отличная, а при мысли о том, какой взрыв энтузиазма это транспортное средство вызовет у автомобильного фаната Крячко, Гуров совсем повеселел. Особенно когда один из подполковников совершенно серьезно заметил, что при необходимости Гуров может рассчитывать хоть на тяжелый штурмовой танк – так вот Антон Павлович Беззубов распорядиться изволили. Лишь бы дело пошло. Кстати, когда господин полковник намерен встретиться с Антоном Павловичем? Ах, завтра утром? Прекрасно, мы так ему и передадим.

Собственно о деле, то есть о загадочной кончине супруги генерал-майора и прочих заморочках вокруг злосчастного НИИ химии, разговор пока не заходил. Гуров не хотел торопиться, хотя расследование, как оказалось, вел как раз один из встречающих – Виктор Павлович Калюжный, как и Лев – старший оперуполномоченный. Гуров перехватил несколько его брошенных искоса изучающих взглядов. Не сказать, чтобы особенно приязненных. Да и в голосе, в приветливых вроде бы словах подполковника Калюжного прослушивалось явное: «А вот посмотрим, что ты за птица такая, хваленый варяг! Ишь, Шерлок Холмс столичный, а мы, значит, лапти?!» Лев прекрасно понимал светлораднецкого сыщика, он легко мог представить себе его невеселые мысли и надеялся лишь на то, что совместная работа расставит все по своим местам.

– А вот как раз наш университет, – Калюжный жестом указал на проплывающее за окном «Волги» мощное трехэтажное здание сталинского ампира с пристройкой из стекла и бетона, находящейся с этим зданием в чудовищной дисгармонии. – Этот самый корпус, тут все и случилось. Знать бы еще, что «все»...

Подполковник тяжело вздохнул, и по вздоху этому, по кислому выражению физиономии Калюжного Лев понял – ни фигушеньки тот не надеется раскрыть это дело. И в его, Гурова, возможности не верит.

– Давайте-ка мы здесь остановимся ненадолго, – неожиданно сказал Лев. – Сейчас ведь около пяти, да? Аккурат у них рабочий день кончается. Нет, в лабораторию я подниматься не буду. И с администрацией НИИ тоже говорить не собираюсь пока. Что ж с дороги-то. Это все завтра. Хочу, знаете ли, по вестибюлю этого храма науки пройтись. Ауру, так сказать, ощутить. Это у меня методы такие нестандартные, как заявил новобранец старшине, пытаясь вставить патрон в дуло автомата. Да-да, вы верно догадались – заряжал он его так.

Подполковники переглянулись, Калюжный чуть заметно пожал плечами. Москвич не откладывал дело в долгий ящик, чудить начал сразу, не успев в городе появиться.

Гуров внутренне усмехнулся. Все было очень просто. О миссии Крячко местные сыщики пока не знали, и «светить» Станислава раньше времени Лев не хотел. А встретиться с Крячко желательно было уже сегодня вечером. И где искать Стаса в незнакомом городе? Бог знает куда определился «инженер-наладчик» из Подольска на постой. Но сейчас он по-любому должен быть в экспертной лаборатории, так что всего дел: никуда не поднимаясь, попросить незаметно кого-нибудь в вестибюле передать приезжему инженеру на втором этаже, что приятель ожидает его вечером. Часов, скажем, в восемь. По адресу – где там их приют-люкс для усталых странников? – ага, Московская, 14. Крячко мужик умный, догадается, подтянется. Сделал же он что-то за эти сутки, раскопал, разнюхал... С учетом «чего-то» и будем с «другом и соратником» выстраивать дальнейшие планы.

Под грозной надписью «Предъявите пропуск в развернутом виде» дремал дряхлый дедок в новенькой камуфляжке, выглядевшей на нем, как на корове седло.

– Пропуск вам предъявить? – вежливо поинтересовался Гуров.

– Ну, предъявите, – прокряхтел очнувшийся страж. – Раз очень хочется...

– Да, пожалуй, не стоит, у меня его нету пока, – еще более вежливым, даже чуть заискивающим тоном продолжил Лев, подумав, что с такой могучей охраной... Н-да! – А вот просьба небольшая у меня будет к вам, уважаемый. Тут, мне сказали, мой знакомый из Подольска в командировке. Самому мне подниматься как-то неудобно, зачем порядок нарушать, правда? Так вот, передайте ему...

Гуров, когда он этого хотел, мог быть человеком редкостного обаяния. Окамуфляженный дедок выслушал адрес, радостно кивнул и пообещал всенепременно передать. На втором этаже буфет, а ему как раз сладкого чая с ватрушкой захотелось. Сегодня в обед свежие ватрушки завезли. Так что как только – так и сразу.

Сопровождавшие Льва светлораднецкие сыщики на его диалог с грозным стражем внимания не обратили, потому как, отойдя к ближайшему окошку, принялись что-то темпераментно обсуждать. Лев догадывался, что именно. Побродив для вида пару минут по вестибюлю, Гуров удовлетворенно кивнул, увидев спину поднимающегося по лестнице старикана, и направился к выходу.

– Ну и как вам аура? – не сдерживая иронии, поинтересовался Калюжный, усаживаясь на сиденье «Волги» рядом с Гуровым.

– Хреновая аура, – задумчиво ответил Лев. – Право слово, хреновая!

Люксовые апартаменты Гурову в целом понравились. Две просторные комнаты, крохотная кухонька с громадным холодильником, под завязку набитым разнообразной снедью, санузел хоть и совмещенный, но чистый. Телефон, что очень кстати. Телевизор, да не какой-нибудь, а новейший «Панасоник». Ну что ж, жить можно!

Теперь – ближайшие планы. Завтра утром он перво-наперво отправится в местное ГУВД, необходимо лично познакомиться с Беззубовым, со всеми материалами по делу, авось до утра неприветливое настроение Калюжного уляжется, он все-таки профессионал. Свыкнется с мыслью, что сотрудничать так и так придется. Кстати, и поэтому Лев сегодня не стал заводить с подполковником серьезного разговора, решил дать ему время. Да, еще... Гуров поморщился. Никуда не денешься, не миновать завтра такого неприятного момента, как решение вопроса с эксгумацией покойной Алины Васильевны. Тут чем скорее, тем лучше. Он сошлется на мнение Липкина, поставит задачу тутошним экспертам, воспользовавшись подсказкой Семена Семеновича. А сам прямо из УВД двинется на место преступления – если там впрямь было преступление, хотя как раз в последнем Лев почти не сомневался. Там, в кабинете покойной Беззубовой, необходимо проверить еще одну липкинскую гипотезу, ту самую, которую старик выдал ему под конец их разговора. Ну, и рутина – опросы свидетелей, правда, непонятно чего, анализ вертикальных и горизонтальных связей экспертной лаборатории НИИ, особенно ее взаимодействия с пресловутым АОЗТ «Светлорадсертинг», словом, все то, что на канцелярите называется «оперативно-розыскными мероприятиями».

Это при условии, если сегодняшняя встреча с «другом и соратником» не внесет каких-то коррективов, а от Крячко всего ожидать можно. «Вдруг Станислав уже преступника вычислил и наручники на него нацепил? – невесело усмехнулся Гуров. – Кстати, сколько там до восьми? Ого, еще целый час. Надо будет минут за пять на улицу выйти, там его и встретить, а то как бы не поинтересовался у лейтенантика на вахте – где тут приезжий московский полковник? Потом уже поднимемся вместе, перекусим и побеседуем. Жаль, пельменей в холодильнике не обнаружилось, тут встречающая сторона как-то недодумала. Ну да не беда, вон бекон имеется, колбаса двух сортов, яйца, масла пачка. Поужинаем, как гордые британцы. Или нет, они так завтракают. Даже литровая бутыль местного пива наличествует, вот спасибо за заботу!»

Чтобы убить время, Лев уселся в кресло, щелкнул пультом «Панасоника»... И тут же с этого кресла вскочил как ошпаренный, только что не отплевываясь. На экране кривлялась страшная, как ядерная война, полуголая девица, мерзопакостным голосом завывающая о неземных радостях какого-то полового извращения. Очередная Валерия – Виктория – Джильда – Линда – Найда – Сабрина или как их там еще? В кругу эстрадно-попсовых звезд последнее время именоваться по-людски считается безнадежно старомодным, провинциальным. В почете что-то вроде собачьих кличек. Пожалуй, это справедливо, большего носители этих, с позволения сказать, сценических псевдонимов, ей-богу, не заслуживают. Нет, недаром у Гурова на телевидение была аллергия.

«Шут с ним, с ящиком, – подумал он. – А вот сигарет-то я и не захватил, так что на выход, Лев Иванович, до ближайшего ларька, а то опять у этой ехидины Стаса стрелять придется».

Через час на плите аппетитно скворчала сковородка с «английским национальным блюдом», а довольный Крячко, весело посверкивая глазами и потирая руки, одобрительно вещал:

– Наконец-то, Лев, ты усвоил важнейшую истину, отраженную еще в народных сказках. Да-да, именно это я имею в виду: накорми, напои, потом уж требуй с подчиненного отчета о проделанной работе!

– Там еще что-то про «спать уложи», – хмыкнул Гуров, разливая пиво. – Без этого обойдешься?

Лев уже по первым словам Крячко понял, что ничего экстренного за эти сутки не случилось. Тепленького преступника в наручниках «друг и соратник», увы, не приволок, но, судя по его настроению, и провального ничего не произошло. Уже неплохо! Мало того, проработав со Станиславом больше четверти века, Гуров прекрасно его изучил, он был уверен – пусть небольшой, пусть локальный, но успех у Крячко был. Вон как глаза блестят!

Плотно поужинав, друзья так и остались на кухне, тут было как-то уютнее. Дождавшись, пока Станислав закурит традиционную сигарету – самому пока не хотелось, – Гуров сказал, задумчиво глядя на собственное отражение в чуть запотевшем оконном стекле:

– Давай так... Своими впечатлениями от посещения ВНИИСМ – это, чтоб ты знал, цитадель отечественной метрологии – я поделюсь позже или по ходу дела. А то мозги у обоих в морской узел завяжутся. Сейчас важнее твой участок пахоты. Так что начинайте докладывать, Станислав Васильевич.

## Глава 4

– Прошло все как по маслу, – начал Станислав, довольно попыхивая сигаретой, – прав Петр оказался – командировочные документы у меня такие, что комар носа не подточит, коллективчик этой грешной лаборатории в основном бабский, в этой новой технике они ни уха ни рыла, только кнопки по инструкции нажимать могут, так что походил я для вида вокруг этого злосчастного прибора, ткнул в него отверткой. Что я в нем разбираюсь, как кошка в алгебре, похоже, никто пока не понял. За одним, правда, очень важным, исключением, но об этом – на сладкое. А потыкав отверткой, включил я на полную катушку все свое несравненное обаяние и взялся завоевывать коллективчик пресловутый. Не поверишь – чуть не пачку за сегодня искурил в компании сотрудников и сотрудниц – последних, замечу, абсолютное большинство! – и кофе с литр выдул. Работа в особо вредных условиях!

– И как? Обаял и завоевал?

– А ты как думал? Да к тому же мне повезло, – Стас явно был горд своими достижениями. – Есть там у них такая Любовь Сергеевна, а для меня, замечу, уже Любочка с сегодняшнего дня. Лет под тридцать пять, но выглядит: это что-то! Кокетничает с вашим покорным слугой напропалую, а я, естественно, всемерно ее поощряю, в комплиментах рассыпаюсь, даже рискованный анекдотец ей за очередной чашкой кофе зарядил. Словом, стареющий, но еще о-го-го как на многое способный сердцеед и ловелас. Завтра хочу ее на ужин в кабачок какой-нибудь пригласить.

– А все ж таки бабник ты неисправимый, – заметил Гуров с некоторым даже восхищением.

– Так ведь для пользы дела. Любочка эта, знаешь ли, оказалась истинной сплетницей, просто восхитительной в своей стервозности. Язва, каких мало, но бесценный кладезь информации. Я ее этак в шутку, больше для того, чтобы что-то приятное сказать, комплимент сделать, спрашиваю: «Вы, я вижу, блестяще ориентируетесь в этой компании, в смысле – в своих коллегах. Хорошо их знаете, да?» А она, представь, на полнейшем серьезе мне в ответ: «Даже слишком. Более чем. Только вот, простите за нечаянный каламбур, знать эту публику не желаю!» Вот так. Причем явно не дура, характеристики дает сослуживицам убийственные, но, чует мое сердце, во многом верные. Меня, понятно, более всего ее покойная шефиня интересовала.

– И что же?

– Могу сказать сразу, причем это не только с Любашиного чириканья злоехидного, а вроде как общий настрой, это сразу чувствуется, – Беззубову не любили. Но боялись. Для вида, конечно, перед посторонним человеком «охи-ахи», но меня не проведешь. Видно, что никого ее смерть не огорчила, а как бы не наоборот. Вот озадачила – это да. А Любочка, та, перекуривая со мной на пару, вообще более чем откровенно выразилась в том смысле, что у Алины Васильевны хватало ума аккурат на то, чтобы не ронять деньги, когда ей суют взятку.

– Совсем забавно, – медленно, врастяжку отозвался Лев. – А сам факт, что взятку суют, твою новую знакомую настолько не смущает, что она вот так походя...

– Сам удивился, – перебил друга Крячко. – А потом подумал и удивляться перестал. Эта тема неявно и в общем трепе за кофейком проскальзывала, они ж не знают, что я мент, а перед инженеришкой что ж не похвастаться слегка? Это сейчас называется умением жить и вообще – дело доблести и геройства. Мало того, если ты в пресловутом ВНИИСМ варежкой не хлопал, то должен же догадываться, какой Клондайк пополам с алмазными копями эта экспертиза, если она на последующую сертификацию завязана! Я вот догадался. Да мы с тобой и Петром еще позавчера под канареечный посвист об том самом говорили! Про болонку с саблезубым тигром. Но суть не в этом, а в том, что как специалист, судя по недомолвкам, некоторым репликам ее бывших подчиненных, не говоря уже о Любашиных шпильках, Беззубова была никакой.

– Весело. Особенно, – Лев с сомнением покачал головой, – когда подумаешь, что ты такие выводы за какой-то день поверхностного знакомства с осиротевшими сотрудниками сделал. Хотя... Тоже наводит на интересные мысли. В частности, что же за обстановочка была в лаборатории, если через неделю после смерти человека о нем говорят так?

– Серпентарий натуральный. Гадючник бабский, ежели по-русски, – убежденно сказал Крячко.

– Так почему в таком случае Беззубова была заведующей? Мохнатая лапа, в смысле муженек – генерал-майор и главный тутошний мент? Э-э, нетушки! Не верю. Это не блаженной памяти семидесятые годы прошлого века, сейчас полную дуру и неумеху при любом подпоре долго держать на такой должности не будут, капитализм, знаешь ли. Деньги надо зарабатывать на рабочем месте, хоть ты трижды генеральша. Иначе сожрут.

– Ну, во-первых, – хмыкнул Станислав, – ее и сожрали, по крайней мере, мы так считаем, иначе зачем мы здесь, а? Несколько нетрадиционным способом, однако – результат-то налицо.

– А во-вторых?

– Кое-что она очень даже умела. Позволю себе опять же Любашу процитировать: «Алина была могучая, как тепловоз, причем приблизительно с таким же интеллектуальным уровнем. Зато из тех, что способны продать вставные челюсти нильскому крокодилу. И затем с крокодилом наладить конструктивное взаимовыгодное сотрудничество».

– Значит, что же? Крокодилы вокруг их шарашки, надо понимать, водились?

– Вот в этом, – очень серьезно сказал Крячко, – я ни секунды не сомневаюсь. Прикинь сам, помимо всего прочего, они экспертировали спирт, водку, всякие плодово-выгодные вина, разного рода спиртосодержащие жидкости. Чтоб тут, да без крокодилов? Лягушки в таких сферах бизнеса долго не удерживаются. Но самое главное – передо мной похвастались, не удержались! – с полгода тому назад ребята из АОЗТ «Светлорадсертинг» пробили лицензию на сертификацию ГСМ. Экспертиза опять же на моих новых знакомых возложена. А ты не хуже меня знаешь, что, когда дело пахнет керосином, бензином, дизтопливом и прочими нефтепродуктами, появляются даже не крокодилы, а динозавры натуральные. Злобные и голоднющие. Тем более здесь. Северный Кавказ под боком, в частности – Чечня. А это – левая нефть и постоянные попытки бензиновой интервенции в южную Россию. Кстати, по моему глубочайшему убеждению, это главная скрытая пружина проклятой войны. Что доступно для понимания даже воспитанникам старшей группы детского садика, вот только облеченные немалой властью персоны данного факта почему-то в упор не видят!

– Хорошо, об этих высоких материях время задуматься еще будет, а то тебя что-то в заоблачные сферы потянуло. Мы сыщики, а не политики, вот пригласит нас Президент в советники, тогда... Ты не обижайся, но заносит тебя, Стас! – Гуров был явно недоволен. – Психологический портрет Беззубовой уточним, как и обстановку в лаборатории, после того, как я с ними всеми, включая твою злоязыкую симпатию, официально пообщаюсь. А теперь...

– Постой, еще один момент в плане злоязыкости! – возбужденно воскликнул Станислав. – Супруг, а ныне вдовец, генерал Беззубов, оказывается, частенько к ним в лабораторию заглядывал. Даже снисходил до совместных чаепитий и прочего общения с народом. Так вот, моя очаровательная сплетница и его не пощадила, отрекомендовав следующим образом: «Культурный человек. Образованный, ну прямо очень. Вежливый такой, интеллигентный. Но тупой. А точнее – дурак непроходимый».

Гуров весело рассмеялся:

– Слушай, Станислав, ты в эту стерву-душечку не влюбился случаем всерьез, а? Цитируешь свою Любашу, как в свое время классиков марксизма-ленинизма цитировали! Отвлекись, а? Ты лучше скажи, кто у них там сейчас за старшего после смерти Алины?

– Это как раз обещанное сладкое, – глаза Крячко опять хитровато сверкнули. – Александр Григорьевич Бортников, заметь – единственный мужик в этом бабьем царстве. Стажерчик не в счет. И единственный, кто – зуб даю! – не купился на мою легенду, хоть впрямую об этом ни слова не сказал.

– Тот самый, кто обнаружил ее труп, – задумчиво протянул Лев. – Ну и как он тебе?

– Симпатичный мужик лет тридцати с небольшим, но тебя ведь не внешность его интересует? Отнесся ко мне доброжелательно, именно по его звонку я в неплохой, что важно – недорогой – одноместный номер гостиницы «Золотая нива» устроился. Что любопытно – в этом самая сладость и есть! – он очень психологически зажат. Бортников, я в этом абсолютно уверен, чего-то или кого-то сильно опасается. Нет, внешне все в порядке, в общих посиделках участвует, бледно улыбается, даже над моим бородатым анекдотом посмеялся. Но! Единственный из всей их компании про покойную шефиню ни слова не сказал. И я уверен – тема эта ему неприятна.

– Неудивительно, коли он ее труп обнаружил. Я думаю, такое с мирным обывателем, научным сотрудником, не каждый день случается.

– Так-то оно так, – Крячко достал из пачки сигарету, прикурил, затем протянул пачку Гурову. Тот отказался. – Но, понимаешь, посмотрел он на мои ритуальные танцы с отверткой вокруг прибора, и вижу я – в глазах у него явственный ужас полыхнул, такое ни с чем не спутаешь.

– Ого! Думаешь, догадался, кто ты есть в самом деле?

– А вот это – вряд ли, – очень серьезно возразил Крячко. – Потому как уже через час бледность физиономии и выражение затравленного зайца у него почти проходят. Видимо, поразмыслил и понял, что не настолько я страшен, как показалось. Дальше интереснее – подходит Александр Григорьевич ко мне поближе и этак тихо, чтобы никто не слышал: «Вы, – говорит, – ничего лично мне сказать не хотите?» Я, работая под дебила, хоть ясно вижу, что он уверен – никакой Станислав Васильевич Крячко не инженер, отвечаю с наивной улыбкой: «Рано делать выводы о причинах сбоев в работе прибора. Вот завтра-послезавтра что-нибудь скажу», а сам наблюдаю за реакцией. Вижу, что бояться он перестал. Но не вообще перестал, а конкретно меня. А сам себе тихонько думаю, за кого же он меня принял сперва? И представь, совсем уже под конец рабочего дня, как раз когда ты дедка-охранника ко мне подослал с радостной вестью о твоем прибытии, он вдруг отзывает меня в сторонку: «Давайте встретимся с вами завтра утром, Станислав Васильевич. Пора. Боюсь, что времени у нас с вами осталось совсем немного. Только не здесь. Не на рабочем месте, там много посторонних нежелательных глаз и ушей. А лучше вот... чуть наискосок от нашего главного входа имеется такая славная забегаловка „Казачий стан“. В девять, а лучше минут на двадцать пораньше, там и присядем. Кофейку попьем, хоть этот напиток вам за сегодняшний день, думаю, опротивел. Потом, поговорив и решив, что нам дальше делать, пойдем на службу. И передайте своим шефам, Николаю в частности, что я под прицелом. Уже неделю. Лучше бы вам меня прикрыть. Не в том дело, что я много знаю, просто никто не сможет сейчас работать с вами так грамотно, как я».

Станислав помолчал, аккуратно затушил недокуренную сигарету.

– То есть, Лев, он меня принимает за подсылку из какого-то местного крутого криминала! Надеется на мою помощь, значит, припекло его всерьез, причем, скажем так, с «другой стороны» припекло. Он уверен, что я играю не за «них», не за тех, кого он сейчас так боится. Я ему в ответ хмыкнул нечто маловразумительное, но в отчетливо одобрительном ключе. В смысле, что отчего ж не поговорить с умным человеком? Считаю, что на встречу с Бортниковым надо идти непременно.

– Стас, просто слов нет, какой ты молодец! – взволнованно сказал Гуров. – Ну, флаг тебе в руки. Конечно, встречаться с ним надо, какие тут сомнения. Коли его завтра по полной программе. Пока я с господином генерал-майором Беззубовым мосты наводить буду. Не уверен, что интерес Бортникова к тебе связан со смертью Алины Васильевны, но что со всей мерзоватенькой суетой вокруг «Светлорадсертинг», с этим научно-экспертным гадючником, так не ходи гадать. Но не проколись. Пусть Бортников принимает тебя за кого угодно – за черта, гоблина, Карлсона с пропеллером в заднице, – но не за мента! Сможешь сыграть?

– Лев, не надо меня совсем уж за идиота держать, – чуть обиженно заметил Крячко и добавил, мечтательно прижмурив глаза, как котяра, только что вытащивший из хозяйского аквариума золотую рыбку: – Ох, я с ним поговорю! Есть время подумать, вся ночь впереди. Знать бы еще, кто такой этот Николай.

* * *

Настроение, состояние, самочувствие – словом, что бы то ни было зашкаливало ниже самого низкого уровня. Александр Григорьевич грустно улыбнулся, подошел к окну своей холостяцкой квартирки в спальном районе Светлораднецка – спасибо, что после развода хоть эта однокомнатная норка осталась! – и посмотрел в давно не мытое стекло двойной пакетной рамы. Ничего нового и любопытного он не увидел: собственное отражение, подсвеченное тусклым отблеском настольной лампы, да косую линейку мотаемой резкими порывами ветра мороси в луче фонаря, висящего над подъездной дверью.

Кто же этот загадочный инженер? Мысль не давала покоя, дергала, как больной зуб. Нет, это не из группировки Мачо, иначе на предложение поговорить он откликнулся бы совсем не так! Значит, что же? Коля Гроб? Скорее всего, только вот поздно они спохватились. Но он залез в такие серьезные игры, в такие опасные сферы, что надеяться больше не на кого. Может быть, смогут прикрыть, пусть хоть на время. Ах, Сашка, что ж ты поставил-то не на тех, с горькой злобноватой усмешкой подумал он. И не поторопился ли, вызывая этого лже-наладчика на разговор? Четкого плана действий как не было, так и нет.

Случается порой, что лучше поганенький план действий, но сегодня, чем безупречно продуманный завтра. Особенно если не знаешь, доживешь ли до ближайшего рассвета. Могут ведь и прикончить. Эти могут. Вот хоть прямо сейчас, даже звонком в дверь утруждаться не станут, выломает эту жалкую фанеру пара крепких ребятишек и, не слушая оправданий, придушат в два счета. Нет, на такие крайние меры пойдут навряд ли, но все равно морозцем по спине продирает. А вдруг? Да, без серьезных союзников ему не удержаться. С ними – и то проблематично!

А все проклятая жадность! Он чуть ли не с ненавистью посмотрел на свое отражение в оконном стекле, даже плюнуть захотелось. В собственную физиономию. Нельзя же так беззаветно любить деньги. Вредно для здоровья. Сколько раз самому себе эта простенькая истина была продекламирована, а вот поди ж ты!

– С вас, милейший, – медленно проговорил Бортников, обращаясь к собственному отражению, – аллегорическую фигуру можно ваять. С условным названием «Жадность фраера сгубила, или Жертва собственного кретинизма». На что вы рассчитывали, Александр Григорьевич? Как девятиклассница опосля веселухи и задержки месячных, что как-нибудь само рассосется?

Дураком он не был. Во всяком случае, до последнего времени. Так зачем же он пошел на этот безумный разговор с Алиной? Что, плохо знал этого человека? Или совсем не разбирался в азах прикладной психологии? Разбирался, да вот эмоции захлестнули! Да, он мог гордиться собой – как же, лишь по косвенным данным догадался о таком!.. Но зачем было беззастенчиво наезжать на Беззубову?! Загонять Алину в угол, в капкан, чуть ли не впрямую угрожать ей! Идиот! Пирожка, видишь ли, сладенького куснуть захотелось... Заодно на место ее поставить, дескать, поняла теперь, дура набитая, с каким специалистом, с каким проницательным человеком судьба свела! Давай, мол, делись! Мало ему спирта было? Ох, какой же он дурак!

Нет ничего хуже, чем навлечь на себя месть женщины. Некоторые представительницы прекрасного пола готовы поставить на карту все, вплоть до собственной жизни, лишь бы отомстить обидчику. Беззубова и поставила, хоть не догадывалась об этом. Женщине вообще свойственно принимать свои эмоции за истину в последней инстанции. Мол, что я чувствую, то и есть на самом деле. Если мне что-то не нравится, значит, это объективно плохо, достойно уничтожения. Месть женщина зачастую путает с восстановлением справедливости, а это ох какие разные вещи! Это характерно даже для лучших из них, а уж для такой погани, как Алина! Вот оно и закончилось все так, как закончилось, и, видит господь, у него не было другого выхода.

Бортников ощутил такую ненависть пополам с презрением к самому себе, любимому, что чуть в голос не завыл от тоскливого бессилия. Ладно Алина! Но на кой черт он еще раньше распустил язык с Ируней Пащенко? Ведь именно с ее статьи в проклятом «Голосе Края» все и началось. Похвастаться, видишь ли, захотелось перед любовницей. Вот, мол, я какой, вот в какие тайны посвящен! Я скоро уж таким крутым стану, что круче – только яйца. Но кто ж мог подумать, что дурище втемяшится в голову сделать на жиденьком основании его полупьяной трепотни статью, а в редакции Иркино начальство окажется настолько наивным или бесстрашным – по непроходимой своей глупости, – что статью эту опубликует?!

Он вновь вспомнил, как две недели назад Ирина завалилась к нему поздним вечером сюда, домой, радостно размахивая свежим номером своей бульварной газетенки. Официальное название этого печатного органа, типичного представителя «свободной, независимой прессы», как-то не прижилось. В журналистских кругах города называли газету либо «голосиной», либо «крайняком», а самые злоехидные коллеги Ирины так вообще именовали это издание «Болезнью Боткина», намекая на его редкостную даже по нашим временам желтизну. И что?! Нет, мало Ирке было про йогов, экстрасенсов и прочую оккультную муру сочинять жуткую бредятину под говорящим псевдонимом Александр Нездешний. А для отдыха вести рубрику «Во саду ли, в огороде», подписываясь еще похлеще: Константин Перепаханный. На горяченькое, видишь ли, потянуло! На престижные полосы! Звездой журналистики стать захотелось. Вот и прочел кто надо статейку журналистки Пащенко, а уж сделать выводы, откуда у оной журналистки жареный матерьялец прорисовался, тут большого ума не требуется. Она же чуть не на всех углах распиналась, какая меж ней и «Сашоночком» громадная любовь! Нашла «Сашоночка», коза драная!

Бортников скрипнул зубами. В тот вечер, увидев злополучную Иркину статейку и вчерне просчитав последствия, он не выдержал, сорвался, совершил еще одну непростительную глупость. Ну не мог он спокойно смотреть на ее телячью физиономию, которая светилась, как яблочко из Чернобыля. И выслушивать Иришины слюнявые откровения о ее неземном к Бортникову «чуйстве». Решил – все, достаточно. Пора с Пащенко рвать. Побаловались, и будет. Правильно. Надо было рвать, но не так же, не по-идиотски!

Он вспомнил, как опять ощутил в тот вечер, что от нее словно идут невидимые лучи. Ее тело влекло его, смущало, заслоняло собой все остальное, хотя бы ту чушь, что она несла, не закрывая рта. Который раз он поймал себя на мысли, что находиться рядом с ней одетым и в вертикальном положении – фантастически противоестественно. Эта мысль, эта зависимость от примитивного зова полового инстинкта окончательно взбесила Александра. Не-ет, пребывать в зависимости от кого бы то ни было, а тем более – от Ирочки Пащенко, он категорически не желал. Кроме того, Бортников отчетливо понимал: нельзя приделывать к ракете сопла с двух сторон. На подобной технике далеко не улетишь, просто сплющится все, что посередке. Их же отношения в последнее время как раз напоминали такую мазохистскую ракету.

Он снова поморщился... Но зачем же было психовать, срываться, наживать себе врага в ее лице, что ж его тогда так переклинило, где мозги его были?! Ведь надо быть полным, непроходимым идиотом плюс к тому бесчувственным бревном, начисто лишенным элементарного такта, чтобы прямым текстом заявить влюбленной в тебя женщине, что ты ее не любишь – разве не достаточно просто не утверждать обратного? А уж признаться для пущего эффекта, что любишь некую другую...

Это не искренность. Отнюдь! Это – законченный кретинизм. Тем более не было у него никакой «другой», но уж больно захотелось уесть дурищу напоследок, сделать побольнее! Вот и уел так, что Ирка уже третью неделю носа не кажет, не звонит и сама к телефону не подходит. Очень большой вопрос, как ему этот эмоциональный срыв еще икнется. Эх, так бы сам себе по роже и въехал. Хотя, чего уж себя утруждать, желающие найдутся. Причем дал бы господь, чтобы только по роже, а не посерьезнее чего.

С другой стороны – с кем им работать? Беззубова-то тю-тю – неделю уж как в месте, «где ни скорби, ни воздыханий». А после пристального, вдумчивого изучения оставшихся после нее документов да пары файлов – нашла, как закрывать, дубина стоеросовая, с усмешкой вспомнил Бортников, такой пароль даже выпускница музыкального училища за две минуты взломает! – ему стало кристально ясно – от лаборатории не отстанут. Ведь вот что странно, хитрющий лис Шуршаревич из «Сертинга» тоже носа не кажет, а ведь неделя-то прошла, пора ему решать, как дальше жить без Алины Васильевны. Значит, что? Значит – боится.

«И правильно делает, я бы на его месте тоже боялся, – мрачно подумал Бортников. – По крайней мере, на своем так все поджилки трясутся с некоторых пор!»

Плюнуть бы на все эти «танцы с волками» и дать деру, покуда шкура цела, но... Во-первых, далеко ли удерете, Александр Григорьевич! Если поймают, а волки матерые, не таких, как он, ловили, тут уж пощады ждать нечего. Не в Антарктиду же к пингвинам срываться, а если куда поближе, то могут и достать. А во-вторых, что же, бросать все, упускать подаренный судьбой, с бою вырванный у нее шанс? Не-ет, это не для него! Дать самому себе и высшим силам нерушимый зарок близко носа не совать в столь опасные игры, уволиться, обходить Шуршаревича с треклятым АОЗТ «Светлорадсертинг» десятой дорогой, стать или хотя бы попытаться стать мирным обывателем?

Бортников вновь грустно усмехнулся. Ну не подходит для него такой выход. И вообще – торговаться с жизнью, заключать с ней договор о взаимных обязательствах уже по одному тому нехорошо и даже безнравственно, что бессмысленно. Не приемлют высшие силы подобного рода торговли.

Одно обнадеживало: с момента публикации Иринкиной статейки прошло две недели, со дня смерти Алины Васильевны неделя, а его пока не трогали. Как будто позабыли о нем, хоть на такое надеяться было глупо.

Но и пришить сразу не должны, а скорее всего – попытаются использовать. Предварительно хорошенько пуганув, а в идеале – психологически подавив, сломав. Волчарам-то, по большому счету, все едино: Беззубова ли, он ли. Он, кстати, поумнее будет, должны же они это принимать во внимание. Значит, надо как-то довести до сведения тех, кто там принимает решения, что он отнюдь не собирается взбрыкивать, напротив – готов вести себя максимально послушно. Если нужно забыть про нефтяные варианты, так он готов забыть! Вот тут ему поможет этот загадочный тип, выдающий себя за инженера, хоть флюориметр он явно видит впервые в жизни. А в том, что тип представляет серьезных людей, у Александра Григорьевича сомнений не было. Сляпать такую великолепную ксиву аж из Подольска... Нет, недаром этот городок в Подмосковье считается одной из теневых столиц и прочно ассоциируется с российским криминалом самого высокого уровня. Именно поэтому Бортников принял решение не ждать у моря погоды, а завтра же брать быка за рога, откровенно поговорить со лженаладчиком. Неужели это группировка Коли Гроба? Похоже на то, очень похоже. И выходы на столицу у них есть, он-то это точно знает.

Вообще, любое решение принимается тем легче, чем меньше возможностей выбирать. Поведение приятеля, равно как и неприятеля, нам легче прогнозировать, чем собственное, самим себе мы кажемся сложнее. На этом, кстати, основана любая стратегия – от военной до расстановки игроков на футбольном поле. Другими словами, мы больше видим вариантов поведения для себя, чем для других. Совсем же легко решиться на что-либо, если выбора как такового у нас нету. Тогда вариант становится форсированным. Именно в такое положение попал Александр Григорьевич Бортников.

Он заснул только под утро, когда черные прямоугольники оконного переплета стали синеть и светлеть. Не успел провалиться в короткое, ничуть не освежающее беспамятство, как услышал противный, комариный какой-то писк будильника. Что ж, пора вставать, пора собираться на встречу с вчерашним загадочным типом. Утро этого январского четверга должно кое-что расставить по своим местам! Завтракать не хотелось совершенно, во рту стоял мерзкий медный привкус. Странно, ведь ни капли спиртного он вчера не выпил. Не иначе, на нервной почве. Ладно, за разговором можно будет выпить чашечку кофе. В «Казачьем стане», который теперь на польский манер именуют не как-нибудь, а кавярней – дескать, знай наших, совсем как в Европах! – к кофе подавали недорогие и очень вкусные сладко-маслянистые пирожные-меренги.

Гуров тоже плохо спал этой ночью на новом месте. Слава небесам, до кошмаров типа крячковского треххвостого барбоса дело не дошло, но предчувствие, подсознательное ожидание какой-то крупной пакости не оставляло его, заставляя мучительно ворочаться с боку на бок и шепотом чертыхаться. Лев хорошо знал цену таким своим предчувствиям, слишком часто они сбывались. Однако он отлично понимал, что впрямую, наскоком, грубым натиском эту загадочную силу, собственное подсознание, отвечать на свои вопросы, как ни жаль, не заставишь.

Тереби подсознание, не тереби... Оно лишь злобно фыркает в ответ да оскаливается слюнявой пастью.

## Глава 5

Можно сколь угодно тонко и точно выстраивать планы оперативно-розыскной работы, составлять и просчитывать сложные, похожие на шахматные комбинации, а потом грубая, непредсказуемая в своей алогичности реальность ка-ак хрюкнет очумевшей свиньей, и все рассыпается в прах и мелкие дребезги. Хмурое, неряшливое и неопрятное январское утро продемонстрировало доказательства этого нехитрого тезиса по самой полной программе.

Кавярня «Казачий стан» открывалась в восемь утра, хоть большим наплывом посетителей в такой час, да еще гниловатой светлораднецкой зимой, похвастаться не могла. Через час-полтора начинают студенты забегать, а уж ближе к обеду народ пойдет валом. Сегодня же первый появился сразу, не успели входную дверь отпереть, зажечь светильники, зарядить автомат «Эспрессо» молотым кофе.

Выглядел он странновато. Бледный до какой-то чуть ли не синевы, хотя и в чистом, но весьма обтрепанном пальто фасона «прощай, молодость». Не старый еще, только вот жеваный с виду. Однако выбрит, на алкаша запойного не похож, да и не заходили в «Стан» алкаши. А вот руки у него тряслись мелкой противной дрожью, это официантка хорошо заметила, когда странноватый клиент начал подсчитывать мелочь, которую вытряхнул из когда-то дорогого, а сейчас столь же обшарпанного, как пальто, бумажника. Было в его внешности нечто неуловимо «кавказское», но настолько тусклое, стертое... Человек без возраста, без национальности. Молоденькая официантка, на свое счастье, не знала, что так выглядят законченные, безнадежные наркоманы.

Мелочи ему хватило на пару фирменных пирожных, чашку «Эспрессо» и сто пятьдесят граммов недорогого, но все же коньяка. Заказ для утреннего часа довольно странный. Официантка презрительно фыркнула – нет, видимо, все же алкаш.

Он уселся за крайний, самый близкий к большому окну столик и, прихлебывая горячий кофе, пристально в это окно уставился.

А что там, за окном? В мутном, перенасыщенном влагой утреннем сумраке вырисовывается угол корпуса университета, отрезок улицы, ведущей к его главному входу, спешащие на работу прохожие, мокрые тополя, чуть пошевеливающие безлистыми кронами под порывами ветра. Да туманные ореолы вокруг еще не погашенных фонарей, от которых сумрак кажется еще плотнее. Господи, какая тоска!

Он вытащил из кармана пальто полученную вчера фотографию, еще раз пристально вгляделся в нее, хотя и так запомнил лицо своего «объекта». Затем с некоторым недоумением посмотрел на стоящий перед ним тонкостенный фужер с янтарного цвета напитком. Коньяк. Зачем он его заказал? Он так давно не пил спиртного, совершенно отвык от него. Выпивка плохо совмещается с зельем, кто попробовал настоящую наркоту и «подсел», тот обычно навсегда освобождается от алкогольной зависимости. Меняет на нечто неизмеримо худшее. Но сейчас ему необходимо выпить, как это русские говорят, для храбрости. Иначе ничего у него не получится. Вовсе не потому, что ему страшно, отнюдь! Ему безумно противно. До омерзения тошно играть дурацкую роль в еще более дурацкой постановке. «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал...» – горько подумал он. Да уж, кинжал... что надо! Эх, натуральный драмкружок в детском саду. Так что, примем как лекарство. От меланхолии, криво усмехнулся он, и, давясь, в два приема влил в себя спиртное. Через несколько минут ему мягко, но увесисто стукнуло под основание черепа, а в желудке вдруг стало тепло и пусто. Теперь можно попытаться съесть меренг, да и за улицей надо следить повнимательнее, не хватало еще пропустить «объект». Что касается очередного болота, в которое он вляпался, и светлых далей, куда ему уж точно никогда не добраться, – как-то потеряли эти мысли остроту, если и приносили боль, то уже не сильную.

«Хоть бы подстраховщики не спортачили, – подумал он. – Я ведь слабый совсем. Бегать толком уже не могу. Но самое смешное будет, если ни черта объект не испугается, а меня же и повяжет! Выяснить, кто я такой, – семечки! Вот тогда начнется! Ладно я, человек уже пропащий, списанный судьбой и никому не нужный, но они ведь из этого такие выводы сделают, такой визг поднимут!»

Но под действием коньяка – с давней отвычки да несколько дней не евши, – он подумал, что совершенно зря накручивает себя, не все ли равно, в конце-то концов?! Не-ет, не так все страшно! Тут ведь как, стоит начать жалеть о том, чего не сделал или сделал неправильно, и не заметишь, как увлечешься до такой степени...

Он в который раз посмотрел на фотографию, затем на большие часы, висящие над стойкой пока не работающего бара «Казачьего стана». Ну вот, уже половина девятого, пора выходить на улицу, «объект» должен появиться в ближайшие десять-пятнадцать минут. По крайней мере, он точно не упустит этого человека, удачно кавярня расположена. Затем пошленькая интермедия в его наверняка малоталантливом исполнении, а затем... За углом университетского корпуса на перпендикулярной проспекту улочке его уже сейчас должна ожидать белая «Тойота». В ее салоне будет тепло и уютно, а главное – ему привезут дозу, которую он немедля употребит. Вот тогда ему действительно станет наплевать на все, он снова уйдет в свой, лишь ему открытый мир, может быть, обретет там счастье и покой. Может быть, снова сможет писать стихи...

Официанточка «Казачьего стана» неодобрительно покачала головой. Странный ранний посетитель кавярни резко, чуть не перевернув стул, вскочил из-за своего столика, даже не надкусив второе пирожное, а ведь их заведение славилось именно своими меренгами! И кофе, похоже, допивать не стал. К дверям двинулся какой-то дергано-деревянной походкой, лицо застывшее. Фу! Нет, точно алкаш! Носит их тут с утра пораньше.

Александр Григорьевич Бортников точно рассчитал время, к «Казачьему стану» он подходил минут за двадцать до девяти часов. Народу в кавярне сейчас быть не должно, никто не помешает ему спокойно переговорить с лжеинженером. Ведь согласился же тот на эту утреннюю встречу! Значит, вот-вот подойдет, если уже не поджидает его в уютном тепле, за столиком.

Бортников уже хорошо представлял, как построит этот разговор. Все обдумано, пришло время действий.

Ему осталось пройти каких-то десять шагов до входа в «Стан», когда перед ним как из-под земли вырос никогда ранее не встречавшийся ему мужчина с бледным, слегка перекошенным лицом, на котором контрастной черной полоской выделялись небольшие усики, в наглухо застегнутом потрепанном пальто. На лоб низко надвинута кожаная кепка.

– Александр Григорьевич Бортников? – Интонация была скорее утвердительной, чем вопросительной.

– Ну-у да, это я, – удивленно и с досадой ответил Бортников, пристально поглядев в лицо неизвестного и убедившись, что этого странного типа он видит впервые в жизни.

Хотя... Давным-давно, еще когда учился, где-то на факультете?.. Нет, решительно нет! Никогда он его не видел!

А тот, удовлетворенно кивнув, сунул руку в карман пальто, а затем, резко шагнув вперед, заступил Бортникову дорогу и вдруг зашипел ему прямо в лицо, обдавая запахом свежевыпитого спиртного:

– Забудь, гнида ползучая, навсегда забудь обо всем, что с нефтяными экспертизами связано, иначе из-под земли достанем! Спирта тебе мало, хайло ненасытное? Зароем! А это тебе в доказательство, что с тобой не шутки шутят. Сейчас полюбуешься!

Он резким движением выдернул руку из кармана. В ней что-то тускло блеснуло.

Как раз в этот момент, только что вывернув из-за угла, но, на беду, с противоположной стороны, к «Казачьему стану» приближался раздраженный, недовольный собой и окружающей действительностью Станислав Васильевич Крячко. Он тоже неважно спал этой ночью, ему не давала покоя чисто тактическая проблема: как в ходе этой неожиданной, но, судя по всему, многообещающей встречи с Бортниковым построить разговор, чтобы самому услышать побольше, а говорить меньше? Как сохранить заблуждение Александра Григорьевича относительно собственной персоны, параллельно хитро выведав, в чем же тот заблуждается, за кого принимает Крячко и чего от него хочет? В конце концов, Станислав ничего суперхитрого не придумал, решив понадеяться на импровизацию, но настроения ему некоторая зыбкость этой надежды не улучшала.

«Гуров тоже, друг называется, – мрачно бормотал себе под нос Стас, прекрасно осознавая свою в данном случае неправоту, – нет бы присоветовать умное чего. На то он начальник! Хотя сам расхвастался вчера, дескать, ох и поговорю я с ним! Вот теперь и выкручивайтесь, как хотите, Станислав Васильевич! Где он, этот „Казачий стан“? Вроде прямо напротив входа в корпус должен быть. Ага! Вон вывеска светится. Ишь, назвали сдуру „кавярня“. Видать, невдомек, что слово-то польское, а уж казаки с поляками завсегда душа в душу жили, как мурка с барбоской. Я сам в некотором роде польских кровей, историю не забыл еще».

Но тут все посторонние мысли из головы Крячко выдуло в момент, как мощным порывом ветра. Потому что в тусклом туманном утреннем сумраке он, подняв глаза, увидел нечто дикое, совершенно несуразное. В каких-то десяти шагах от него, по другую сторону ярко освещенного вывеской входа в «Стан», какой-то тип мелкими шажками наступал на его потенциального собеседника Александра Бортникова – того Крячко узнал сразу! – и размашистая жестикуляция типа была явно угрожающей. Особенно если учесть, что в правой его руке что-то отчетливо высверкивало сталью.

«Успеть бы!» – мелькнуло в мозгу. А затем совсем уж дурацкое: «Есть такой вид спорта – тройной прыжок».

Крячко не успел. На какую-то секунду.

Бортников же не успел толком испугаться, у него сразу проскочила мысль, мгновенно переросшая в твердую уверенность: никакой это не киллер! Это какой-то псих. Нет, его не собираются убивать, ну не убивают ведь так! Но откуда этот ненормальный знает про нефтяные экспертизы?! Это что же, то самое психологическое давление, страху нагоняют?!

Все это пронеслось в его голове за доли секунды, он сделал шаг назад, другой шаг... У самого лица угрожающе мелькнуло лезвие.

Вот тут-то сработал самый примитивный, вполне естественный в подобной ситуации оборонительный рефлекс – его рука, вроде бы сама собой, со всех сил саданула нападавшего по локтевому сгибу.

Эх, чтобы этому проклятому рефлексу на этот раз не отказать! Потому как сильный удар по сухожилиям предплечья, в свою очередь, заставил мышцы «психа» непроизвольно сократиться, кисть его правой руки с зажатым в ней дрянненьким китайским выкидушником резко, рывком пошла вверх и влево.

И остро отточенное лезвие с омерзительным хрустом вошло точнехонько в правый глаз Александра Григорьевича. После чего, не встречая сопротивления, пробило лобную долю и остановилось, лишь дойдя до мозжечка.

Бортников изумленно ахнул и умер, даже не успев понять, что умирает. Его колени подогнулись, он упал на бок, в слякотную грязь, дернулся и затих. Из развороченной глазницы пульсирующими толчками выбросило слизисто-кровавый сгусток, затем еще один, еще... А затем – все. Сердце мертвого уже человека остановилось.

Когда Крячко обрушился на спину убийцы, сбил его с ног и взял в железный, неразрываемый захват, ножа у того уже не было. Падая, Бортников вывернул выкидушник из руки нападавшего.

Мгновенно осознавший, что он опоздал, страшный, оскалившийся в жуткой гримасе монстра из ужастика Станислав вздернул легкое тело убийцы вверх, затем до хруста костей заломил тому руку за спину и, пригибая к телу Бортникова, заорал ему прямо в ухо:

– Кто ты, сволочь?! Кто?! Зачем ты его убил, мерзавец?!

Увидев прямо перед собой окровавленное лицо своей жертвы с пустой глазницей, лежащий рядом вымазанный в студенистой жиже нож, убийца повел себя более чем странно. Он, дернувшись вперед с нечеловеческой силой, ломая себе кости удерживаемой Стасом руки, умудрился разорвать захват, который по всем законам анатомии разорвать было попросту немыслимо. Но не побежал, чего можно было бы ожидать, а, повернувшись лицом к Крячко, даже не закричал, а завизжал страшно, как свинья, когда ее режут:

– Не-прав-да! Я же не хотел! Я же... Не-е-е-ет!

После чего рухнул на труп только что убитого им человека в глубоком обмороке.

* * *

Часовая беседа с генералом Беззубовым основательно вымотала Гурова.

Лев незаметно посмотрел на часы – да, уже половина десятого, а воз и ныне там. Ему не привыкать было беседовать с милицейскими чинами самого высокого ранга, и Гуров давно сделал для себя вывод: в расследовании конкретных дел толку от таких бесед шиш. Исключая разве что Петра Орлова. А так... Нет, надо заканчивать этот визит вежливости и выходить на непосредственных работников, на своего брата оперативника, хотя бы на того же вчерашнего подполковника Калюжного.

– Так вы, Антон Павлович, – еще раз переспросил Гуров, пуская разговор уже чуть ли не по третьему кругу, – начисто исключаете возможность того, что ваша покойная супруга могла хотя бы краешком, пусть невольно, пусть даже не сознавая этого, соприкасаться со здешней оргпреступностью?

– Исключаю. Жена Цезаря, знаете ли, вне подозрений. Пусть я не римский император, однако к моей жене это относится в полной мере.

– Допустим, – успокаивающе откликнулся Гуров. – А за ее спиной? Могли ее сотрудники снюхаться с местными криминальными авторитетами? Вот вы обрисовали мне основные мафиозные кланы города, тех, кого пока не удается разгромить. Этот Андриевский, Мачо, если я правильно запомнил, и второй, его конкурент, Николай Гуреев. Вот с их людьми, а? Тогда, коли Алина Васильевна что-то узнала, случайно наткнулась на такую связь, а возможно, докопалась вполне целенаправленно... Если она при этом проявила неосторожность, засветилась, то вот и причина, по которой от нее могли захотеть избавиться, разве нет? Это первое, что приходит в голову. Поймите, иначе непонятно, кому нужна была ее смерть.

Пожилой, но еще очень крепкий человек в генеральском мундире, сидящий по другую сторону длинного полированного стола, поднял взгляд на Гурова. Его темно-серые, чуть навыкате глаза, увеличенные очками в строгой, несколько старомодной роговой оправе, казались странно неподвижными, какими-то стеклянными.

– В этой вашей версии, полковник, есть логическая несостыковка. Почему она в таком случае ничего не сказала мне?

«Это в том случае несостыковка, – подумал Гуров, – если твоя Алина и впрямь была чиста, как поцелуй младенца. В чем я си-ильно сомневаюсь. Чтоб на таком месте сидючи, да не замазаться?! Да и информация Крячко относительно взяток, пусть не проверенная пока, настораживает. Гм-гм... И какого ж черта ты, генерал, поднимал тогда волну в Москве чуть ли не про международную мафию, а? Нет, чего-то ты мне недоговариваешь. Ладно. Попробуем с другого конца».

– Могла ведь и не успеть, – успокаивающим тоном ответил он. – Или, возможно, не посчитала важным. Но в любом случае я прошу вас свести меня поближе с человеком, который в управлении курирует оргпреступность.

– Это один из моих замов. Подполковник Осадчий. Он вместе с Калюжным встречал вас вчера в аэропорту. Хорошо, я отдам распоряжение.

Генерал тяжело вздохнул. Неделя, прошедшая со дня смерти Алины, притупила боль утраты, но отнюдь не желание отомстить. Только вот кому?

По-своему он Алину даже любил. А она – его. Тоже по-своему. Эти два человека, по большому счету, не нуждались друг в друге, что дало им возможность прожить больше четверти века в полном согласии. Кстати, Гуров ошибался. Беззубов был искренен. Генерал на самом деле не мог представить свою покойную жену замазанной чем-то криминальным. С другой стороны, хоть могучим интеллектом Антон Павлович и впрямь не блистал – тут ехидная Любочка со своей характеристикой оказалась недалека от истины, – но после стольких лет работы в милиции появился и у него оперативный нюх. Конечно, до Орлова генерал-майору Беззубову было очень далеко, но понимал он все же – что-то очень неладно со смертью Алины. Это бесило, изводило его до крайности. От безысходной ярости обратился к московским «шерлокам», а сейчас почти раскаивался в этом. Потому что сидящий напротив прославленный и разрекламированный опер-важняк Лев Иванович Гуров генералу Беззубову категорически не нравился.

– Я вынужден вернуться к вопросу об эксгумации тела вашей жены. Я понимаю ваши чувства, но, – Гуров развел руками, пытаясь изобразить всем своим видом максимальное соболезнование, – у меня есть основания предполагать, что ваши эксперты кое-что проглядели.

– Что проглядели?! Что, можете вы мне сказать?! – Генерал начинал закипать от ярости. – Нет, я против!

– Но... – начал Гуров, однако не успел договорить. Беззубов схватил трубку резко заверещавшего телефона, и уже по первым его репликам, по внезапно округлившимся за стеклами очков глазам генерала, вдруг потерявшим свою «стеклянность», Лев понял – вот оно! Случилась-таки какая-то нехилая гадость. Недаром он чуть не всю ночь ворочался, никак заснуть не мог, – не подвело поганое предчувствие.

– Что-о?! То есть как это зарезали? Кто, когда? Так он что, на работу шел? Ч-черт, это же просто идиотизм какой-то. Кто, говоришь, его задержал? Так он тоже у вас в райотделе? Подозрительный тип, говоришь? Стой, стой, что за чушь собачья, на кого он сослался? На полковника Гурова?! – Генерал с беспредельным удивлением посмотрел на Льва. – Ничего не понимаю. Гуров сейчас у меня в кабинете, мы с ним беседовали как раз! Где у тебя этот человек, рядом? А ну, дай-ка ему трубку.

Он молча протянул телефонную трубку Гурову, и тот через пару секунд услышал взволнованный голос «друга и соратника»:

– Лев, тут та-акое! Срочно подъезжай в ОВД Центрального района. Убит Бортников, на моих глазах убит, он же на встречу со мной шел! Я убийцу повязал и районщиков вызвал, но они мне не верят, чуть наручники не нацепили! У меня ведь с собой никаких документов, только командировочное из долбаного Подольска да временный пропуск в НИИ.

Гуров с изменившимся лицом передал трубку генералу. Тот молча слушал еще с минуту, а потом отрывисто рявкнул:

– Ничего не предпринимать до моего приезда! Я буду через пятнадцать минут, чтоб за это время вывели этого типа из ступора любой ценой, но больше – ни-че-го! Я его сам допрошу!

А затем, с досадой швырнув трубку на аппарат, всем корпусом развернулся к Гурову:

– Убит сотрудник Алины, ее заместитель. Но вы-то с кем сейчас говорили, кто убийцу Бортникова задержал? Ничего не понимаю, ничего!

– Я тоже, – с досадой ответил Лев. – А с кем говорил, это я вам по дороге объясню.

«Вот попали, на ровном месте и мордой об асфальт, – растерянно думал Гуров. – Что же там случилось? Однако пока Беззубов в легком шоке, надо дожать его».

– Теперь, в свете таких забавных наворотов, – сказал он довольно жестко, – вы не хотите изменить свое решение относительно эксгумации?

– Но при чем тут... – начал генерал Беззубов, но тут же сам оборвал себя и безнадежно махнул рукой. – Хорошо, если без этого не обойтись, я дам санкцию.

Только через три с лишним часа Гуров и Крячко остались вдвоем, в гуровских апартаментах, куда теперь не миновать было переезжать засвеченному по самое некуда Станиславу. Играть теперь роль наладчика из Подольска больше не было никакого смысла. Оба сыщика пребывали в растерянном, подавленном состоянии, что немудрено. Поганые неожиданности, начавшиеся этим утром, продолжились не менее погано.

Приехав с Гуровым в райотдел – с ними был еще срочно прихваченный подполковник Калюжный, – генерал жутко наорал на весь личный состав районщиков, срывая свое раздражение от бессилия, от полного непонимания происходящего. Объяснения, данные ему Львом по дороге относительно роли Крячко, тоже настроения Беззубову не улучшили, он чуть зубами от злости не скрипел, назвал внедрение Станислава дешевым любительским трюком и с Гуровым говорил таким ледяным тоном, что хоть волков морозь в салоне черной «Волги». Больше всего, как прекрасно понимал Лев, Беззубова взбесило то, что он не был поставлен в известность об этом ходе сыщиков. Гуров окончательно убедился, что начальник светлораднецкого ГУВД не слишком умен. Ведь это именно он дал Орлову информацию о подольском флюориметре, о том, что должен появиться инженер-наладчик! Что, неужели не догадывался, зачем Петру Николаевичу она потребовалась? Или забыл в пароксизме злости?

Это говорит о недостатке профессионализма, так что не ему их со Стасом в любительщине обвинять!

Нагнав страху на районщиков, Беззубов, только что кулаком по столу не грохая, потребовал срочно привести к нему на допрос убийцу Бортникова. Лев был уверен, что допрос надо проводить не здесь и уж, конечно, не генералу. Они со Станиславом, нет сомнений, лучше бы справились с этой задачей, но Беззубов закусил удила, никаких возражений слушать не желал, хорошо еще, что разрешил им присутствовать.

Не получилось допроса. О том, что так и будет, Лев подумал сразу, как только увидел убийцу, которого втолкнули в срочно освобожденный кабинет на втором этаже РОВД двое дюжих сержантов. Допрашивать людей с такими лицами – дело безнадежное, им надо экстренную медицинскую помощь оказывать.

В мокром, грязном, заляпанном кровавой слизью пальто, с руками в наручниках за спиной, с остановившимся взглядом – в его глазах явственно метался болотный огонек подступавшего безумия! – он вызывал одновременно ужас, жалость и отвращение. Привести его в чувство удалось только что, а о методах, которыми приводили, Гуров старался особо не задумываться, знал он методы районщиков! То-то свежий кровоподтек у этого типа под глазом. Губа разбита.

В окружающем он ориентировался слабо. Точнее, никак. Словно бы не слышал рева генерала, который совершенно потерял лицо, матерился, как пьяный механизатор, и кулаком по хлипкому столу не раз заехал. Гуров досадливо поморщился: м-да! Что допрашивающий, что допрашиваемый – один другого стоили. В таких замечательных следственных условиях, с такой техникой дознания, конечно же, ценная информация забьет могучей струей. Как из кладезя! Рядом неодобрительно хмыкнул Крячко. Уж больно наглядно демонстрировал Антон Павлович Беззубов, как ни при каких обстоятельствах нельзя проводить допрос.

Но безобразная сцена длилась не более трех минут, а окончилась совершенно неожиданно и страшно.

Лицо убийцы резко побледнело, хоть бледнеть дальше было вроде некуда, глаза расширились, выпучились, словно хотели вылезти из орбит. Он сделал глубокий всхлипывающий вздох, шагнул вперед.

– Я не убивал! Я не хотел! Э-это же бред, это мне все кажется! Не-е-ет!!

Изумленный первыми словами допрашиваемого, а позже выяснилось, что это были вообще первые членораздельные фразы, сказанные им после совершения преступления, генерал Беззубов даже прервал свою громовую матерную тираду, в которой грозил тому такими «следственными мероприятиями», что покойник испугался бы.

Первыми словами, но и последними. Потому что убийца вдруг дернулся, словно попав под высоковольтный разряд, а затем осел, оплыл на грязный линолеум кабинетика. Словно из него разом вынули все кости, остался студень.

Первым поняв, что происходит, Гуров метнулся к телу, лежащему на полу бесформенной кучей, перевернул на спину. Заглянул в широко распахнутые глаза, несколько раз провел над лицом ладонью. Зрачки на изменение освещенности не реагировали. Крячко, кинувшийся на помощь другу, уже лихорадочно пытался прощупать пульсовую волну на яремной вене. Тщетно! Не было пульса.

– Да что такое с ним?! – Вспотевший, красный от гнева Беззубов, обогнув хлипкий канцелярский столик, тоже шагнул вперед. – Придуривается или опять в обморок свалился?

Гуров оторвал взгляд от лица лежащего человека – оно менялось на глазах, как будто чья-то рука стирала с него печать безумия, – поднял голову, а затем сказал, большим напряжением воли стараясь сохранять корректность тона:

– Увы! Отпридуривался. Ваш блистательный допрос закончен, господин генерал. Если его продолжат, то совсем в другом месте. Станислав, прекрати эту бессмысленную возню, непрямой массаж сердца бедняге не поможет, не тот случай. Что ты, мало покойников в своей жизни перевидал? Если бы дефибриллятор... – И с прорвавшимся раздражением, не скрывая иронии, поинтересовался: – У вас, господин генерал, в тутошнем хозяйстве паршивенького дефибриллятора не завалялось? Я почему-то так и думал. А жаль, однако!

А теперь вот два именитых московских сыскаря, оба с настроением незаслуженно избитой дворняги, сидят друг напротив друга в тесноватой кухоньке, яростно загаживая воздух табачным дымом, и пытаются решить два насущных вопроса: что же произошло и как быть дальше?

## Глава 6

– Так ты стопроцентно уверен, что этот тип действительно не хотел убивать Бортникова? – Гуров раздраженно ткнул уже вторую за полчаса сигарету в пепельницу. – Но почему?

– Лев, ведь я же его брал! Своими глазами видел, как он среагировал, поняв, что перед ним труп убитого им человека. Это был тяжелейший психический шок, такое нельзя сыграть, будь ты самый великий актер! А потом, в РОВД? Он тоже играл? Так вошел в образ, что помер в одночасье? Когда снова осознал, что натворил? Кстати, отчего он помер, с чисто медицинской точки зрения, как ты считаешь?

Гуров досадливо поморщился, затем коротко кивнул:

– Да согласен я с тобой, согласен... Почти. Так, от злости пополам с бессилием выделываюсь. А что до точки зрения, так ведь я не медик. То, что он был законченный, патентованный нарик, у него на лбу написано крупными буквами, даже следы от «баяна» искать не надо. Вот увидишь, когда посмотрят – у него все ручонки исколоты. А таким много ли надо, в них душа на честном слове да гнилой мочале держится. Стресс, то да се... К вечеру обещали акт судмедэкспертизы по обоим покойникам спроворить, узнаем точно. Хотя с Бортниковым какие, к песьей матери, акты! Но какой мотив у него был с ножиком на Бортникова кидаться? Вот что меня доводит до бешенства! Предположения-то есть, но не более.

– Может, зря усложняем? – задумчиво произнес Крячко. – Сам же говоришь, наркоман из отпетых. Не хватало на дозу, подвернулся Бортников. Захотел взять случайного прохожего «на шарап», пугануть, обчистить карманы, потом смыться. Не убивать ни в коем разе! А дальше – это, Лев, злая судьба. Никто не застрахован! Я же видел, что Бортников сопротивляться пытался, отбиваться. Там все доли секунды решали. Но никто его этому не учил! Самый зеленый сержантик из наших обезоружил бы наркомана-доходягу в два счета, а Бортников по неумению... Не иначе, сдуру Рэмбо себя вообразил. Довоображался. Мне так кажется. Если этот псих деньги с него требовал, так надо было без звука отдавать. Жив остался бы!

– Да-а? На дозу, значит, не хватало, а Бортников под руку попался? – ирония из гуровской реплики так и сочилась. – Зря не удосужился ты внимательно списочек посмотреть, что у нашего наркомана в карманах обнаружилось.

– Так ничего не обнаружилось, – обиженно начал Станислав и тут же весьма ощутимо хлопнул себя по лбу. – Нет, прав ты, не иначе старческий маразм. Ничего, кроме пустого кошелька и...

– Вот-вот. Фотографии Бортникова. Прекрасно, кстати, выполненной. Недавнего времени. Ни документов, ни денег, ни сигарет, ни ключей даже, а вот фотография жертвы – с нашим удовольствием! Не-ет, пан Крячко, он ждал именно Бортникова. Иначе не сидел бы в кавярне полчаса, не пялился бы в окно. Вспомни протокол с показаниями официантки! Чего он выжидал, кого, точнее? Был бы одуревший от ломки, так наехал бы со своим выкидушником хоть на ту же официантку, хоть еще на кого в эти полчаса, разве нет? Обычно эта публика именно так поступает. Им в таком состоянии совершенно все по фигу, все едино, случалось, даже на милиционеров в форме наезжали. А у нашего – фотография плюс идеальное место наблюдения за входом в университетский корпус. Значит, в лицо он Бортникова не знал, то есть раньше с ним не встречался. Зато знал, где можно встретить человека, чье фото оказалось в его кармане. И когда.

– Ты что же, – ошарашенно пробормотал Крячко, – подводишь меня к мысли, что я порю полную чушь относительно случайного, непреднамеренного характера убийства? Что мы чуть ли не с заказухой столкнулись?

– Вот сейчас ты действительно несешь абсолютную ересь. Заказное убийство, на которое киллер выходит с дрянненьким китайским ножиком? Да вообще, киллер-наркоман – это нонсенс. Надо быть клиническим идиотом, чтобы такого нанять. Хотя бы потому, что такой, с позволения сказать, наемный убийца сам может в любой момент ласты склеить, не с передоза, так в ломке. Нет, смерти Бортникова ни он, ни те, кто его направили, фотографию выдали, не хотели, тут ты прав, это, видимо, дикая нелепость.

– А какого ж рожна эти таинственные «они» хотели? – чуть не в голос заорал порядком разозленный Крячко.

– В том-то все и дело. Не знаю. Пока. Могу только кое-что предполагать, исходя из опыта и здравого смысла. Подумай сам, ведь далеко не всегда человека надо убивать. Куда чаще его легче и выгоднее запугать до полусмерти. Методы хорошо известны: для начала поджечь почтовый ящик, затем проткнуть шины у автомобиля или там дверь квартирную мазутом облить, окна повыхлестать, если первый-второй этаж, вульгарно набить морду в подворотне, дальше фантазируй самостоятельно. Или вот такого психа натравить, чтобы тот жу-у-уткие угрозы озвучил да чем-нибудь острым перед рожей помахал. Этакое предупреждение, мол, веди себя, голуба, правильно, а то хуже будет! Похоже ведь? Далее отсюда следует логический вывод. Этот эпизод, столь трагически закончившийся, должен каким-то боком быть связан со смертью генеральской супруги и прочей нехорошей возней вокруг НИИХ, лаборатории, АОЗТ «Светлорадсертинг». В простое совпадение я не верю. Совпадения, как правило, тщательно готовятся. Очень важно установить личность убийцы Бортникова.

– Как ты собираешься это сделать? – уныло поинтересовался Крячко.

– Не я. Пусть-ка местные пинкертоны пошевелят задницами. Задачка-то детская. Он наркоман со стажем, исходим из этого очевидного факта. Значит, не мог не наследить где-то, непременно перехлестывался с нашими структурами. Мало ли, что на свободе пребывал. Может быть, подвергался раньше принудительному лечению. Может, в кражах мелких когда-то был замешан. Может, в распространении отравы как мелкий наркодилер, они почти все этим подрабатывают. Но обязательно, хотя бы как свидетель, где-нибудь да засветился. Пусть снимают с его трупа полную дактилограмму, а потом шарят по своим базам данных. При необходимости, если здесь, в Светлораднецке, все по нулям, будем подключать Москву. Как только установим, пойдет рутина – выявим связи, знакомства в криминальной и околокриминальной среде. Действуя так, мы должны выйти на «них». А с нашей стороны... – Лев некоторое время помолчал, а затем добавил чуть ли не извиняющимся тоном: – Курировать это направление розыска, подталкивать здешних деятелей, чтобы шевелились порезвее, будешь ты. Не корчь недовольную мину, полномочия наши вполне позволяют, так что немедленно этим займешься, то есть отправишься в морг, где сам проследишь, чтобы все было сделано как надо. А я сейчас двинусь в НИИХ, пора официальные знакомства с коллективчиком гадючным завязывать. Надо же, после смерти Бортникова почти одно бабье осталось. В количестве аж восьми, я не ошибся? Плюс один молоденький стажерчик мужеского пола. Как они его до сей поры на клочки не разорвали, а?

– Не ошибся, – мрачно ответил Станислав, закуривая очередную сигарету. Теперь кухонька не только размерами, но и прокуренностью в точности напоминала тамбур плацкартного вагона поезда дальнего следования. – Здорово получается, ты на встречу с прекрасными дамами, со звездой моей – Любочкой отправляешься, а я к покойничкам в гости.

– Это еще не все! – невесело усмехнулся Лев. – Сейчас я тебя окончательно обрадую. Ближе к вечеру должна управиться кладбищенская бригада, так что в тот самый морг доставят эксгумированное тело Беззубовой. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Да-да, уломал я этого бурбона. С профессионализмом у него не блестяще, но даже до господина генерала дошло, что еще одна насильственная смерть, на этот раз заместителя его покойной супруги, так меняет акценты, что лучше перестраховаться, то есть уступить моим требованиям. Согласился, распорядился, этим сейчас его заместитель занимается. Подполковник Осадчий Олег Иванович. Кстати, главный местный специалист по оргпреступности.

– Постой, постой, Лев! – Крячко в ужасе схватился за голову. – Мало мне двух свежих жмуриков, так ты подвинчиваешь еще труп недельной давности! Ну-у, удружил! Конечно, на каждого верблюда грузят столько, сколько он может унести, но не до такой же степени, Лев. Да пойми, я в экспертных делах ни в зуб ногой, что я там наконтролирую?

– Только одно. Делай что хочешь, хоть под прицелом пистолета их всех держи, но заставь местных судебных медиков проверить эксгумированный труп на содержание переходных металлов. Повторяю по буквам, потому как сам лишь позавчера узнал от Семена Семеновича, что они... какие? Правильно, Станислав, пе-ре-ход-ные. Железо, никель, возможно, кобальт. Сошлись на Липкина, на меня, на их начальство, на Орлова, на черта, дьявола. Пусть тебе будут отвечать с брезгливой жалостью, как дилетантствующему тупице-неучу. Не бери в голову! Лишь бы сделали как надо.

– Под прицелом – это самое мое. Думаешь, мы попадем в «десятку»? – заинтересованно, явно загораясь идеей, спросил Станислав.

– Не сомневаюсь. Я слишком верю Семену Семеновичу. Так вот, когда и если выяснится, что ты прав, а они сели в лужу, используй это психологическое преимущество, чтобы как следует установить контакт с пресловутым подполковником Осадчим. Ни в коем случае не педалируй свое превосходство, как раз наоборот, прояви понимание, мол, мы в столице и не такие промахи порой... Ну и так далее. Понравься ему, ты же это умеешь, ты при необходимости с гремучей змеюкой нежную дружбу завяжешь! Нам нужно, чтобы этот Олег Иванович работал с нами не за страх, а за совесть.

– Скажешь тоже, со змеюкой, – отозвался явно польщенный Крячко.

– Помнишь, вчера, во время достопамятного разговора с тобой, Бортников упомянул некоего Николая как одного из твоих якобы шефов? Так вот, один из лидеров местного криминала как раз Николай Гуреев. Откликающийся на милую, ласковую такую кликуху Коля Гроб. Вот им для начала и поинтересуйся, чем живет-дышит. С кем дружит, а с кем – не очень.

– Ты Гуров, он – Гуреев, – не без ехидства заметил Станислав. – Не родственничек отдаленный, а? Да шучу я, шучу.

– Нашел время шутить, – беззлобно огрызнулся Лев. – Ты и на собственных похоронах какую-нибудь хохму отмочишь.

Крячко вновь довольно улыбнулся. Настроение его явно улучшалось. Впереди замаячило конкретное дело, а что до малоаппетитных деталей, то так и напугали сыщика трупами. Пусть и недельной давности. Как ежа голой задницей. Относительно же его любви похохмить в любых обстоятельствах, так тут Лев прав на все сто. Как-то раз, давно уже, впав в несколько необычное для него лирико-философское расположение духа, он сказал Гурову и Петру Орлову, когда обсуждали они втроем нечто неотложное в генеральском кабинете, такую чеканную фразу: «Юмор, друзья мои, не помогает преодолеть абсурдность мира. Но без него эта абсурдность становится еще и замогильно скучной. А нам, сыщикам, скучать противопоказано, иначе хрен что сыщем». Гуров с Орловым, помнится, только переглянулись тогда, а Петр еще и пальцем у виска покрутил, дескать, заработался сотрудничек вконец, коли уж заговорил великий мыслитель в милицейских погонах об абсурдности мира, понимаешь! Хотя кому, как не им, приходилось с ней, проклятой, сталкиваться чуть ли не ежедневно. Работа такая. Куда уж абсурднее, чем события сегодняшнего утра. Ионеску с Беккетом отдыхают!

Воспоминания и размышления Станислава прервал голос Гурова:

– Считаем блицсовещание законченным, время дорого. По коням. Причем ты, Стас, в почти прямом смысле слова. Вон выгляни, там под окошком «Форд Галлопер» стоит, так эта техника временно наша. Так что за руль, пан Крячко. Заодно опробуешь автомобильчик. Едем в ГУВД, там ты подхватываешь Осадчего, а я подхватываю, заметь, тоже подполковника, Виктора Павловича Калюжного, он дело со смертью Беззубовой начинал раскручивать. Теперь продолжит. Под моим чутким руководством, так что не только тебе с местными звездами сыска взаимопонимание налаживать. Забросишь нас с Калюжным в университет, а сам со своим спутником двинешь в морг. Поехали. Кстати, запоминай дороги, повороты, развязки, ну, не мне тебя учить. Черт! Совсем города не знаем, ты попроси у Осадчего, пусть он тебе служебную схемокарту Светлораднецка организует. А то мне с Беззубовым лишний раз разговаривать неохота, у нас с генерал-майором, похоже, взаимная антипатия наметилась.

Автомобильный фанатик Крячко, услышав, что в руки ему попадает такая техника, от радости чуть не издал боевой вопль команчей.

«Нетушки, – подумал он, – мы с Левой лапки вверх задирать не будем! Ну, повернулась к нам в этом городишке Фортуна задом поначалу. Не впервой. Вот за задницу мы ее и возьмем!»

– Встречаемся вечером здесь? – деловито спросил он, поворачивая ключ зажигания «Галлопера» и аккуратно выруливая из двора на Московскую.

– Нет, в местном гей-клубе, – хмыкнул Гуров. – Здесь, где же еще? Вот тебе запасные ключи от люкса, если раньше меня освободишься. Барахло свое перетащить не забудь, ты на машине, как раз удобно.

– Какое барахло? Ты о чем, милый? – Крячко с веселым удивлением посмотрел на друга. – Голому одеться – только подпоясаться, можно подумать, что я пару контейнеров с собой из Москвы приволок. Крыша, Лев Иванович, от раздумий усиленных не того? В путь не отправилась? Это тебе за гей-клуб, так что счет один—один.

Гуров рассмеялся. Он тоже потихоньку отходил от злополучных событий сегодняшнего утра. Недаром Лев всегда считал, что лучшее лекарство от неприятностей, поганого настроения, от прочей мерихлюндии – работа. Работа же им со Стасом предстояла адова.

* * *

Вчерашнего дряхлого дедка в камуфляже сменил молодой ражий парень, но выражение его лица было настолько туповато-сонным, что Гуров только крякнул про себя неодобрительно. Хорош уровень здешней охраны, нечего сказать. Кстати, документов, пропуска того же парень у него спросить и не подумал. Правда, сзади шел мрачный подполковник Калюжный в милицейской форме, а его физиономия должна была за истекшую неделю здесь примелькаться.

Они поднялись по широкой, украшенной чугунным литьем лестнице с отполированными поколениями студентов перилами на второй этаж, повернули направо, затем еще раз повернули. Ну вот она, «Экспертно-аналитическая лаборатория при НИИХ СГУ», ишь, табличка богатая какая, золотом по красному. Замок, кстати, цифровой, очень недешевый, просто так с улицы не войдешь.

Прежде чем набрать известный ему код, Калюжный вяло поинтересовался:

– С чего начнете? Будете опрашивать всех подряд по обстоятельствам смерти Беззубовой?

– А зачем? – недоуменно пожал плечами Гуров, обратив внимание на то, что подполковник упорно не желает произносить применительно к произошедшему с Алиной Васильевной слово «убийство». – Что они мне нового скажут, такого, что вам за неделю не поведали? Нет, я прежде всего хочу на них на всех посмотреть. Они уже, конечно, знают о гибели Бортникова. Интересуюсь реакцией.

– Откуда им знать? – по-прежнему далеким от дружелюбия тоном спросил Калюжный.

– Ну-у, Виктор Павлович, чтобы в двух шагах от входа в корпус произошло такое, и до сих пор никто ничего... Да об этом сейчас весь НИИХ болтает, уверяю вас. А уж за этой дверью – подавно. Мне очень интересно – что именно? – Ни на тон, ни на постную мину подполковника Лев демонстративно не обращал ни малейшего внимания. – Вы открывайте, открывайте, что мы с вами тут как бедные родственники?

Итак, что же там, за дверью? Ничего особенного. Довольно длинный узкий коридор, четыре комнаты в ряд по одну, правую, сторону. Лабораторное помещение, затем небольшой склад – препараторская, кабинет завлабораторией, а в конце коридора еще одна рабочая, лабораторная комната, самая большая. Она же, как с первого взгляда ясно, тутошняя кают-компания, место обеденных посиделок, чаепитий, совещаний. В ней стайка разного возраста дам и девиц, меж женщинами «примкнувший к ним» парень лет двадцати с небольшим, стажер-исследователь Леша.

Лица у всех разные, выражения этих лиц – тоже, а вот поди ж ты, появилось что-то неуловимо общее, когда Калюжный представил им московского сыщика и официально сообщил о смерти их коллеги, а последнюю неделю и начальника Александра Григорьевича Бортникова. А может, не появилось. Может, с самого утра наличествовало. Хотя почему неуловимо? Очень даже легко все улавливается.

Ах, люди-люди! Как все-таки интересно реагирует средний человек на известие о смерти своего ближнего!

Если умерший совершенно незнаком, то почти никак, отделываясь привычным «все там будем» и побыстрее выбрасывая из сознания печальную новость. Правильно делает, иначе жизнь в сплошные поминки превратилась бы. Варианты подлинно трагические, когда уходит из жизни человек действительно близкий, настоящий друг, учитель, родственник, просто родной, любимый человек – чего их рассматривать? Тут все ясно, только душу травить, а конкретных реакций на такой ужас столько, сколько на земле людей. Остается милосердного господа молить, что раз уж совсем без этого нельзя, так чтоб пореже нам, грешным, такие испытания выпадали.

Но вот когда посередке!.. Не то чтобы совсем бог весть кто этот мир покинул, но и не так, что хоть в свежую могилку за ушедшим, а вот знали его, работали вместе или там рыбу ловили, в преферанс сражались изредка. Чай-кофе с покойным пили, а то и водочку, над одними анекдотами смеялись, закурить друг у друга не стеснялись спросить.

Тогда-то почти у всех нас – лишь святых со злодеями в расчет принимать не будем! – помимо понятной горечи, боли, жалости, досады, нет-нет да мелькнет на периферии сознания: «А хорошо, что он. Что не я. Рядышком молния ударила, значит, шансов, что мой черед следующий, вроде как поубавилось? В одно место два раза подряд не лупит, а место-то, считай, одно, чем мы больно с покойничком различались? Да ничем, по большому счету. Ох, как здорово, что он помер, а я, любимый, жив! Ух, как славно, что не наоборот!» Прямо словно бы радуешься втихомолку чужой смерти, хоть и одергиваешь себя, укоряешь, последними словами костеришь. А уж в случае смерти неожиданной, страшной, нелепой, насильственной, вся эта душевная муть в квадрат, если не в куб, сама собой возводится.

С вами такого не бывало? Что ж, остается позавидовать, счастливый вы человек, прямо божий любимчик.

Вот такое выражение горечи, чуть приправленное облегченно-радостным: «Ну, не меня же!» – и густо замешанное на любопытстве, заметил Гуров у дважды за неделю осиротевших сотрудниц экспертной лаборатории.

Стасикову пассию Любочку, Любовь Сергеевну Липатову, он узнал сразу, словесные портреты Крячко всегда удавались, да к тому же глазками она в его сторону стреляла, несмотря на серьезность момента, весьма кокетливо. Существует такой – далеко не самый, кстати, худший – тип представительниц прекрасного пола, которым позарез необходимо понравиться, произвести впечатление на любого встречного мужчину. От глубокого старика до зеленого пацанчика. В любой ситуации, хоть бы на краю собственной гибели. Они без этого просто не могут: чахнут, заболевают, бедняжки. Истинные дочери Евы.

«А умные глазки-то у Любаши, – подумал Лев, – здесь Станислав не соврал!»

– Господин полковник, – спросила после неизбежной суетливой неразберихи взаимных представлений и общих ознакомительных вопросов неугомонная Липатова, безошибочно почуяв в Гурове старшего, – а у нас тут вчера объявился такой симпатичный мужчина, инженер из Подольска. Так говорят, что он сам бандита этого задержал, а потом его вместе со злодеем милиция забрала. Ой, значит, правда?! А у него неприятностей не будет?

– Не волнуйтесь, – успокоил Любашу Гуров, подумав, что дело, которым в эти минуты занимается в морге Крячко, «приятностью» точно не назовешь.

Пришла пора перейти к главному, к тому, ради чего он так спешил сюда сегодня, взвалив на Стаса возню с тремя трупами. Необходимо было проверить гипотезу Семена Семеновича.

– Я попрошу, – сказал Гуров, стараясь, чтобы голос звучал поофициальнее, – всех пока оставаться здесь, в лаборатории, возможно, у меня появятся конкретные вопросы к каждой из вас, уважаемые. А вот вас, Любовь Сергеевна и... – он на секунду задумался, кого бы взять вторым. Это не понятые в истинном значении термина, но важно, чтобы в случае, если он впрямь обнаружит то, на что надеется, присутствовали независимые свидетели, которые подтвердили бы – да, обнаружил при нас. А не в кармане с собой принес. Умненькая любопытная Липатова сразу чем-то пришлась ему по душе, а кого второго? – И вас, Леша, проследовать со мной и подполковником Калюжным в кабинет Алины Васильевны.

– Это зачем? – не скрывая раздраженного удивления, спросил Калюжный.

– За надом! – тоже раздраженно, устав сдерживаться, ответил Лев.

Подполковник нарушал важнейшее неписаное правило оперативной работы: когда рядом свидетели, потерпевшие, да какие бы то ни было гражданские лица, сотрудники розыска должны быть едины! А не спорить, не противоречить друг другу. Амбиции на потом положено оставлять, когда с глазу на глаз останутся.

Кабинет был похож на тысячи других кабинетов «среднего начальствующего состава». Пара сейфов, неплохой книжный шкаф финского производства, набитый специальной литературой, «Пентиум» с периферией на компьютерном столике в углу, хороший ксерокс, два телефона и факс на здоровенном полированном двухтумбовом письменном столе. Три стула в рядок у стеночки – это для своих, два мягких кресла около стола – для посетителей. Кресло начальницы напротив посетительских за столом, мощное, с эргономичной спинкой и вращающимся обшитым кожей сиденьем.

Недовольно посапывающий подполковник, Липатова и «примкнувший» Леша уселись на стулья, а Гуров стал осматривать комнату.

Дверной замок. Простейший «английский», вот небось англичане обижаются. Открывается при определенном навыке «английской» же булавкой за десять секунд, но вот впрыснуть через него что-либо в комнату – это дудки! Под дверь тоже не получится, она плотно примыкает к полу. Та-ак, достали ящики стола, по три на каждую тумбу, проверили пазы и заднюю стенку. Содержимое ящиков Гурову совершенно до лампочки сейчас. А вот пазы, по которым они двигались, не до лампочки! Нет, все чисто.

Калюжный смотрел на его действия со все возрастающим изумлением. Лев мрачновато усмехнулся про себя. Видать, коллега решил, что у расхваленного москвича серьезные проблемы с головой. А если он не найдет того, что ищет? Вот и объясняйся потом. Осталось начальственное кресло. Не мог Липкин ошибиться!

Ведь не ошибся, старый черт!

Резко, рывком отогнув поролоновое сиденье от полистироловой рамы, на которой оно лежало, Гуров с минуту осторожно шарил в получившейся в результате этого акта вандализма щели и вдруг сначала ойкнул, чертыхнулся, а затем радостно сказал, извлекая из недр раскуроченной мебели что-то совсем маленькое, блестящее:

– Вот так, господа хорошие! Жалко, палец до крови уколол, холера! Да уж ради такой удачи пес бы с ним! Подойдите все трое сюда, пожалуйста, – он выложил на полированную поверхность стола свой трофей. – Что это, как по-вашему?

– Два небольших осколка стекла, – в полном недоумении сказал Калюжный. – Вы что, их искали? Но почему? И в таком странном месте?

– Потому что знал, что ищу. И где это может быть, – ответил торжествующий Гуров, – но об этом чуть позже. У меня вопрос к вам как к специалистам. – Лев повернулся к Любе с Алексеем. – Вы способны навскидку сказать, какой это сорт стекла и осколками чего могут являться эти крохотульки?

Взгляд уставившегося на гуровскую находку молодого стажера был совершенно бараньим, а вот крячковская симпатия не подвела.

– Если навскидку, то похоже... – начала она не слишком уверенно, осторожно поворачивая осколки кончиком ногтя.

Затем взяла осколок покрупнее двумя пальцами, посмотрела на просвет и закончила куда более уверенным голосом:

– На пирекс это похоже. Точно, пирекс и есть, у молибденки блеск мягче, а края скола такими мелкозубчатыми не бывают.

– Что из такого стекла делают? Какую лабораторную посуду? Я уточню: пробирки делают из пирекса? – В глазах Гурова зажегся азартный огонек, он чувствовал себя охотничьей собакой, долго рыскавшей по лесу в поисках дичи, но наконец-то напавшей на след.

«Ей-богу, верно нашего брата блатота в старые времена легавыми называла, – весело подумал Лев, – впрямь есть что-то общее».

Подполковник Калюжный и Леша-стажер по-прежнему ни черта не понимали, а вот взгляд ответившей на вопрос Гурова Любаши преисполнился уважительного изумления:

– Пробирки как раз из пирекса льют. Например, КН-10 или КН-5 с отбуртовкой. В нашей лаборатории таких пробирок – три полных ящика. Постойте, постойте, – Липатова поднесла ближе к глазам второй осколочек, покрутила его так-сяк. – Вот этот фрагментик, он, знаете ли, оч-чень напоминает мне половинку донышка от КН-5. Да вот посмотрите – на конус сходится. Послушайте, вы что, химик? Знакомы со стеклодувным делом? Как это не знакомы, так откуда же вы?.. Вот это да! Читала я детективы, там сыщики та-акие сверхпроницательные, думала – вранье, ан, оказывается, не совсем.

– Скажите, – продолжал возбужденный Гуров, – если среднюю часть такой пробирки сильно разогреть, чтобы пирекс потек, стал мягким, можно ее, пробирку, растянуть так, чтобы из нижней части запаянная ампулка получилась?

– Запросто, – вмешался в разговор до сей поры молчавший Леша. – Так и делают, когда пробы гидролизуют в слабой кислоте, это даже я могу. Чем разогреть? А у нас горелка есть самодельная, на бензине работает. Что серьезное, то, конечно, в подвал, в стеклодувку тащим, а мелочовку – пастеровских пипеток натянуть, шпателек выгнуть или вот это, ампулку запаять, – вполне сами справляемся.

В голосе стажера звучала нешуточная гордость, вот, мол, какой я молодец, сколько всего умею уже!

«Бож-же мой, – потрясенно подумал Гуров, – нет, знал я, что голова у Липкина уникальная, но чтобы вот так, в деталях, на основании моего детского лепета да дурацкого акта экспертизы все предсказать! Будучи за черт-те сколько километров отсюда, никогда этого кабинета не видев... Это мистика! Никогда я ничему не завидовал, но таким мозгам, как у Семена Семеновича, позавидовать не грех! Но время поджимает. Как бы проверить самое главное поскорее, я тогда и Стасику бы очень помог. А попробуем, вдруг выгорит?!»

– Любовь Сергеевна, – Лев пристально посмотрел ей в глаза, – ведь вы отлично знаете всех сотрудников НИИ, да? И отношения с большинством из них у вас прекрасные, я уверен. Есть где-нибудь тут поблизости, в пределах досягаемости, приличный химик-аналитик? С соответствующим оборудованием, реактивами, всем прочим?

Липатова польщенно улыбнулась. Этот высокий стройный мужчина с изумительной осанкой и лицом природного аристократа нравился ей все больше. Вежливый какой! Не кого-нибудь, а ее ведь выбрал в помощницы, в беспаловский кабинет пригласил. В химии разбирается откуда-то, прямо как из телесериала сыщик, там они тоже все науки превзошли. К тому же сразу понял, что в НИИХ ее ценят, уважают. Грех такому не помочь.

– Тут прямо над нами, на третьем этаже, кафедра аналитики, – радостно ответила она. – Они не наши, не из НИИХ, учебная кафедра, но два-три приятеля у меня там найдутся.

– Люба, – у Гурова от волнения даже горло перехватило, – навеки ваш должник буду, выполните мою просьбу! Вы сейчас возьмете один из этих осколков, отнесете своим приятелям и попросите срочно определить содержание трех металлов – железа, никеля и кобальта на его поверхности. Как считаете, это очень сложно?

– Игрушки детские! – Осознав до конца свою нужность, востребованность, незаменимость в каком-то очень важном, запутанном деле, Любаша преобразилась. Глаза засверкали, щеки раскраснелись, она стала по-настоящему красива. – У нас в университете такие анализы даже третьекурсники делают. В полчаса управимся, не сомневайтесь! Так, теперь к вам вопрос: а что брать в качестве контроля? Вы ведь понимаете, о чем я?

«Понимаю, умничка ты моя, – растроганно подумал Гуров. – Я ж не вчера с пальмы слез, вроде высшее образование получал когда-то. Но до чего приятно иметь дело с умными людьми!»

– От КН-5 донышко, так, по-вашему? Значит, для контроля берете любую чистую пробирку этой марки. Да! Люба, очень важно, чтобы результат анализа грамотно официально оформили. Проследите. Чтобы сделали запись в лабораторный журнал, если не трудно – сами тоже распишитесь под результатом, идет?

– Конечно, идет! – с энтузиазмом воскликнула Липатова, достала из кармана халата небольшой кусок чистой фильтровальной бумаги, аккуратно завернула в него осколок.

И, развив чуть не вторую космическую скорость, понеслась на третий этаж, безумно гордая оказанным ей доверием.

– Вот теперь, – обратился Гуров к собравшимся в кучку и о чем-то оживленно шушукающимся женщинам, вернувшись в сопровождении Калюжного и Леши в «кают-компанию», – теперь у меня появился ряд очень важных вопросов к вам, уважаемые дамы. Помогите мне разобраться в загадочной смерти вашей шефини, без вас я так и буду блуждать впотьмах. Нет-нет, какие тут шутки! Вспомните, кто накануне смерти Алины Васильевны пользовался стеклодувной горелкой? Многие пользовались, а специальный учет не велся? Это плохо, что не велся. А не было ли такого, что кто-то пользовался ею не совсем обычно, странно, не как всегда?

– Было! – раздался прерывающийся от возбуждения голос стажера. Леша чувствовал горькую обиду от того, что самый настоящий, взаправдашний сыщик обратился пятью минутами ранее за помощью к Липатовой, а не к нему, и теперь спешил тоже поучаствовать в событиях. – Александр Григорьевич горелку в понедельник утром поставил в шкаф вытяжной! Я что запомнил-то – он меня бак с бензином вместе с шлангами попросил помочь перетащить, вот! Работал под тягой минут десять, а потом попросил меня же подсобить опять на место горелку с бачком переставить, во-он, видите? Вон туда, где она сейчас стоит.

В полчаса друзья-аналитики Липатовой не уложились, только в сорок минут, которые Гуров провел как на иголках. Прихлебывая отлично сваренный кофе – экспертши настояли на том, чтобы оба сыщика отведали их фирменного угощения, – и стараясь не смотреть лишний раз на совершенно закаменевшую физиономию Калюжного, Лев продолжал осторожно, неторопливо реконструировать события понедельника, тринадцатого января, кануна смерти Беззубовой, особое внимание обращая на все детали, связанные с горелкой. А также на то, кто, когда и зачем заходил к Алине Васильевне в кабинет. Вот только условия для осторожной неторопливости складывались не самые удачные. Кто знает, что такое женский коллектив, тот не станет спрашивать, почему.

Экспертные дамы оживились, под конец стали активно перебивать друг дружку, уличая в неточностях. Постепенно импровизированный «вечер воспоминаний» все больше и больше стал походить на птичий базар что по шуму, что по информативности. Лев был уже не рад, что затеял такой нестандартный общий опрос свидетелей, тем более мозг сверлила одна-единственная мысль: что там, на третьем этаже, «да» или «нет»? Когда Гуров совсем было собрался любой ценой прекратить тотальный галдеж – хоть кофейную чашку, вроде ненароком, об пол грохнуть! – дверь «кают-компании» рывком распахнулась и на пороге показалась запыхавшаяся, донельзя довольная Люба Липатова. Лев сразу понял: «Да»!

– На три порядка! В тысячу раз никеля в пробе больше, чем в контроле, аж прибор зашкалило! – У Любаши был такой восхищенный взгляд, точно она немедля собиралась кинуться к Гурову на шею и расцеловать его. – Неужели вы так и предполагали?! Это – фантастика, у меня просто слов нет!

Гам смолк мгновенно, как отрезало. На Гурова с Липатовой смотрели во все глаза, но никто ничего не понимал, причем чуть ли не менее всех подполковник Виктор Павлович Калюжный, к которому и обратился рывком поднявшийся из-за столика с кофейными чашечками Лев:

– Телефон судмедэкспертизы помните? Отлично. Набирайте его в темпе, вон аппарат на соседнем столе. Пусть пригласят полковника Крячко, – тут Гуров, перехватив слегка ошарашенный взгляд Любаши, вспомнил, что легендировался как инженер «друг и соратник» под собственной фамилией. Ну, что уж теперь, объяснятся как-нибудь.

Он заговорщицки подмигнул Липатовой, мол, мы же с тобой соратники, и был вознагражден. Чутье не подвело Гурова, Любаша оказалась действительно умничкой – она лихо подмигнула ему в ответ.

– Стас! – закричал Лев в протянутую ему телефонную трубку. – Тело уже привезли? Отлично. Скажи им, пусть ищут в тканях никель. Прежде всего – в легочной ткани, понял меня? Я тебе вечером все растолкую, ты, главное, не подведи, привези акт. А с психом что, разобрались? Вскрытие, анализ крови? Ого, вон оно как! Ладно, подробности доложишь позже. Отпечатки с него сняли? То есть как это «не успели еще», совсем мышей не ловят. Пусть пошевелятся! Поставь всех на уши, но чтобы дактилограмма трупа уже сегодня была оцифрована и ушла в ГУВД.

Бросив трубку на рычаг, он вытер со лба пот, окинул взглядом примолкших экспертных дам и мысленно выругался. Ну-у, дурак торопливый, нашел место распинаться про «тело», «вскрытие» да «дактилограммы трупа», вон как мордашки-то у присутствующих побледнели. Все нетерпение проклятое, нет бы вернуться в кабинет, оттуда связаться с моргом – никто не услышал бы. А то будут теперь на ночь глядя под собственными кроватями коварных злодеев искать, перепугались все до полусмерти.

А вот не все! В глазах Липатовой Лев увидел такое жадное, горячее любопытство, такое безоглядное желание разузнать что-то еще, такую неудержимую тягу к пусть мрачным, но до чего же завораживающе-влекущим тайнам, что снова не удержался от улыбки, хоть обстановка к веселью не располагала.

Есть в подобных людях – независимо от возраста и пола – что-то неистребимо мальчишеское. В характере самого Льва эта черточка тоже вполне просматривалась, и он ее отнюдь не стеснялся. Плох тот сыщик, в котором повседневная рутина до конца убила романтику поиска, противостояния, азарт преследования и схватки. Ремесленником такой, может быть, станет, но асом, мастером – никогда!

– На сегодняшний день мы с подполковником Калюжным попрощаемся с вами, милые дамы, – сказал Гуров самым светским тоном. – Я благодарю вас за угощение, за разговор, за желание помочь. Думаю, мы еще не раз встретимся. Я понимаю, все вы обескуражены, шокированы, может быть, даже немного напуганы произошедшими событиями. Прошу вас, не надо слишком беспокоиться, ситуация под надежным контролем, вам нечего опасаться. Теперь вот что: мне необходимо встретиться с вашим руководством, с директором НИИХ, с его замами, словом, с администрацией. Где нам с подполковником их сейчас найти, не подскажете?

– На первом этаже, там направо... – начала одна из экспертных леди.

Но Липатова бесцеремонно перебила ее:

– Да я провожу! Вы не против, Лев Иванович?

«Надо же, как зовут меня, с первого раза запомнила. А уж восхищена, как тинейджер поп-звездой, прямо неудобно. За отечественного Эркюля Пуаро принимает, не меньше. Не мной надо восхищаться, Любаша, а одним очень старым одиноким евреем с уникальными мозгами», – с оттенком беззлобной самоиронии думал Лев, спускаясь за Любашей на первый этаж.

Сзади топал обозленный, ничего толком не понявший подполковник Калюжный.

«Не серчай, коллега, – мысленно извинился перед ним Гуров. – Просто не до объяснений мне сейчас, не до разбора полетов, время дорого. Мы, дай срок, посидим с тобой в нормальной обстановочке, со Станиславом вместе, с этим, как его, Осадчим. Поговорим без лишних амбиций, глядишь – подружимся еще».

Перед дверью с табличкой «НИИХ СГУ. ДИРЕКЦИЯ» Липатова осторожненько потянула Льва за рукав:

– Можно вас буквально на два слова, Лев Иванович? Я закурю, хорошо?

– Прошу вас, – несколько удивленно отозвался Гуров, отходя вслед за ней на несколько шагов в сторону, в небольшую нишу, украшенную кривоватым бумажным плакатиком: «Место для курения».

Калюжный недовольно пожал плечами, но промолчал. Тоже отошел чуть в сторону, но в противоположную. Устал подполковник обижаться на бесцеремонного московского нахала.

– Лев Иванович, – смущенно, однако решительно начала Липатова, – я вот подумала, может быть, я чем-нибудь еще вам помочь могу, а?

– Очень хочется? – улыбнулся Гуров, подумав, что может, да еще как!

Стасова игра лопнула бесповоротно, а умный, готовый к сотрудничеству человек здесь, изнутри, по-прежнему ох как нужен.

Женщина решительно тряхнула гривкой коротких, чуть вьющихся светло-каштановых волос:

– Нет, правда! Я тут давно работаю, двенадцать лет уже, сразу как химфак закончила, в экспертную попала. Знаю всех отлично, не только людей, но и, – она замялась, подбирая слова, – ходы и выходы, понимаете? Потом – я смелая. Не то что клушки наши. Ведь вы их успокаивали так, что «под контролем все». Один черт, эти курицы еще три дня трястись будут. Так что если мне поручение какое дадите, то не сомневайтесь, я выполню.

«В жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – подумал Гуров. – До чего же кстати!»

– Я подумаю над вашим предложением, Любовь Сергеевна, – серьезно, очень уважительно ответил он. – Скорее всего, мы с моим другом примем вашу помощь. Да-да, вы с ним уже познакомились вчера, извините его за то, что он ввел вас в заблуждение, но так надо было в интересах дела.

– Да фигушки он меня «ввел в заблуждение», – тихо, с гордостью сказала Любаша. – Мало ли, что я виду не подала!

Лев весело расхохотался: одно удовольствие общаться с этой женщиной. Теперь он хорошо понимал Крячко – действительно на редкость очаровательна.

– Вот моя первая просьба или поручение, это как вам больше нравится. Ваш рабочий телефон я запомнил, домашний есть? Сотовый имеется, что ж, превосходно, дайте-ка запишу. А это наш со Станиславом Васильевичем, вот возьмите листочек. Теперь так: когда нам понадобится ваша помощь, совет, консультация – мы вас сами найдем. Но! Если вы вдруг заметите что-то пусть даже не угрожающее, но странное, необычное, из ряда вон выходящее здесь, на работе, или где бы то ни было еще – в транспорте, дома, в гостях у подруги, но хоть бочком, краешком с вами связанное, немедленно звоните нам. В любое время суток. Если никто не отзовется, надиктуйте на автоответчик, а потом перезвоните в ГУВД и спросите полковников Гурова или Крячко. Еще раз, даже если только по-ка-жет-ся, все равно – звоните!

## Глава 7

Лев тяжело вздохнул, закашлялся и подошел к открытой форточке глотнуть свежего воздуха. Надо же, в точности та же мизансцена – он запомнил это хитроумное слово из лексикона своей жены, – что сутки назад. Он с Крячко в густых клубах табачного дыма. За окошком, выходящим не на ярко освещенную Московскую, а на темный внутренний дворик с единственным фонарем, тоже туманная пелена. Хоть бы похолодало градусов на пять, чтобы осела мелкая противная водяная взвесь, или ветерком бы растащило, что ли. Свет фонаря отсверкивал в мелких капельках, осевших на крышу «Галлопера», стоящего возле подъезда.

«Старею, – подумал Лев. – Измотали меня эти два дня, голова несвежая, соображаю туго. А соображать надо, причем в темпе, потому что в деле тоже сплошной туман, ни зги не видать. Кроме как нам со Стасом, разогнать этот туман некому».

– Есть предложение, – обернулся он к сидящему за столом Крячко. – Для начала перестань мусолить сигарету. Все равно толком не куришь, так нечего воздух отравлять. Давай-ка мы с тобой прекратим все споры, а лучше еще раз суммируем все, что нарыли. Обращая внимание на те моменты, где у нас полное согласие во взглядах. Их будем считать ключевыми.

А ведь прояснилось кое-что. Начать с того, что блестяще подтвердилась догадка Липкина: никеля в легочной ткани тела Беззубовой оказалось впрямь под завязку. В сочетании с выводами патологоанатомов это не оставляло сомнений – да, отравили Алину Васильевну карбонилом никеля.

Как отравили? Тоже уверенно можно было утверждать – снова Семен Семенович прав оказался.

Кто-то, раздобыв, а скорее всего, синтезировав карбонил, залил его в пробирочку КН-5, оттянул на горелке тонкую перемычку, после чего запаял отраву в получившуюся из нижней части пробирки небольшую ампулку, которую аккуратно засунул в понедельник, тринадцатого, под сиденье завлабовского кресла. Почти наверняка ближе к вечеру, перед самым окончанием рабочего дня.

Дальнейшее ясно. Алина Васильевна Беззубова, придя утром следующего дня на работу, спокойно в свое кресло уселась. Вес у покойной завлабши был весьма приличным, ну а стеклянная ампулка – вещь хрупкая.

Услышала ли она хруст? Возможно, но это уже ничего не решало: карбонилы, как верно заметил Липкин, исключительно летучи, так что даже если она успела удивиться – что это там хрустнуло? – это было последним, что она успела на земле.

Положивший ампулку с ядом позаботился о том, чтобы ликвидировать следы преступления – убрал осколки. Но сделал это небрежно, неаккуратно, видимо, не рассчитывая всерьез, что их будут искать. Вот парочка, обнаруженная Гуровым, завалялась-таки. Что ж, самомнение, беспечная самоуверенность губила многих. Кроме того...

– Даже если бы я на эти две стекляшки не наткнулся, – убеждал Гуров Станислава, для наглядности демонстрируя «другу и соратнику» царапину на пальце, – это ничего не изменило бы, по большому счету. Пирекс трескается так, что всегда остаются микрофрагменты, чтобы их вычистить на сто процентов, нужен сверхмощный пылесос, а использовать такую технику чревато, вокруг же не слепые, не глухие, неизбежно заинтересуются, а зачем? Я был уверен в правоте Семена Семеновича, поэтому стал бы искать микроосколки с применением всего, чего можно. Рано или поздно нашел бы.

Прямого, недвусмысленного ответа на вопрос, кто же этот человек, подложивший ампулу с отравой, у друзей пока не было. Правда, косвенный имелся.

– По всему выходит, что убийца – Бортников, – уверенно заключил Лев. – Смотри сам. Почему только он работал в понедельник с горелкой под тягой? А потому, что, зная, с каким летучим ядом имеет дело, сам боялся травануться. Далее, кто, как не он, заняв кабинет Беззубовой, мог незаметно, не привлекая ничьего внимания, убрать осколки из-под сиденья? Наконец, все сотрудницы сходятся в том, что Бортников перед самым концом работы несколько раз заходил к ней, вроде ему что-то срочно отксерокопировать понадобилось. Подловил момент, когда та вышла, да попросту отвлеклась, отвернулась. Ксерокс стоит так, что до ее кресла полшага. Две-три секунды, и ампулка с карбонилом на месте.

Крячко неодобрительно покачал головой:

– Лев, это всего лишь домыслы пока. Ничего у нас нет – ни отпечатков его пальцев на осколках, ни надежных свидетельских показаний. Даже будь Бортников жив, я не представляю, как мы построили бы допрос, если допустить, что нам бы этот допрос санкционировали! А после утренних событий... Ты в спиритизм не веришь? Я тоже. А жаль, столоверчение, блюдечки всякие магические... Ну, скажи, как нам проверить твои предположения? Хорошо, пусть ты прав, но как это доказать? Наконец, где мотив преступления? Зачем он ее траванул?

– Да, это главное, – кивнул другу Гуров. – Но мы-то с тобой на что, старая ты ищейка? Надо искать мотив, поймем его – разгадаем все остальное. Месть? Вряд ли. Тут скорее либо страх какого-то разоблачения, либо предельно обострившаяся борьба за кусок жирного пирога.

– Может быть, – задумчиво сказал Станислав, – и то и другое вместе.

– Значит, надо усиленно копать связи покойного Бортникова, попутно анализировать все основные документы лаборатории за последние месяцы. Я переговорил с администрацией НИИХ, с директором, его замом по науке. Здесь, похоже, ничего не светит. Формально да, экспертная лаборатория им подчинялась, а вот фактически – пользовалась такой широкой автономией... Вроде субмарины в погруженном положении. Администрация толком не в курсе их дел.

– А кто же в курсе?

– Вот! В курсе те, кто в клювике приносил нашим экспертам заказы. Кто потом получал отчисления за акты экспертиз. С кем делились взятками, я тоже уверен, что без «барашка в бумажке» не обходилось.

– Словом, – закончил Крячко, – АОЗТ «Светлорадсертинг». Ты это имел в виду?

– Именно. И руководителя этой подо-зрительной организации Даниила Марковича Шуршаревича, встречу с которым я наметил на завтра. Но при всем том мы ни на секунду не должны забывать, что есть еще второе убийство, пусть, как мы считаем, случайное – самого Бортникова. Если мы раскроем потайной смысл, внутреннюю пружинку дикого утреннего происшествия, то потянется нитка и к смерти Алины, я в этом уверен!

Крячко недаром провел в столь веселом месте, как отделение судмедэкспертизы, почти весь день. Дактилограмма убившего Бортникова наркомана была аккуратно снята с рук трупа, оцифрована, а затем передана по мейлу в ГУВД. Теперь оставалось ждать результата. Параллельно, после анализа крови и спинномозговой жидкости из мертвого тела неизвестного, выяснилось, почему тело стало мертвым. Причина скоропостижной смерти этого человека на первом же допросе в районном отделении была не только в стрессе, не только в ужасе при осознании содеянного, прочей психологии. Вскрылись более приземленные, чисто физиологические предпосылки.

– Как мне объяснили, – вновь закурив бог весть какую по счету сигарету, рассказывал Крячко, – он был обречен. Не тогда, так через два, ну, пять часов все равно врезал бы дубаря. В его крови обнаружили довольно высокую остаточную концентрацию метилфетанила, мощного синтетического наркотика, дополненного кетамином.

– Чем?

– Я тоже не знал до сегодняшнего дня. Это, Лев, оказывается, такой анастетик, обезболивающее для крупного рогатого скота, используется в ветеринарии. Есть у этого коровьего лекарства любопытная особенность – оно усиливает действие некоторых наркотиков, в частности, метилфетанила. Что достаточно быстро обнаружили потребители дури. С добавкой кетамина доза наркотика продается почти вдвойне дороже, но они считают, что дело того стоит.

– То есть с одной дозы ширева нарики тащатся более длительное время?

– Ага. Причем кайф испытывают более крутой. Но есть у кетамина побочный эффект: он работает так же, как тетурам, антабус – те самые вещества, которые в «торпедах» при лечении алкоголизма используются. Если выпить даже немного спиртного, то возможен сильнейший спазм коронаров, ну и... Последствия мы с тобой имели счастье своими глазами наблюдать. У него в крови обнаружился чуток алкоголя, да и официантка из «Казачьего стана» ведь говорила, что он заказывал коньяк. Немного, однако ему хватило.

Гуров задумался. Некоторое время он молчал, а затем уверенно сказал:

– Посмотри, как интересно. Наркоманы к спиртному равнодушны, так? Почему же он выпил коньяк? Потому что нервничал. Если уж нельзя на людях вколоть дозу, кстати, с собой у него дозы не было, то хоть так взбодрить себя, простимулироваться, верно? Что говорит о правильности наших умозаключений: он кого-то ждал. Мучился от нетерпения. А скорее всего, не только от нетерпения. Не первый попавшийся прохожий был ему нужен, а вполне конкретный Бортников. Но пойдем чуть дальше в наших рассуждениях, спросим себя, мог ли наркоман со стажем не знать о таких коварных свойствах кетамина? Нет, не мог! Он же не самоубийца, чтобы пить спиртное, после того как вколол себе наркотик с усилителем. Значит? Значит, ту последнюю дозу он не сам покупал. Ему ее вручили. Про кетамин предупредить забыли, возможно, просто не были в курсе его побочного действия. А сам он не спросил.

– Скорее всего, не до вопросов было, – согласился с рассуждениями друга Станислав. – Возможно, он «ломался», в таком состоянии им все равно, чем колоться, лишь бы поскорее. Следуя твоей логике, можно предположить, что давший ему дозу сам не наркоман, поэтому он не знал ничего о причудливом действии кетамина. Или как раз знал? Может быть, таинственный «кто-то» именно хотел, чтобы этот человек замолчал навсегда?

– Нет, не получается, – отрицательно покачал головой Гуров. – Вот если бы его угостили коньяком, тогда – да. Но он ведь зашел в кавярню один. Ясновидящим надо быть, чтобы предугадать, что он вдруг выпить пожелает.

Лев снова замолчал, задумавшись. Что-то не давало ему покоя. Не укладывалось в четкую логическую цепочку. Выпирало из нее.

– Хорошо, давай немного тему сменим, подождем результатов дактилоскопического поиска. Как тебе понравился подполковник Осадчий? Удалось деловой контакт наладить?

Крячко невесело усмехнулся в ответ. Ну, контакт-то, пожалуй, удалось. Не с такими налаживал. Что же до остального...

Никак не понравился ему Олег Иванович Осадчий. Совсем не понравился! Был он, по словам Станислава, вялый, жирный и апатичный, как кастрированный кот. Только что не зевал, всем своим видом демонстрируя, что служба ему безумно надоела, а дело, которым он вынужден сейчас заниматься вместе с Крячко, не стоит выеденного яйца. Но глаза при всем том оставались острые, хитрые, настороженные какие-то. Не верил Крячко таким глазам. А значит, и всему облику недалекого, ленивого служаки типа «делаю от сих до сих, а там – да отцветай, моя черешня!» он не поверил тоже. Заподозрил наигрыш, правда, классный. Вот теперь задуматься приходилось: а зачем подполковнику Осадчему, главному в губернии борцу с организованной преступностью, заместителю генерала Беззубова, играть такую роль?

Когда Станислав буквально заставил судебных медиков сделать экспресс-анализ на никель, когда тут же выяснилось, что московский опер попал в «десятку», Олег Иванович даже для вида не поинтересовался, как же это Крячко смог так точно предсказать результат. Все попытки Станислава вызвать собеседника на откровенный разговор, выяснить его собственное мнение об убийстве Беззубовой, о механизме, о мотивах этого загадочного преступления ничего не дали. Прямо как вода в песок.

Подполковник только бурчал что-то маловразумительное, утверждая, что к этому делу вообще отношения не имел изначально, даже материалов не читал, которых, кстати, все равно кот наплакал. Вот, может, Калюжный... С ним и поговорите.

В структуре светлораднецкого криминалитета заместитель Беззубова разбирался – с первого взгляда было ясно – очень неплохо. Естественно, коли он десятый год занимался в губернском УВД именно этим вопросом.

Олег Иванович даже оживился немного, вышел из своей роли, когда пустился в воспоминания и живописал Станиславу хитрые перипетии жесточайшей криминальной войны, бушевавшей в Светлораднецке лет шесть-восемь назад. Эта в СМИ почти неупоминаемая, полуподземная схватка тогда собирала обильную кровавую жатву по всей России. Светлораднецк исключением не стал. Трещали чуть не у порога ГУВД бандитские автоматы, разборка сменялась разборкой, «братки», занявшись разделом сфер влияния, исправно клали себе подобных штабелями, при этом сами в те же штабеля трупов укладываясь, что можно было бы от души поприветствовать. Вот только мирным гражданам тоже порой прилетало. Затем что же: «Волки от испуга скушали друг друга». Правда, не от испуга, а от излишней самоуверенности, и, к сожалению, скушали не всех, не до конца, а так – все в точности по словам классика детской литературы.

Двое взаимно «недокушанных» – Николай Гуреев, он же Коля Гроб, и его оппонент Василий Андриевский по кличке Мачо – как раз остались главными местными, с позволения сказать, мафиози. Вели они самую натуральную холодную войну, которая иногда прорывалась вспышками весьма горячими. Сцеплялась братва, что твои ошалелые коты на весенней крыше. Трупы? Бывали трупы, как же без них?

Бороться с этим ужасным злом? Так боремся! Мелких пешек отлавливаем и сажаем, а вот с главарями... А то вы сами, уважаемый столичный коллега, не знаете!

Они, главари, оружия ведь не носят, в разборках не участвуют, приказы своим «быкам» в газетах не публикуют. У обоих есть свой легальный бизнес, пусть дохленький, однако же... Они, заметим, даже налоги платят исключительно аккуратно. Не придерешься. Уважаемые люди, надежда возрождающейся России, предприниматели, господи прости! Так что хоть каждый десятилетний пацан в Светлораднецке прекрасно осведомлен, кто есть кто, сделать с ними ничего, оставаясь в рамках закона, нельзя.

Вот приблизительно так обрисовал Станиславу текущую криминальную ситуацию в городе несгибаемый борец с оргпреступностью Олег Иванович Осадчий.

Но как только Крячко стал задавать вопросы, касающиеся не дел давно минувших дней, а сегодняшней веселой картинки, так сразу же на лице Осадчего возникло прежнее выражение апатии. Прямо не опер, а мудрец античный на покое, философ-агностик, убежденный в принципиальной непознаваемости мира. Преступного.

Кто из местных авторитетов контролирует потоки левого самопального спирта? Есть ли хоть какая-то связь, пусть даже намек на нее, у Мачо либо Коли Гроба с АОЗТ «Светлорадсертинг»?

– Смотрит он на меня тусклыми глазами вареного судака, – Крячко чуть не сплюнул от злости, но сдержался, лишь очередную сигарету закурил, – и мямлит, дескать, ничего-то он не понимает в связях местного криминала с нелегальным бизнесом, а в экономических вопросах – нет, ты представь, это производство левой гидрашки так теперь называется! – вообще ни бельмеса не смыслит. А затем взгляд его проясняется, и он мне выдает следующую сентенцию: «Вам, – говорит, – не кажется, что борьбу с преступностью мы уже необратимо проиграли? Или у вас там, в Москве, еще остались иллюзии?»

Гуров грустно улыбнулся. Он доверял чутью «друга и соратника». Раз уж Стас заподозрил гнильцу в подполковнике Осадчем, то имеет смысл к этой личности внимательнейшим образом присмотреться. Но вот что касается иллюзий, тут с Олегом Ивановичем спорить трудно. Не осталось иллюзий.

Лев давно пришел к выводу, что бороться с организованной преступностью бессмысленно. С этим злом надлежит воевать, а не бороться!

Разница тут не в терминах – в принципе. Борьба подразумевает хоть какие-то правила, но пока что правила эти развязывают руки лишь бандитам, а тем, кто от них общество защищает, как раз наоборот – связывают намертво. Как не было закона об организованной преступности, так и нет его, пустобрехам в Думе не до таких мелочей. Зато плодятся многочисленные самозваные защитники неотъемлемых прав ворюг, насильников и убийц. Ах, какая же лафа негодяям среди трусливых дураков!

Вот «на войне – как на войне», тут уж бить врага дозволено по всем божеским и человеческим законам, используя любые средства. Пусть даже морально сомнительные. Поневоле вспомнишь о суде Линча, недаром генерал Орлов как-то обмолвился, что есть в подобной практике рациональное зерно. Надо попросту понять, что по-иному с раковой опухолью криминала, разъедающей Россию, не справиться. Поздно больного таблетками-микстурками потчевать, нужен хирургический нож.

– Мне в плане взаимопонимания с подполковником Калюжным, – невесело сказал Гуров, – тоже похвастаться нечем. Дурацкая складывается ситуация: делаем общее дело, а он глядит на меня так, будто я на глазах всего Светлораднецка ему пощечин надавал. Знаешь, я ведь попытался ему что-то объяснить, Липкина упомянул, о прикидках своих предварительных начал рассуждать, так ведь не слушает! Сплошные амбиции. Как же, обошли его, такого умного, на повороте.

– Хм-м, так ведь кто первым встал – того и тапочки, я этот закон еще со школы милиции усвоил накрепко, – сочувственно отозвался Станислав. – Он что, до такой простенькой истины не додумался? В его-то возрасте завидовать успеху своего брата сыщика? Не верю! Он же наш с тобой ровесник. И чин немалый, заметь. За какие-то заслуги полученный. Эх, Лева! Не в восторге я от этой троицы. Генерала Беззубова имею в виду, а также пару его подчиненных. Причем, очень похоже, особо доверенных лиц.

– Других-то нет, – мрачно заметил Гуров, у которого упомянутая троица тоже особой симпатии не вызывала. Особенно в контексте последнего разговора с Орловым относительно возможной «протечки» в самых высших эшелонах светлораднецкого УВД. – Одно сегодня приятное знакомство выдалось, светлое пятнышко на поганом фоне серых милицейских будней, прямо как для контраста, ей-богу. Любаша Липатова, очаровашечка твоя. Хороший у вас вкус, пан Крячко.

– Смотри, взревную, как Отелло, – усмехнулся Крячко, – да еще Маше заложу!

Затем Станислав встал, потянулся, сладко зевнул с подвывом, как кобель на завалинке, и сказал просительным тоном:

– Лев, я вымотался вусмерть. Соображаю с трудом, тем более три этих трупа так перед глазами и мелькают. Денек у нас с тобой сегодня выдался не из легких, давай-ка баиньки укладываться. Вон у тебя во второй комнатушке диванчик симпатичный какой, сразу видно – номер люкс! Знаешь, утро вечера мудренее.

* * *

Гуров проснулся рано, за окошком было еще совсем темно. Сон не освежил его, голова по-прежнему была тяжелой. В соседней комнатке мелодично посапывал носом Крячко. Лев от души позавидовал «другу и соратнику», понадеявшись, что тому снится что-нибудь поприятнее треххвостой псины.

Он умылся, вышел на кухню. Поставил на плиту чайник, на вторую конфорку – небольшую кастрюльку. Затем, усмехнувшись, достал из морозильника купленный вчера вечером по дороге из университета пакет пельменей. То-то Стасу сюрприз будет! Подошел к окну, широко распахнул форточку.

Ворвавшийся в тесную кухоньку порыв ветра швырнул ему в лицо мелкие водяные брызги. Лев поморщился. За окном лениво колыхалась сырая пелена тумана.

На привыкшего к московской морозной свежести Гурова такая погода действовала расслабляюще, тянуло забыть про все дела, про намеченную встречу с Шуршаревичем, отключить телефон, а потом, завалившись в утреннюю неприбранную постель, проспать весь день до самого вечера.

И тут, как бы в пику его упадническим мыслям, телефон громко зазвонил.

Лев подошел к аппарату, недоуменно поглядел на электронные часы: половина восьмого. Это кто же? Светлораднецкие коллеги-сыщики? Доброго утра пожелать решили? Или с Липатовой, оборони господь, что неожиданное случилось?

Он, пожав плечами, снял трубку.

– Это кто? – раздался незнакомый высокий женский голос.

Гуров не жаловал хамов. В том числе телефонных.

– Здороваться вас в детстве не научили? – поинтересовался он довольно холодным тоном. – Полковник Лев Гуров к вашим услугам. Неплохо бы узнать, с кем я говорю, а также в чем услуги будут заключаться?

– Ой, извините! Это с вами Ирина Пащенко говорит.

Некоторое время Гуров слушал молча, все сильнее хмурясь. Затем коротко сказал:

– Хорошо, приходите. Да, можно прямо сейчас, к чему откладывать. Московская, 14, вход со двора, я скажу, чтобы на вахте вас пропустили.

Положив трубку, он с минуту в задумчивости постоял у столика с телефоном, а потом решительным шагом направился к диванчику, на котором продолжал сладко посапывать Крячко.

– Вставайте, граф, – Гуров слегка потряс Станислава за плечо, – нас ждут великие дела. Ваша – самокритично замечу, что и моя! – симпатия Любаша Липатова проявила редкостную прыть, в результате нам на голову минут через двадцать свалится некая Ирина Владимировна Пащенко. Давай приводи себя в порядок. Дама все-таки.

– Какая еще, к песьей матери, дама? – Станислав спросонья ничего не понимал. – При чем тут Липатова?

– При том, что Любаша вчера вечером позвонила этой Ирине, – с некоторой досадой ответил Лев. – И поделилась неизгладимыми впечатлениями от наших с тобой персон. А также подробностями смерти Бортникова. Нет, они вовсе не подруги, а не более чем знакомые. Но эта Ирина, по ее собственным словам, была «очень близким Сашеньке человеком», понимай в меру своей испорченности. Люба об этой близости знала, вот и не удержалась, поделилась сенсационными новостями. Теперь Ирина горит жаждой мести, требует встречи со мной, утверждая, что владеет важной информацией. Я таких знаю, добром не отстанет, так что готовься к малоприятному разговору. Хотя, может, это и хорошо, все равно его связи надо отрабатывать, почему бы не начать с любовницы?

– Откуда такая уверенность, что любовница? Чем она вообще занимается, тоже из физиков-химиков?

– По голосу определил. Прерываемом всхлипываниями. Так, уж поверь моему жизненному опыту, о «просто знакомых» не говорят. Но это мы сейчас легко проверим, я перезвоню Любаше на мобильник, поинтересуюсь, что за Ирина такая и с какого перепуга Липатова вчера решила на нее выйти. А занимается Ирина Владимировна, – Гуров скривился, как от кислого, – журналистикой. Несмотря на свое, похоже, непритворное, горе она ввернула-таки фразочку, что «имеет немалый вес в журналистских кругах города», публиковалась в центральной прессе и, в случае чего, готова начать собственное журналистское расследование обстоятельств смерти Бортникова. Кстати, смерти Беззубовой – тоже!

– Этого нам только не хватало, – ошарашенно сказал Крячко, как и Лев, без особой любви относившийся к представителям «четвертой власти». – Ох, не люблю я щелкоперов! Пользы от них обычно как от козла молока, а беспокойства выше крыши. Нам на этом этапе сыска шум в прессе совершенно ни к чему.

– Абсолютно с тобой согласен, – невесело откликнулся Лев. – Но шума я не допущу, сумею доходчиво объяснить ей, что покамест... Ну, ты сам понимаешь.

Из кухни донеслось противное шипение. Завоняло газом.

– Вот, хол-лера ясна, – Гуров бросился на кухню, – это же пельмени ушли! Стас, возьми у меня в куртке бумажку с липатовским номером, почирикай-ка с ней сам. А то я злой слишком. Понял, что выяснить надо? Вот и действуй!

Через пяток минут почирикавший Крячко появился на кухне.

– Ты угадал, – кивнул он Гурову. – Точно, была Пащенко любовницей Бортникова. О чем, по словам Любаши, знала вся лаборатория. Плюс половина Светлораднецка. Вроде даже о свадьбе разговоры велись, но Бортников разведенный был. Обжегшись на молоке, сам понимаешь, на воду дуть начинают, так что дальше разговоров не продвинулось. А позвонила ей Липатова потому, что решила, что та имеет право узнать о смерти Бортникова, так-то кто ей сообщил бы, раз они официально не женаты были? Кроме того, Люба хотела нам помочь, думала, что мы рано или поздно Ириной Пащенко заинтересуемся. Она, кстати, права. Так что зря ты катишь бочку на столь обаятельную женщину. Прыть ему, видишь ли, не понравилась!

Гуров с иронией посмотрел на «друга и соратника»:

– Молчи уж, защитник прекрасной дамы, донжуан московского розлива. Как она, не сердится на тебя за позавчерашнее компостирование мозгов? Хотя намекнула мне Любаша, что ни фига тебе не поверила.

– Да ну? – изумился Крячко.

После чего продолжил с явным оттенком гордости в голосе:

– Настолько не сердится, что мы с ней договорились ближе к вечеру созвониться. На предмет обсуждения, где бы поужинать вместе. Ты как, не возражаешь против такого «оперативно-розыскного мероприятия»? Она мне, чувствую, в неофициальной обстановке много чего интересного поведает.

– Жизнь покажет, – с чуть заметной ноткой зависти ответил Гуров. – Лишь бы не пришлось в дополнение ко всему прочему с ревнивым супругом нашей очаровашечки разбираться. Ах, она в разводе? Когда только ты такие подробности выяснить успел! Ладно, сыщик, отставить лирику. Не забывай, сейчас у нас встреча с другой дамой. Не она ли, кстати, в дверь звонит?

## Глава 8

Открыв дверь, Гуров увидел стройную светлую шатенку чуть ниже среднего роста, с громадными, широко раскрытыми карими глазами. Весьма привлекательную. В самом прямом смысле этого слова. Она именно привлекала к себе и прекрасно осознавала это. Даже сейчас.

Есть такой характерный тип женской внешности, безотказно убойно действующий на железно уверенных в себе, но не слишком умных и разборчивых мужиков. Им с первого взгляда неудержимо хочется такую женщину ласкать, целовать, с ней хочется спать и еще многое с ней хочется делать.

Лев сдержанно, суховато представился, а извечный дамский угодник Крячко уже ласково-сочувственно бормотал явно взбудораженной, взволнованной гостье что-то успокаивающее, помогал снять длинное модное пальто, словом, налаживал психологический контакт. По известной, давно отработанной, в серьезных учебниках и не очень серьезных криминальных романах многократно описанной, но от этого не менее действенной схеме: два мента, причем один – сухарь, недалекий службист, а вот другой – душа-человек, свой в доску парень, с которым пооткровенничать не грех. Простенько, а ведь работает!

Ее темно-бордовый брючный костюмчик был вроде бы самый обычный, но этого костюмчика было надето на ней как-то... маловато, что ли? Да и сидел он так, что вызывал некоторое напряжение, наэлектризованность, особый притягивающий эффект. Что, поскромнее одеться не могла? Не на светскую тусовку ведь собиралась, о последних новостях поп-культуры поболтать, а совсем в другое место. Разговаривать о куда более печальных материях. Причем по своей охоте, никто ее звонить Льву не заставлял, за язык не тянул.

Нет, было вполне очевидно, что женщина не играет, не притворяется, а действительно ошарашена, потрясена смертью «очень близкого человека», вон глаза припухшие какие – значит, плакала. Ночь эту, голову на отсечение давать можно, провела без сна. Голос дрожит.

Но сочетание ее характерной внешности, костюмчика слишком сексапильного, запаха дорогих духов, умело наложенного макияжа, низких грудных обертонов в дрожащем голосе – все это вместе создавало неуловимое впечатление неискренности. Словно бы не человек из реальной жизни, а актриса в этюде «Убитая горем».

Гуров внутренне мрачновато усмехнулся. Он с подозрительностью и недоверием относился к подобным представительницам прекрасного пола. Так что в рамках экспромтом запущенной Стасом психологической схемки ему даже притворяться не надо было. Чем-то сразу не понравилась Льву Гурову Ирина Владимировна Пащенко.

Прошли в комнату. Крячко расстарался, организовал три чашки кофе из обнаруженной в кухонном шкафчике жестянки с «Nes-cafe». Не пельмени же ей предлагать, типаж не тот. Кроме того – самим мало.

Гуров подождал, пока Станислав, а за ним их посетительница закурили. Сам решил пока что воздержаться. Затем спросил:

– Так о чем вы желали с нами поговорить, Ирина Владимировна? Какой информацией поделиться?

Он слушал Пащенко внимательно, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов все десять минут, которые длился ее монолог. Пусть женщина выговорится.

По ходу монолога Лев все сильнее убеждался, что первое впечатление от любовницы покойного Бортникова его не обмануло.

Существуют люди, для которых любое – смешное или печальное – событие в окружающем мире прежде всего повод полюбоваться либо ужаснуться своей на это событие реакцией, вновь убедиться в сложности, загадочности собственной уникальной личности. Самовлюбленность их настолько велика, что сами они этой своей черты уже не замечают. Такие, случись ядерная война или другой вариант светопреставления, даже в последние мгновения успеют, встав в позу, красиво возрыдать отнюдь не о конце человечества, а о себе, таком любимом и особенном.

Лев подобный человеческий тип, представителем которого, несомненно, являлась Ирина Пащенко, активно не любил.

Однако интересные моменты в монологе все же просматривались. Пришла пора их прояснить.

– Стоп, стоп! – Гуров вежливым, но решительным жестом остановил Пащенко, заходящую на второй круг излияний о своих неземных чувствах к «Сашеньке». – Почему вы решили, что написанная вами статья может иметь отношение к некоей сложной ситуации, в которую попал Бортников, а возможно, даже к его смерти? Ведь вы это имели в виду, я правильно понял?

– Он, – всхлипнула Ирина, – очень рассердился на меня за статью. Наорал. Нахамил. Можно сказать, в шею выгнал. Говорил, что я ему громадную свинью подложила. Что у него неприятности могут случиться. Что могут холку намылить.

– Даже так, – задумчиво произнес Гуров, переглянувшись со Станиславом. – Получается, что Александр Григорьевич никак не рассчитывал на то, что сведения о некоторых, скажем так, рабочих моментах в НИИХ, его мысли по этому поводу, которыми он с вами поделился, попадут в печать. Или он допускал такую возможность? Может быть, даже хотел этого? Что, если его только форма подачи материала не устроила, а сам факт публикации – вполне? Нет? Не торопитесь с ответом, Ирина, это очень важно.

– Нет же! – протестующе воскликнула она. – Мы с Сашей неплохо выпили тогда, он начал болтать языком, даже хвастаться немного, какой он незаменимый, какая у них завлабша идиотка клиническая да какие крутые ребята с их лабораторией дело имеют. Ну, еще про перспективы радужные. Когда же я принесла ему газету со статьей, так он чуть в клочки меня не разорвал! Мы же две недели как в ссоре. Были, – тихо добавила Пащенко.

– Кстати, для нас вы, Ира, номер газеты со злополучной статьей догадались прихватить? – поинтересовался молчавший до сей поры Крячко. – О, даже не один только этот номер, но и с другими вашими статьями, для сравнения? Спасибо. Мы непременно сравним.

Гуров взял из рук Станислава пестрый, многокрасочный шедевр полиграфии. Та-ак. "Голос Края", значит. Шестнадцать полос, однако. На последней странице, как водится, сканворд. Во всю первую – чья-то голая задница с торчащим из нее селедочным хвостом. Посередке телепрограмма. Реклама. Молодежная страничка "Тусовочка". Сразу видать, на интеллектуалов издание рассчитано. А где же наша знакомая? Что-то не видать фамилии Пащенко.

– Это подвалом на второй полосе, – подсказала ему Ирина. – Подписано "Андрей Проницательный".

– Оригинальный псевдоним, – заметил Гуров без тени улыбки. – Название тоже оригинальное, ишь: "Меркурий ретроградный оттоптался!" Да вы поэт, Ирина Владимировна. Меркурий – это бог торговли и жулья? Ах, и планета тоже. Ретроградный-то он с какой стати? Во-он как, значит, термин такой астрологический. Воистину – век живи, век учись. И дураком помрешь. А вот скажите, вы что, специализируетесь на криминальном репортаже? Нет? Может быть, ведете в газете весь экономический блок? Или тематику, связанную с наукой? Как, тоже мимо? Так в чем же ваша специализация, как одного из... ведущих журналистов Светлораднецка?

– Я вообще-то больше по тайнам, загадкам, мистике, астрологии, – несколько смущенно ответила Ирина. – В этом номере еще один мой материал, сейчас покажу. Вот! "Атланты с лемурийцами предупреждают. Близок ли конец света?"

– Так "Александр Нездешний" – это тоже вы?

– Зря иронизируете, – вспыхнула она. – Я в столичной прессе публиковалась, да! В журнале "НЛО", потом в "Планете тайн и загадок", а в "Тихом Ужасе" так даже дважды. Про вампиров и оборотней. Но захотелось попробовать себя в новом жанре, в незнакомой тематике. Тем более такой материал забойный сам в руки плыл!

Лев мысленно выругался. "Нездешний", значит. Мистика вперемешку с НЛО. Лох-несское чудовище, закусывающее снежным человеком. Которое никакое не чудовище, а инопланетянин. Снежный человек, кстати, тоже инопланетянин. Только с другой планеты. Астрология, понимаешь ли!

Словом, суммируя: "Как-то я зашла в сортир, глядь – а в нем сидит вампир! Препохабнейшего вида. Он приплыл из Атлантиды. На меня он посмотрел. Враз от страху околел". Авторство этих бессмертных строк припишем Елене Блаватской. Для солидности.

Действительно, это натуральный тихий ужас.

Проводив утреннюю гостью, предварительно взяв с нее нерушимое обещание никаких журналистских расследований ни в коем случае не затевать во избежание серьезных неприятностей, Лев вернулся на кухню. Общение с Ириной Владимировной разозлило его, а в таких случаях на Гурова накатывал приступ повышенного аппетита. Пельмени безнадежно остыли. Лев, чертыхаясь, третий раз за это утро поставил на огонь кастрюльку, сделал несколько бутербродов. Затем позвал Стаса:

– Присоединяйтесь, пан Крячко! Кушать подано. Чего ты застрял там? Давай позавтракаем, заодно впечатлениями от звезды светлораднецкой журналистики поделимся.

– Я как раз статью ее читаю, – отозвался из комнаты "друг и соратник".

– Про атлантов с лемурийцами? От страха не помри ненароком.

– В гробу я тех атлантов видел, – четко обозначил свою позицию в отношении древних працивилизаций Станислав, усаживаясь напротив Гурова и пододвигая тарелку с малоаппетитно выглядящими слипшимися пельменями. – Про НИИХ материальчик.

– В гробу, говоришь? – весело удивился Гуров. – Что до материальчика, то его надо не читать, а пристально изучать. В комплекте с документами лаборатории, о которых я тебе вчера говорил.

Некоторое время сыщики сосредоточенно работали челюстями, управляясь с гуровским кулинарным шедевром. Затем Крячко сыто откинулся на спинку жалобно заскрипевшего кухонного стульчика, закурил. Взгляд его стал несколько отсутствующим, словно бы прикованным к алому, на глазах покрывающемуся белесым слоем пепла кончику тлеющей сигареты, к тоненькой струйке голубоватого табачного дымка.

Гуров, прекрасно изучивший привычки друга, незаметные другим особенности его поведения, сразу понял – Станислав о чем-то глубоко задумался. Что ж, не будем мешать. Лев сгреб грязную посуду в раковину, включил горячую воду и стал наводить на кухоньке порядок, тихонько ворча себе под нос:

– Никакого, понимаешь, уважения к начальству. Завтрак организовать – Лев Иванович, посуду помыть – Лев Иванович, со стола вытереть – опять же он! А мы будем в эмпиреях витать. Чистым воздухом, понимаешь, абстрактного мышления наслаждаться. Пополам с табачным дымом...

– Лев, – прервал его шутливое брюзжание голос Крячко, – зачем она все же приходила, на твой взгляд? Никак до конца понять не могу.

– На мой? – переспросил Гуров, вытирая мокрые руки вафельным кухонным полотенцем. – Я усматриваю в поведении Пащенко три мотива. Хоть я от этой женщины далеко не в восторге, но не стоит думать о людях хуже, чем они того заслуживают. Так что первый мотив прозрачен, причем благороден – дальше некуда. Она по-своему любила Бортникова, была привязана к нему, словом, суть ясна. Пащенко кто угодно, только не дура. Ее старательно впаренный нам имидж недалекой пустышки на три четверти – я уверен! – игра. Расчетливое притворство. Я сам не возражаю, когда меня за дурака держат. Очень иногда помогает. Так что после наших скупых комментариев к трагическим событиям вчерашнего утра она уверилась, что сама-то смерть Бортникова нелепа, случайна, но вот чей-то нездоровый интерес к ее любовнику... Он отнюдь не случаен. Пойдем дальше. Ей безумно, до зуда хочется разобраться в том, что же произошло. Почему произошло. Куда дальше ситуация развиваться будет. Она своим корреспондентским верхним чутьем унюхала здесь гниловатый запашок сенсации. Возможность громовой публикации, прорыва на новый профессиональный уровень. Ты думаешь, ей самой нравится в "Нездешних" ходить? Что для Пащенко предел мечтаний – ублюдочные статейки в этой голожопой, прости господи, газетенке, которую приличный человек в сортир-то для известных целей взять побрезгует? Нетушки! Амбициозностью от нее прет со страшной силой. А тут такой лакомый кусок замаячил: уже два убийства, неявная связь с криминалом кого-то из университетского руководства. Возьми в расчет хоть то, что покойная Алина Васильевна Беззубова была супругой шефа тутошней ментовки. Если подсуетиться, можно такую серию статеек забабахать, что прямо мухой из "Нездешних" в реальную журналерскую элиту взлететь. Это – второй ее мотив.

– Хорошо, согласен, – кивнул Крячко. – Какой же третий? Она напугана?

– Именно. Плюс желание подстраховаться. Говорю же тебе – не дура. Пащенко уверена, что статейка в "Голосе" кого-то всерьез задела. Сыграла роль спускового крючка. А я, в свою очередь, уверен, что в статейку вошло далеко не все, о чем ей любовник в тот раз трепанулся. Думаю, кстати, что раз был не первым и не единственным. Ясно, что у Ирины возникает мыслишка: "А что, если до меня очередь дойдет?"

– Понял, – не сразу, после минутного размышления отозвался Станислав. – Она, случайно узнав про московских сыщиков, решает засветиться перед ними. То есть нами. Так, на всякий пожарный. Дескать, есть такая вот я, тоже в эти игры, кончающиеся вполне натуральными трупами, краем замешана. При необходимости буду просить защиты.

– В обмен на информацию, – продолжил его мысль Гуров. – И в надежде от нас дополнительную, эксклюзивную, как принято сейчас выражаться, информацию получить. Тут смотри мотив номер два. А для начала вот вам моя статейка. Дальше – по обстоятельствам, по нашей реакции на ее визит. Нет, ну как мы ее лихо по косточкам раскатали, а?! Знаешь, есть у меня одна любопытная задумка относительно того, как Пащенко в дальнейшем использовать. Но ты меня не торопи, идея должна созреть.

– Что делаем дальше?

– Дальше? – задумался Гуров. – Разделимся. Ты продолжай давить на местных пинкертонов, дактилоскопистов, ребят из группы по незаконному обороту наркотиков. То есть тебе дорожка выпадает в ГУВД. Нам позарез необходимо установить личность убийцы Бортникова. А меня ты сейчас забросишь в офис АОЗТ "Светлорадсертинг". Пришла пора познакомиться с его шефом. Сейчас созвонюсь с господином Шуршаревичем, и вперед.

Однако все оказалось не так просто, как планировал Лев. Вежливый голос секретарши уведомил его, что Даниил Маркович вот уже неделю в офисе не показывается. Болен. Острый приступ радикулита. Общается с подчиненными только по телефону. А давать свой домашний номер строго-настрого запретил. Да-да, кому бы то ни было.

Поэтому лишь через час с лишним раздосадованный Гуров, вынужденный лично посетить контору таинственного "Сертинга" и популярно объяснить там, кто есть кто, стал обладателем, нет, не сверхзасекреченного телефонного номера, а домашнего адреса столь внезапно заболевшего бизнесмена.

Обстановочка в цитадели светлораднецкой сертификации была какой-то нервной, взвинченной. Сотрудники слонялись по приемной с такими лицами, словно их контору вот-вот начнут брать штурмом. Кто стоял, кто ходил, кто сидел. Молчали, иногда переговаривались, часто выходили покурить. Лев отчетливо вдруг почувствовал, а потом уже и понял, на что все это похоже. Так бывает, когда в соседней комнате стоит гроб, а здесь ждут выноса, оттого и говорят даже чуть ли не полушепотом.

– Что-то очень кстати он прихворнул, сразу после смерти Беззубовой, – недовольно сказал Гуров дожидавшемуся его за рулем "Форда" Станиславу. – Не нравится мне это. Настораживает как-то. Сертификаторы явно чего-то боятся. То-то телефон шефа секретят. А теперь нам пилить через весь город в новорусский заповедничек, где у этого деятеля вилла.

Сам "деятель" не понравился Гурову еще больше. Уже через десять минут он с трудом сдерживал готовое прорваться раздражение. Довольно молодой, лет сорока, вальяжный, с барскими манерами, Даниил Маркович Шуршаревич, сидя в роскошном кожаном кресле в своем кабинете, обстановочка которого потянула бы на десятилетнюю гуровскую зарплату, даже не говорил, а вещал, чуть снисходительно и в то же время с едва уловимой опаской в глазах глядя на полковника Гурова:

– Вы, господин полковник, не хотите смириться с новой российской реальностью, а сами бессильны не только ее изменить, а хотя бы просто понять. Хорошо это или плохо, но психологически комфортно россиянин может существовать лишь в пространстве империи. Империю сломали, попутно сломали еще много чего хорошего. И плохого. Немудрено, что разнообразия ради у все большего числа наших соотечественников возникает желание что-нибудь построить. Но! Научиться крушить что ни попадя – дело легкое, быстрое и мозгов не требующее. А вот строить... Строить только разучиться легко, попросту потеряв навык этого занятия. Я как раз из строителей. И ваш долг защищать таких, как я, потому что будущее страны зависит от нас, бизнесменов, людей дела! И если мы даже иногда немного выходим за рамки бог весть когда написанных законов, то нас надо понимать, поддерживать! А не топить. Я же опасаюсь, что вы...

Знал Гуров рассуждения такого рода. Хорошо знал. И к каким последствиям приводит такая позиция, ему тоже не понаслышке было известно.

– А вот, к примеру, – поинтересовался Лев самым нейтральным тоном, – сколько, любопытно узнать, вы, как строитель новой России, столп расцветающего капитализма и прочее в том же духе, зарабатываете? Или, как принято говорить в вашем кругу, сколько стоите?

– В приличном обществе такие вопросы не задают, – неприязненно отозвался Шуршаревич.

– Помилуйте, – весело изумился Гуров, – с чего это вы взяли, что я отношусь к приличному обществу? К самому неприличному, уверяю вас... Но ладно, оставим эту тему. Как явно вам неприятную.

Даниил Маркович иронично улыбнулся и попытался перехватить инициативу:

– Вы, Лев Иванович, в реинкарнацию, проще говоря, в переселение душ верите?

– Нет, – несколько растерянно отозвался Гуров. – А при чем тут...

– А при том, что живем мы один раз. Почему бы не попытаться сделать это весело, приятно и комфортно? Не особенно принимая во внимание тех, кто сделать этого не в состоянии, а потому завидуют таким, как я. Но зависть неконструктивна по самой своей сути. Она лишь вызывает в обществе раздрай, озлобление. А разве нам озлобление сейчас нужно? Примирение – вот что по-настоящему необходимо! Помириться же можно только на том, что все останутся при своем. Как это свое получено – не столь важно. Если опять начнем отнимать и делить, хотя бы и неправедно нажитое, то и тем, кто отнимает, и тем, у кого отнимают, путь один: в братскую могилу. И державе заодно туда же. Что, я не прав?

– Отчего же? Но с одним существенным уточнением: пусть все остаются при своем, кроме бандитов и убийц. А то ведь среди новоявленных столпов отечественного бизнеса оказываются такие одиозные личности, как, скажем, Николай Гуреев, Василий Андриевский. Не знакомы?

Гуров блефовал, и блеф удался. В глазах Шуршаревича мелькнул испуг.

– Не имею чести!

– Ой ли?! – продолжал развивать давление Гуров. – А по моим сведениям, ваше АОЗТ "Светлорадсертинг" активно обслуживает эту публику. Спиртик левый. А может, и не только. Вот я с собой статейку в газете прихватил, хотя и уверен, что вы с ней уже знакомы. Очень любопытная статейка! Написанная Ириной Пащенко. Скажите, ее тоже не знаете?

– Дурой написанная, – мрачно отозвался Шуршаревич. – Пусть радуется, что я не стал применять против нее статью 152 Гражданского кодекса РФ "О защите чести и достоинства". Хоть и посещала меня такая мысль. Дура и есть. И газета дурацкая.

– Возможно, – Лев холодно улыбнулся, – но на размышления наводит. А после двух смертей в рядах ваших, да-да, не делайте такие возмущенные глаза – именно ваших прикормленных экспертов из НИИХ... Скажите, только честно, у вас остался компромат на Беззубову? И не было никогда? Что вы говорите! Эх, Даниил Маркович, я, уж поверьте, все равно разберусь с вашими полукриминальными связями, выясню, кто из двоих конкурентов – Коля Гроб или Мачо Андриевский – был больше заинтересован в вашей подстраховке.

– Какой еще подстраховке? – Шуршаревич слегка откинулся в кресле. – Не понимаю, о чем это вы.

– Прекрасно понимаете. В липе, которую выдавала лаборатория. Мне неплохо объяснили во ВНИИСМ механику той, с позволения сказать, "сертификации", на которой вы и принялись... строить новую Россию. Я вот внимание обратил на эмблемку вашего детища, АОЗТ "Светлорадсертинг". Голый мужик с палкой в руках, а на ногах – сандальки вычурные с крылышками. Палка, сколь я помню, кадуцеем называется. А имя мужика – Гермес. Он же в древнеримском варианте – Меркурий. Вот представьте, мент поганый неплохо знает мифологию! Не ожидали, да? Не хуже Иры Пащенко, она ж недаром так свою статейку похабную назвала. Хочу только напомнить, что был Меркурий не только богом торговли, что вы, очевидно, имели в виду, этакий фирменный знак избрав. Но и преимущественно богом – покровителем воров. А также прочего жулья. Кстати, сам он был отпетым уголовником, за что и был неоднократно бит папашей Юпитером. Надеетесь на покровительство Меркурия? Как его верные последователи и сыновья? Только смотрите, как бы для вас не начались большие неприятности. И не только с моей стороны. Но вы же сами это прекрасно понимаете, недаром в офис не кажете носа, загадочной хворью прикрываясь, а уж тут, в уютном гнездышке, столько охраны поразвели, словно штурм отражать собираетесь. Самое опасное – это когда информация, самый, кстати, дорогой сейчас товар, попадает не в те руки. Да еще не совсем точная информация, вот как в статейке этой. Могут ведь сделать самые неожиданные выводы. Для вас – куда как опасные.

Полковник Гуров был стопроцентно прав. Умные люди прекрасно осознают неоднозначность информационных массивов, умеют делать выводы, впрямую в этих массивах не содержащиеся. Новость о пожаре, например, не только повод для острых ощущений и ругательств в адрес виновников и уж вовсе не инструкция по противопожарной безопасности. Это информация для тех, кто имеет завал неходовых изделий – привози, тут раскупят, погорельцам все нужно. Информация для благотворителей – обратите взоры сюда! Информация для строителей – можно подработать. Информация для дачников – здесь можно дешево купить участки. Для планировщиков городского строительства – наконец-то на этом месте можно начать строительство многоэтажного комплекса.

Точно так же и публикация "разоблачительной" статьи в желтой бульварной газетенке, дополненная информацией о загадочной смерти Алины Васильевны Беззубовой, могла навести кого-то весьма влиятельного на мысль о том, что покорные, подвластные раньше люди начали свою игру. На повышение своих акций. Вышли из покорности. Или вот-вот выйдут.

И кандидатуры вырисовывались очень четко: Бортников и Шуршаревич.

Без особой теплоты распрощавшись с растерявшим всю свою первоначальную любезность хозяином роскошного коттеджа, Гуров отправился в ГУВД. Добирался он долго, плутая по маршрутам незнакомого города, что тоже настроения ему никак не улучшало. А самое главное – Лев всей кожей чувствовал недоброе предгрозовое напряжение, давящей атмосферой сгущающееся вокруг НИИХ и АОЗТ "Светлорадсертинг". Встречаться с генералом Беззубовым, с Калюжным и Осадчим совершенно не хотелось, однако деваться было некуда. Не оставлять же на съедение не слишком дружески настроенным светлораднецким сыщикам беднягу Крячко!

Лев продрог, устал и успел проголодаться. Погода стояла никак не январская, а типично мартовская. Голые серые ветви деревьев дергались под ударами неожиданно налетавших порывов ветра и как будто тыкались в низко нависшее небо цвета мокрой парусины. Ноздреватый, нечистый городской снег, небольшие сугробчики которого то тут, то там виднелись по обочинам, бурно таял, сквозь него грязными темно-серыми прогалинами просвечивали пятна асфальта. Самая неаккуратная, несимпатичная, не любимая Гуровым пора. Сыро, промозгло... Такая погода заставляет даже ко всему привычную подзаборную шавку мечтать о крыше над головой.

## Глава 9

Отыскав Станислава в одном из небольших кабинетиков на втором этаже ГУВД – кабинетик этот по настоянию Крячко передали им во временное пользование, – Гуров с первого взгляда понял – есть удача! Наконец-то!

Действительно, проявив присущий ему напор, неугомонную въедливость, Крячко дожал-таки светлораднецких коллег, проверил с их помощью все доступные на губернском уровне базы данных в глубину на десять лет, и вот теперь личность человека, убившего Александра Григорьевича Бортникова, была установлена.

Гуров оказался совершенно прав в своих предположениях. Восемь лет назад тот проходил по делу о краже амфетамина из областной больницы. Срока он не получил за недоказанностью, но дактилоскопическую карту свою на память правоохранительным органам оставил как миленький.

Другое дело, что если бы не крячковский напор, то искали бы эту карту до морковкина заговенья, а не полдня, каковой вариант, учитывая приближающиеся выходные, Льва категорически не устраивал.

Зато после установления личности убийцы все становилось совсем несложным. Как раз сейчас Крячко скачивал подробности биографии Рустама Азаматовича Джанджубаева отовсюду, откуда можно. Из наркологического диспансера, учета в котором тот, как и следовало ожидать, не миновал. Из РОВД по месту жительства. Из районной поликлиники. С места последней работы. И много еще откуда – ведь, право, достойно удивления, как много подобного рода информационных следов оставляет любой из нас. Умей только отыскать их – и сможешь узнать о доселе совершенно неизвестном тебе человеке столько и такого, чего он сам-то про себя не знает. Или предпочитает забыть.

Экран монитора вполне приличного "Пентиума", за которым сидел Крячко, казалось, раскалился от напряжения: "мыло" шло ящиками, только успевай сортировать! А разбираться потом станем.

– Та-ак, – задумчиво сказал Гуров, внимательно разглядывая фотографию паспортного формата, незадолго до того сброшенную по мейлу от районщиков. – Джанджубаев, значит. Чеченец. Гм-м! Стас, ты уже установил, какого он тейпа?

– Первым делом, – немедленно отозвался Крячко. – Чиннахой.

– Вот, значит, как. Самый влиятельный, самый богатый родовой союз Чечни.

Лев надолго задумался, лицо его помрачнело.

Гуров националистом никогда не был, а был он умным, опытным, очень порядочным человеком. Как все такие люди, Лев прекрасно понимал: то, что вытворяют в "Свободной Ичкерии" и за ее пределами так называемые исламисты, есть попросту вульгарный разбой, подпадающий под статьи Уголовного кодекса, суры Корана тут ни при чем.

Если в Чечне завелся иорданский бандит Хаттаб, это отнюдь не значит, что все арабы – бандиты. Дети Ичкерии не виноваты в том, что автомат Калашникова они знают лучше, чем азбуку. Взрослые дяди разных народов довели их до этого состояния.

То, что нечаянно убивший Бортникова человек оказался чеченцем, могло быть случайностью. А могло не быть ею! Лев вообще слабо верил в случайности, тем более – в их скопление. Слишком уж близко расположен Светлораднецк к границам кровоточащего Северокавказского региона. Нефтеносного, кстати. А когда нефть течет, то направлять ее течение очень хочется повыгоднее. В нужную сторону. Не особо задумываясь, какие еще жидкости при этом течь начинают. Из человеческих жил.

Так кто же здесь занимался сертификацией нефти, бензина, из нее полученного, прочих ГСМ? Правильно – АОЗТ "Светлорадсертинг" во главе с Шуршаревичем, НИИХ со своей экспертной лабораторией, Алина Васильевна Беззубова, Бортников... Правда, тематика эта в их работе проходила вторым планом, под сурдинку. Основной-то, гремящий-то мотив, который сразу же увязывается с криминалом, – это левый спирт. Однако...

Даже в действительно дурацкой, поверхностной статейке Пащенко глухо упомянута "...попытка протолкнуть чеченскую нефть на российские внутренние рынки... экспертные махинации с бензином неизвестного происхождения..." и еще вскользь пара подобных перлов.

Значит, надо срочно заняться тем, до чего еще руки не дошли: внимательно проанализировать все материалы лаборатории, поискать запашок криминального бензина, нефтяной следочек и там. Желательно вместе с помощником из числа экспертов.

"Вот где нам Липатова пригодится, – подумал Гуров. – Ерунда, что завтра уже суббота, Станислав ее уговорит, а время не терпит".

– Что ты еще про него нарыл?

– Знаешь, они с покойным Бортниковым оказались ровесниками, даже учились в здешнем университете в одни годы, только Бортников на химическом, а Джанджубаев на филфаке. Ничего особенного в биографии, не за что зацепиться. Некоторое время преподавал у себя на родине, затем перебрался в Светлораднецк, работал в газетах. Написал длиннющую поэму, заметь, на русском. Текст прилагается. Хочешь ознакомиться? Нет? Правильно делаешь. Оценен он, как я понял, не был. Ни в России, ни на родине. Может, с расстройства и связался с наркотой. Потом подсел по-серьезному. Ну, да тебе прекрасно известно – это в одну сторону дорожка. Последние три года нигде не работал. На что жил? Видимо, помогал тейп.

– Связи? Знакомства? Родственники?

– Да побойся ты бога, Лев, – несколько раздраженно откликнулся Крячко. – Когда бы я успел? Потом сам подумай – какие у человека его наркологического статуса связи? Прикинул? А как таких субъектов устанавливать? Вот то-то и оно! Намучаемся мы с его связями. Что до родственников, то отец умер три года назад, мать жива, сейчас где-то там, на родине. А с другой, более отдаленной родней... Это же не мы, славяне серые, а кавказцы! У него, может быть, половина горной Чечни в родственниках ходит. Да не может быть, а точно. Только так по их понятиям.

– Ты сейчас сверхсрочно сооруди мне краткую сводочку по основным вехам его биографии. Чтобы можно было нашим ребятам в Москву, в группу обработки электронной информации, отправить. Ясна задача?

– Любимца своего, Димочку, подключить хочешь? – догадался Крячко.

– Ага.

– На "пересечение", так? Но с кем ты Джанджубаева пересекать собрался?

– Не только его. Хотя его – главным образом, а там что бог даст. Хватит местным пинкертонам иронично смотреть на наши усилия, ничем толком не помогая. Я сейчас всю светлораднецкую ментовку на уши поставлю. Потому что вдвоем нам с тобой не справиться, не успеть. Тут еще выходные, как на грех. Меня интересуют три группы людей. Первое: все чеченцы, которые за последние десять лет засвечивались в тутошнем организованном криминале. Этим займется Осадчий. Пусть распотрошит все свои базы данных. Раз уж он главный светлораднецкий специалист по оргпреступности. Далее. Все люди, прошедшие за то же десятилетие через НИИХ. Вплоть до лаборантов. На этот участок кинем Калюжного. Он чуток знаком с НИИХ, вот и законтачит с их кадровиками. Последнее – активно действующая местная братва. В ранге не менее "бригадиров". Это моя пахота, давно поближе познакомиться мечтаю. Кровь из носу, но результаты надо до вечера получить, а то не успеем скачать Лисицину.

Этот короткий, непонятный посторонним диалог двух друзей объяснялся довольно просто.

Гуров всегда был неравнодушен к достижениям технического прогресса, а уж ко всему связанному с компьютерным миром относился вовсе с громадным пиететом. Он сразу же, не успел еще высмотренный Петром Орловым на мехмате МГУ юный программист, начинающий гений и обаятельнейший парень Димочка Лисицин освоиться в стенах ГУ МВД, свел с ним самое тесное знакомство, которое со временем переросло, несмотря на возрастную разницу, в настоящую дружбу. Вообще вся группа обработки электронной информации, где трудился Лисицин, смотрела на Гурова и Крячко с уважением, переходящим в прямое восхищение – еще бы, сыщики-то легендарные. Все просьбы Гурова, все его заказы группе проходили как сверхсрочные, приоритетные, что оказалось исключительно полезным. Потому что прок от работы Лисицина получался огромный.

Среди нескольких любовно отшлифованных, приспособленных к милицейским нуждам программ была и "Пересечение множеств".

Сутью "пересечения" являлся ненаправленный перекрестный скрининг по произвольному количеству параметров. С последующей расстановкой приоритетов.

Если перевести эту жуткую заумь на обычный русский язык, то выходило, что умная машина, проглотив предварительно уймищу информации о самых различных людях, находила потом те точки, те жизненные моменты, где судьбы этих людей пересекались. Или хотя бы, на худой конец, соприкасались. Допустим, служили они в одной воинской части. Или, спаси господь, лежали на соседних больничных койках. Мотали срок в одной зоне. Либо являются завсегдатаями симфонических концертов в местной филармонии.

Сами объекты такого поиска могли давным-давно позабыть про то, скажем, что сражались они в детстве в хоккей за одну дворовую команду. А вот компьютер находил даже такие мелочи, если подобного рода сведения предварительно попадали в его память.

Не раз помогала полковнику Гурову эта программа. И теперь он решил обрушить всю ее мегабайтовую мощь на поиски "пересечений" несчастного мертвого наркомана Рустама Азаматовича Джанджубаева с теми категориями лиц, о которых только что говорил Станиславу. Кстати, сами эти лица-то а вдруг где пересекутся? Это бы совсем любопытно.

Лев Иванович Гуров мог при необходимости быть очень убедительным. К тому же довольно жестким. Поэтому не прошло даже и двадцати минут, как оба подполковника, заместители генерала Беззубова, шустренько ринулись штурмовать назначенные им участки работы.

Закончив раздачу ценных указаний, Лев преспокойно вернулся в оккупированный "другом и соратником" кабинетик.

– Успел, пока я с нашими полудобровольными помощниками разбирался?

– Куда б я делся, – хмыкнул Крячко. – Я ж сильнее всего на свете боюсь начальственного гнева. Твоего то есть. Все. Файл по Джанджубаеву можно Димочке отсылать. Сам займешься или мне доверишь?

– Сам. Не забудь, мне еще с тутошней криминальной элитой разбираться, заочное знакомство сводить. Так что вставай с насиженного места и подпускай меня к "Пентиуму". Тем более у тебя появляется особое, суперважное задание.

– Это какое? – озадаченно поинтересовался Станислав.

– А кто собирался с Любашей Липатовой созваниваться на предмет совместного вечернего прожигания жизни? – усмехнулся Лев. – Вот прямо сейчас этим и займешься. Веди ее в лучший кабак этого городишки, гусарь, трать казенные суммы без оглядки. Блистай! Очаровывай! Завоевывай сердце прелестной провинциалки в стиле истинного столичного ловеласа.

– Да ну тебя, Лев, с твоими пошлыми шутками. Нашел ловеласа. А уж коллизия с прелестной провинциалочкой... На эту тему уже и анекдотов в приличном обществе не рассказывают. Постой, – Крячко уставился на друга в полном обалдении. – Ты что... серьезно?

– Более чем. Дело в том, что завтра утром мы с тобой вплотную засядем работать с документами лаборатории. Невзирая на субботу, у сыскарей выходных не бывает. С администрацией НИИХ договорится Калюжный, это одно из его заданий. Так что пропустить-то нас пропустят. Но... Дальше что? Без грамотного, очень по-доброму настроенного к нам консультанта мы уподобимся двум портовым грузчикам в часовой мастерской – сил много, а толку?.. Замечу, что у обычных людей выходные никто не отменял. В том числе у Любови Сергеевны. Которую ты, пан Крячко, за бокалом шампанского уговоришь нам помочь. Потому что лучшей кандидатуры я не вижу. Ты уж не подведи.

Крячко несколько минут молчал, переваривая услышанное. Затем широко улыбнулся, озорно подмигнул Гурову:

– Я-то не подведу! Эх, почаще бы такие оперативные задания выполнять! А вот помянутый тобой Калюжный, равно как и мой вчерашний знакомец Осадчий, они свой участок работы не провалят?

– Пусть только попробуют, – тихо, недобро сказал Лев. – Если через два часа у меня не будет их данных, то... Я не волшебник, но много чего могу, когда меня обижают. В том числе – весьма для обижающих неприятного. Хотя чего там проваливать? Дрессированный медведь из цирка справился бы!

– Ну-ну, твоими бы устами... – в голосе Станислава чувствовался оттенок сомнения. – Слушай, все не соберусь тебя спросить: как тебе этот, фамилия еще странная, Шуршаревич? Был от вашей встречи толк?

– Шиш, – со злостью, удивившей его самого, отозвался Гуров. – Крутит, вертит, скользкий, как намыленный. Глубокомысленно рассуждает о своей выдающейся роли в судьбах новой России, а у самого в глазенках страх. И охранники по всему дому понатыканы. На блокпостах четыре здоровенные кавказские овчарки рыком захлебываются, каждая с теленка. Пары гаубиц для полноты картины не хватает. С чего бы это, а? Вот и я не знаю. Пока. Ничего, проведем завтра совместно с Любашей кое-какой анализ, вот тогда можно будет предметно брать означенного господина за известное место. Имея на руках результаты нашего анализа плюс некоторые свои догадки, я покажу этому новоявленному столпу российского предпринимательства настоящую, научную кузькину мать. А также заставлю вспомнить о печальной судьбе небезызвестной сидоровой козы!

Крячко смотрел на друга с возрастающим удивлением:

– С чего ты так завелся? Чем тебе господин главный сертификатор настолько не по нутру пришелся? Что, общее впечатление совсем поганое?

Лев провел кистью руки по лицу, как бы смахивая налипшую паутину:

– Ты прав. Извини, эмоции захлестнули. Наверное, старею. Что до общего впечатления, то, знаешь, есть такой шуточный вопрос: сидит "новый русский" в куче дерьма. Что будет, если его оттуда вытащить?

– Ну и?.. – подыграл прекрасно знающий ответ Крячко.

– Две кучи дерьма... Замечу, кстати, что единственный понравившийся мне в этом городке человек – это Люба Липатова. Так что я тебе искренне, от души завидую.

– Правильно делаешь, – сказал Станислав с довольным видом шкодливого кота, только что съевшего утащенный с хозяйского бутерброда кусок копченой колбасы.

## Глава 10

Выходные начинались просто замечательно. Разве что любимых пельменей Гурову не хватало. А жаль! Плохим оказалась Люба кулинаром.

"Э-э... не догадались вы, Станислав Васильевич, прихватить вчера из кавярни на утро что-нибудь более съедобное, – с грустью подумал Лев. – Мог бы, кстати, отыскать в Светлораднецке и не такую пошлую забегаловку, как "Казачий стан", говорил же – трать казенные средства напропалую!"

Он улыбнулся Любаше и, преодолевая отвращение, откусил еще чуточку от принесенного Липатовой "домашнего пирога". Грех обижать, сама ведь готовила. Мало ли что не стряпня Маши, от души ведь!..

Начинка пирога – рис с резаным крутым яйцом – была жирной, холодной и отдавала привкусом касторки.

Но вот и кофе! Слава небесам, запасы этого напитка в лабораторном шкафчике НИИХ были неистощимы, а испортить его трудно. Любаша быстренько вскипятила воду в литровой колбе на лабораторной бунзеновской горелке, нашелся в шкафчике и сахар.

Настроение у Гурова, чуть ли не впервые со дня приезда в Светлораднецк, было неплохим. Вчера удалось скачать мейлом Лисицину все, что Лев хотел. И даже подтверждение получить. Со смайликом Димочкиным фирменным. Лисицин сделает, он для Льва со Стасом и в выходные попашет. Значит?..

Значит, в понедельник утром будем иметь результат!

Крячко тоже не подвел, хоть, по его словам, Липатову и уговаривать-то не пришлось, сама горела желанием чем угодно помочь москвичам.

Так что жизнь налаживалась!

Крячко, оторвавшись от монитора лабораторного компьютера, подошел к вытяжному шкафу, подмигнул Липатовой и протянул ей пачку сигарет.

Они закурили.

Лев улыбнулся, глядя на эту очаровательную парочку, допил кофе и тоже присоединился к ним. Он, как уже говорилось, курил редко, но сейчас вот потянуло...

Только они втроем – не считая очередного окамуфляженного дедка на вахте – оживляли в это субботнее утро тихий, безлюдный НИИХ. Пошел уже третий час работы; пора было подводить некоторые предварительные итоги.

– Что, так и не смог добраться до "нефтяных" файлов? – спросил Лев.

– Не моя квалификация нужна, – с досадой ответил Крячко. – Там, помимо пароля на сохранение, еще двойная защита стоит. Ты бы тоже не справился. Все остальное – милости просим, читайте! – а это вот фигушки!

– Ладно, не беда. Хотя очень симптоматично! Зато мы с Любой, – Гуров благодарно улыбнулся Липатовой, – кое-что в журналах и протоколах любопытное нашли. На бумажном, так сказать, носителе. Вкупе со статейкой нашей вчерашней знакомой получается довольно забавно. Прямо "Веселые картинки".

Он некоторое время молча, задумчиво курил. Затем повернулся к Липатовой, еще раз улыбнулся ей:

– Вы нам, Любовь Сергеевна, уже помогли несказанно! Но говорящий "А" да скажет "Б". Я очень вас прошу: ответьте мне на несколько вопросов. Только честно. Поймите, некоторые, – он иронично хмыкнул, – финансовые и прочие... технические нарушения в работе вашей лаборатории нас не интересуют. Мы с другом – по иному ведомству, нам не до мелочей вроде того, что все ваши сотрудники имели кое-какие... неучтенные доходы. Понимаете, о чем я? Вот и славненько! Так что можете не беспокоиться. Нам бы с убийствами разобраться. И сделать так, чтобы новых не случилось.

– Да я и не беспокоюсь, – Любаша отчаянно покраснела. – Спрашивайте, Лев Иванович.

– Я правильно понял, что экспертизы нефти Беззубова выполняла сама, лично, никому другому не доверяя? Или нет? Почему в лабораторных журналах подписи под результатами только ее, а вот под протоколами – она и кто-то еще? Причем этот "кто-то" все время разный, ваша фамилия там тоже встречается. Даже этот зеленый стажерчик пару раз свой автограф оставил. – Лев помолчал, стараясь точнее сформулировать свой вопрос и пристально глядя в глаза Липатовой. – Что меня настораживает? Такой разнобой вторых подписей плохо вяжется с обязательной экспертной специализацией ваших коллег. Не могут же все прекрасно разбираться именно в нефти, мне во ВНИИСМ немного вашу механику растолковали. Кто-то, скажем, по пищевке, кто-то по лакам и краскам, ну и так далее. Зато прекрасно вяжется с порядком, согласно которому подписей под протоколом должно быть именно две! Что наводит на мысль: вторая подпись, не беззубовская, – это туфта для возможной проверки. Дань традиции. А делала все одна Алина. Что подтверждается рабочими журналами. Так ведь?

– Н-ну, так, – неуверенно ответила Липатова.

Лев грустно, понимающе улыбнулся:

– А ведь не так, Любовь Сергеевна! Во-первых, хороша заведующая лабораторией, которая сама делает черновую работу, да в таких объемах, что втроем не справиться. Чуть ли не еженедельно! Когда же ей заведовать в таком разе? Это все равно, как если бы ее муж, генерал Беззубов, каждый день самолично карманников на рынке ловил. А во-вторых, вы же сами Стасу говорили, что квалификация у Алины Васильевны была, как бы это помягче...

– Да не было у этой надутой идиотки никакой квалификации! – прорвало Любашу. – А руки из... ну, не оттуда росли. Не знаю, как уж она высшее образование получила, а кандидатский-то диплом наверняка купила! Или муженек поспособствовал! Она, извиняюсь, полагала, что термин "аминокислоты" от слова "аминь" происходит, а "сахароза" от розы в сахаре.

Липатова засмеялась, правда, чуть истерично. Затем резко оборвала смех:

– Это я, ведьма злоязыкая, преувеличиваю, конечно. Но ненамного! Никаких экспертиз она не проводила, а данные брала из собственного пальца. Или путем вдумчивого созерцания потолка, а мы... – Женщина нервно закурила. Чувствовалось, что ей стоило немалых усилий договорить до конца то, что она хотела сказать. – Мы ее покрывали. Да, подписывались под этим. Молчали все. Я тоже молчала. Сказать вам, почему?!

– Любаша, Любаша, – успокаивающе заворковал Крячко, кидая на Льва укоризненные взгляды, – ну не стоит так волноваться! Все мы со Львом Ивановичем понимаем, ничуть тебя не осуждаем, подумаешь, грех великий! Ты бы знала, с чем нам по службе сталкиваться доводилось, с какими грехами!.. Ну, отстегивала она вам деньжат, а пикнул бы кто – так под зад коленом, и лети, моя пичужка. Не смей плакать! Не смей, кому сказано! Ты, главное, нам сейчас помоги в этой навозной куче разобраться, и я, хоть и не поп, точно тебе говорю – все грехи спишутся!

Липатова бледно улыбнулась, совершенно по-детски шмыгнув носом.

– Люба, я сейчас задам вам очень важный вопрос, – Гуров взял женщину за руку, успокаивающе пожал ее теплую ладонь. – Ведь вы-то специалист неплохой, так? Да будет вам, не до ложной скромности! Так вот, смотрите: если бы все значения экспертных параметров в журналах и протоколах были – гм-м! – среднепотолочными, начисто высосанными Беззубовой из пальца, то получалась бы, что согласно экспертизе это вовсе даже не нефть, а... ну, не знаю. Сгущенное молоко. Огуречный рассол. Кошачья моча, прости господи. Но вспомните ту кучу бумажек, которую мы сегодня с вами пересмотрели. Как, на ваш взгляд, ведь этого не наблюдается? Ведь именно нефть и ничто иное, так?

– Та-ак, – протянула изумленная тем, что эта мысль раньше не пришла ей в голову Липатова. – Все данные очень грамотно увязываются, словно впрямь кто-то аккуратно промерял. Но ведь не делала она этого, просто не смогла бы! И согласовать высосанное из пальца ей ни за что ума бы не хватило, так откуда же?..

"От верблюда, – мрачно подумал Гуров. – Совсем ерунда осталась, шайтан меня заешь, – этого верблюда изловить. М-да-а, задачка!"

Предельно ясно ему стало следующее: данные экспертиз Алине кто-то диктовал. Но далекая от сыскной работы Липатова упустила не только этот напрашивающийся вывод, но и два исключительно любопытных момента, на которые Гуров тут же "сделал стойку", как охотничья собака на дичь.

Начать с того, что среди подписывающих липовые беззубовские протоколы сотрудников лаборатории не хватало одной фамилии. Бортникова. Не такой уж дремучей дурищей была, видать, покойная Беззубова. Своего зама она подпускать к нефтяной тематике решительно не хотела. Хотя кинула ему кость – работу со спиртом.

Вот теперь представим, что происходит, если Александр Григорьевич проделал тот же логический анализ, что и Лев сегодня, тем более вся беззубовская деятельность происходила у него на глазах. Воспоследовали схожие выводы, причем куда более глубокие, чем у дилетанта Гурова.

Скажем, о личности "верблюда". По пьянке Бортников поделился своими выводами с любовницей, а по-трезвому, но сдуру – с самой Алиной Васильевной. Поставил той жесткие условия: я тоже хочу кушать не просто булку с маслом, а чтоб слой черной икорки поверх масла-то! Почему бы нет, если считать Беззубову всего лишь жадной зарвавшейся дурой, пусть и прикрытой мужем-генералом?

Представим – пока лишь представим! – что, к своему изумлению, Александр Григорьевич обнаруживает после веселого разговорчика с шефиней, что дело придется иметь отнюдь не с грозным милицейским генералом, который в женушкиных махинациях – ни сном ни духом. А с кем-то пострашнее. С кем-то... "от верблюда".

Эх, поймал раз мужик медведя, только собрался в деревню тащить, шкуру, значит, снимать, а косолапый-то не пускает! Что мужику в таком разе с топтыгиным делать, а?!

Вот Александр Григорьевич Бортников и сделал.

Домыслы? Такие домыслы чемодана улик стоят. Потому как больно уж логика четкая. Потому как мотив преступления просматривается насквозь. Идеально произошедшие события в такую умозрительную схемку укладываются.

Пойдем, однако, дальше! Кто мешал Алине Васильевне Беззубовой не светиться своей подписью под липовыми протоколами, а избрать козла отпущения, ту же, к примеру, Липатову? Заставить проверенным методом кнута и пряника подписывать вместо себя данные в рабочих журналах, в протоколах тех же. Беззубова диктовала бы полученные из некоего источника цифры "козлику", а тот бы послушно автографы свои ставил. Что, такая пещерная кретинка покойница была? Не понимала, насколько такой вариант удобнее? Безопаснее, наконец?!

Ага, как же! Все она понимала. Но не она одна. Загадочный "верблюд" этот нехитрый расклад понимал не хуже. Только вот не устраивала его излишняя прикрытость Беззубовой. Как раз наоборот.

Видимо, условие было поставлено жесткое: хочешь иметь хороший навар? Так мы повяжем тебя накрепко! Только твоя подпись первым номером, и тогда, если что... Понятно тебе, Алина Васильевна? Буде наши дела совсем погано обернутся, так ведь может и муженьку твоему, генерал-майору Беззубову, рикошетом та-а-ак прилететь! Просто отставкой можно не отделаться. Кто ж ему поверит,что он о женушкиных шашнях с... с нами ни хренушеньки не знал, ну кто?! Значит, тогда он нас прикроет, ибо забота о собственной шкуре – сильнейший стимул.

Вот такая приблизительно реконструкция все ярче, все отчетливее прорисовалась в мозгу Льва Гурова.

– Постой, Лев, – прервал его размышления Крячко, – ты мне вот что объясни: на кой дьявол вообще что-то там в грешных этих протоколах увязывать? Зачем гнать липу? Почему нельзя было сделать все анализы чин-чинарем, что, такая эта нефть на самом деле пакостная? Впрямь вроде кошачьей мочи? Так все едино, на перерабатывающем заводе в перегонку не бумажки же экспертные загружают, из них бензин не получишь. А ту самую нефть! Если она паршивая, не нефть почти, а бог знает что, то кто ж ее, на хрен, купит? Раз подобная афера может проскочить, два раза, а потом переработчики разобрались бы, что их водят за нос. Здесь же ручеек течет почти год, причем нехилый. Не понимаю!

– Я тоже, – поддержала его Липатова, явно ощутившая себя игроком их со Стасом команды, успокоившаяся и сразу очень похорошевшая. – Сама не могла анализ грамотно сделать, так поручила бы кому. Хоть мне. Нефть-то навскидку очень даже ничего, за нее переработчики чуть не в драку лезли. Какой смысл врать?

– Вот! Вы, друзья мои, угодили в самую сердцевину. Если бы я мог ответить на этот вопрос, – возбужденно ответил Гуров, – то многое стало бы понятным. Если не все. Люба, можно еще кофейку организовать? И покрепче.

Дождавшись, когда Липатова с колбой отошла к горелке вскипятить воду, Гуров тихо шепнул Станиславу:

– Сейчас, дорогой друг, нам придется малость нарушить закон. Ты как, не против? Ах, если, значит, с ведома и при участии непосредственного начальства, то хоть в омут головой? Но, видишь ли, твоей симпатии тоже предстоит стать участницей правонарушения, так что, когда я стану ее к оному склонять, оказывай свою могучую поддержку. Это не страшно, что ты не понял. По ходу дела врубишься, ты умный. Нам-то не впервой. Без ведома руководства, рискуя лампасами...

Как хвалил сейчас себя Гуров за то, что не пожалел времени, не постеснялся три часа подряд выглядеть тупым невеждой, но все-таки посетил ВНИИСМ перед отъездом в Светлораднецк, прослушал высокоумную лекцию доктора экономических наук!

Вот когда пригодилось!

Он не торопился, с удовольствием выпил чашку горячего кофе, заев остатками Любашиного пирога, который – о чудо! – перестал казаться ему таким уж несъедобным, выкурил в компании своих соратников еще одну сигарету. После чего исподволь, потихоньку начал атаку на Любашу:

– Любовь Сергеевна, а за какое время опытный эксперт, вы, скажем, смог бы сделать анализ пробы нефти?

– Ну, я... – улыбнулась польщенная Липатова. – Если полный, то часа три. А по базовым параметрам, – она чуть призадумалась, – минут пятнадцать-двадцать.

– Так вот, Христом-богом прошу, сделайте мне его. Анализ. По базовым. Прямо сейчас.

– Где же я нефть возьму?! – Глаза женщины округлились от изумления.

– В сейфе. Вот в этом, – Гуров жестом указал на здоровенный металлический шкаф, стоящий в углу беззубовского кабинета. – Или схожим с этим. Мне во ВНИИСМ объяснили, что все пробы, поступающие в лаборатории, подобные вашим, обязательно дублируются. Точнее, делятся пополам, половина – в работу, а половина хранится не менее чем два месяца. На случай арбитражных заморочек, плановых проверок, словом – ясно. Значит, либо в этом ящике, либо еще где-то в лаборатории есть такие дубли последних беззубовских проб! Если взять, допустим, три, провести независимый и точный анализ, сравнить с ее соответствующей писаниной, то... То мы узнаем, зачем было подделывать результаты.

"И то, до чего докумекал покойный Бортников", – закончил Гуров про себя.

– Так ведь он же опечатан! – испуганно возразила Любаша. – Вон печать какая могучая, а снимать ее строго-настрого запрещено! Только в присутствии специальной комиссии, заведующего лабораторией и представителя администрации института, под роспись в особый прошнурованный журнал! Шуршаревич тоже обычно присутствовал, из "Сертинга". Потом, ключа ведь у меня нет!

– Любаша, красавица, а мы на что? – включился в разговор мгновенно все понявший Крячко. – Опера как-никак. Куда преступникам до нас! Что нам со Львом Ивановичем какая-то печать? Никто даже не заметит. Про ключ вовсе говорить смешно. Тьфу! Был бы цифровой замок, ну, повозился бы я с часик, а с этим-то барахлом, если у вас в хозяйстве проволочка найдется... Как пел в свое время не поганец Шуршаревич, а отличный старый рокер Андрюша Макаревич: "Мы в такие шагали дали..." Так что подобную детсадовскую ерунду в момент оформим!

– Почему поганец? – спросила совершенно сбитая с панталыку Липатова и вдруг весело расхохоталась. – А ведь вправду поганец! Редкостный.

– Люба, поймите, мне некогда заниматься увязываниями, межведомственными согласованиями, – проникновенно продолжал гнуть свою линию Гуров. – Пока получим разрешение, пока соберется комиссия... А мне результат сегодня нужен. Я вам больше скажу: я не хочу, чтобы о нашем эксперименте узнал бы еще кто-то, кроме нас троих! Хотя бы некоторое время. Это – мое секретное оружие. Ну как, поможете?

Оказав такое полное доверие Липатовой, Лев, признанный ас прикладной психологии, сделал совершенно верный ход.

Любаша отчаянно тряхнула своей каштановой гривкой, совсем как вчера:

– Тогда, Лев Иванович, помогайте мне раскочегаривать аппаратуру. А проволока, – она лукаво стрельнула взглядом в сторону Крячко, – проволока... Стасик, под тягой лежит.

"Ого, – внутренне ухмыльнулся Лев, помогая ей монтировать хитрый аппарат с пугающим названием "реотест", – мы уже, значит, Стасик! Аж завидки берут, право слово!"

Упомянутый Стасик, весело, хоть донельзя фальшиво насвистывая что-то из репертуара "Машины времени", ковырялся хитро изогнутой медной проволокой в недрах сейфового замка.

– Пор-рядок! – раздался его радостный голос менее чем через пять минут. – Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах! Как ни болела, а умерла! Лева, Люба, принимайте работу.

Полтора часа напряженного совместного труда пролетели незаметно. Липатова вовсю использовала сыщиков как лаборантов, поругивая за дырявые руки, суетливость и слабое знакомство с основами техники лабораторных работ.

"Вот подфартило, что суббота, – думал Гуров, подавая ей вычурно изогнутую стеклянную штуковину, – я еще брюзжал, мол, выходные некстати! Черта лысого мы бы такой пиратский трюк в будни провернули. Воистину в жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Нет, но Любаша-то молодчина какая!"

– Так, что же у нас в результате, Люба? – спросил Гуров, внимательно изучив шесть числовых столбиков. – Сразу видно, что вот эти три столбца – то, что подписано Беззубовой, – хотя из разных проб, но очень похожи. Наши три, реальные, опять же из разных проб – тоже сходны. А вот между собой во всех трех парах различия весьма существенны. То есть ее данные и наши, которые вроде бы из дубляжной половинки, здорово не совпадают.

– Все верно, – подтвердила она. – Настоящая нефть и нефть, которая получается, если верить Алининой липе, – они разные совсем. Вот вязкость, плотность, содержание влаги, особенно содержание парафинов, затем...

– Стоп, стоп! Не надо подробностей, – прервал Липатову Лев. – Мы со Станиславом все же не нефтяники. Какая лучше? Та, что по правде, или та, что по протоколам?

– Я тоже не спец в нефтехимии. И не геолог, – растерянно ответила Любаша. – Но... На первый взгляд – обе лучше. Просто разные. Из разных мест.

– Тогда я ничего не понимаю, – с досадой сказал Гуров, гипотеза которого рушилась. – Тогда зачем? Хотя... Можете определить, из каких конкретно мест? Где эти клятые скважины пробурены реально, а где они были бы пробурены, если бы протоколы не врали?

– Я не могу, но... – тут Любовь Сергеевна надолго задумалась.

Гуров жестом подозвал Крячко к себе поближе:

– Давай советоваться. Многое неясно, однако для предметного разговора с поганцем Шуршаревичем материал уже есть, как считаешь? Вот-вот, и я о том же. Не мог он как шеф "Сертинга" не знать про то, что творится у него под носом. Да, я про эту липу с нефтью. Конечно, липа у них не только с нефтью, проще найти, где ее нет, тут, видимо, сплошная липовая роща. Но! Лаки, краски, пищевка и прочие резинотехнические изделия нас сейчас не интересуют. С них большого навара не бывает. Кстати, убивать за них тоже никого не будут, а вот нефть – это серьезно. Поэтому сейчас забрасываем Любашу домой, а потом двигаем к Шуршаревичу. Ведем себя максимально грозно, даже по-хамски. Блефуем напропалую. У нас нет другого выхода, результат-то мы получили насквозь неофициальный. Нужно, чтобы эта лиса данный моментик не унюхала!

– Мало козырей на руках, – с досадой возразил Станислав. – Упрется Шуршаревич. Мол, ничего ни о какой липе не знаю. Нам самим цель экспертного очковтирательства неясна, сам же говорил только что. Как его ловить?

– Вот пусть он нам механику эту поганую и растолкует.

– С какого бы это перепуга?!

– Именно, что с перепуга. Наша задача – напугать его до дрожи в поджилках. Что до карточных аллюзий, то тут ты прав, – Гуров нахмурился. – Поскольку карты перемешали, следует подумать, во что мы играем и какие козыри. Есть еще один. Пащенко!

– То есть?

– Совершаем неравноценный обмен одной дамы на другую. Фу, холера, – невесело рассмеялся Гуров, – совсем на карточную терминологию перешел! Словом, забросив Любашу домой, мы по пути к Шуршаревичу заезжаем за звездой журналистики, прихватываем Ирину на встречу с ним. Шуршаревич не знает, что еще наболтал ей покойный Бортников. На этом сыграем! Предварительно ее проинструктировав.

– Мы тоже не знаем. Узнаем ли? Потом, с чего ты взял, что Пащенко согласится ехать с нами к Шуршаревичу?

– Согласится, – хмыкнул Гуров. – Я ее пугану хорошенько. А параллельно вкусно-вонючим кусочком эксклюзива поманю. Узнать же должны. Раньше Шуршаревича! Желательно за то короткое время, которое будем ехать от ее дома до фазенды паршивца.

– Прямо Стивен Кинг какой-то, – Крячко вновь неодобрительно поморщился. – Того напугать, эту ужаснуть... Ну, два Фреди Крюгера, а не полковники милиции, право слово!

Гуров тихо, недобро рассмеялся:

– Знаешь, я при желании могу нарисовать ей картинку с персонажами пострашнее ее драгоценных вампиров. Будет Ире тихий ужас. По полной программе. Раз уж в такие игры лезет. Прямо сейчас ей позвоню. Обрадую.

– У тебя есть ее домашний телефон?

– А Любаша на что? Сейчас у нее спросим. Вот ведь помощницу господь нам на радость послал, прямо хоть в родное ведомство переманивай!

Липатова, что называется, легка была на помине. Словно услышав, что упомянули ее, подошла поближе:

– Я не помешала, уважаемые детективы?

– Любовь Сергеевна, вы не то что не помешали, а настолько помогли... – начал Гуров.

– А сейчас помогу еще больше! – перебила его излияния женщина. – Есть у меня один хороший... знакомый, – она несколько смущенно поглядела на Крячко, – учились на параллельках когда-то. Так вот он нефтяник. Правда, не научник, а практик, но это даже лучше. Я ему сейчас позвоню. Если повезет, в смысле дома застану, то продиктую ему то, что у нас есть. Он, я считаю, может на ваш, Лев Иванович, вопрос о районе добычи ответить.

Ведь ответил! Правда, поинтересовавшись сначала, не поехала ли у милой Липуленьки крыша, что она такими специальными вопросами в выходной день озаботилась.

– Так вот, голову на отсечение Толик не дает, – положив на рычаг трубку, повернулась к сыщикам Любаша, – но с большой степенью вероятности наш анализ, то есть то, что в действительности нефть собой представляет, указывает на Чечню. Это грозненская нефть.

– А согласно туфте? – нетерпеливо спросил Лев.

– Если верить протоколам, то, скорее всего, бакинская. Каспийская. Откуда-нибудь с Нефтяных Камней или сходного месторождения.

– Фью-у-ю! – присвистнул Гуров. – Так-так-так... совсем забавно вытанцовывается!

– Вам это о чем-то говорит? – с острым любопытством спросила Липатова. – Что, все понятно стало?!

– Ну, все – это из области мечтаний. Но кое-что стало! Еще десять тысяч ведер, – задумчиво пробормотал Гуров, – и золотой ключик у нас в кармане.

Позвонив Пащенко по телефону, который тут же дала ему незаменимая Любаша, Гуров договорился о немедленной встрече. Тон его в этом разговоре был предельно жестким, так что Липатова даже удивленно покосилась на Станислава, таким она полковника Гурова еще не видела!

Уже помогая выйти из "Галлопера", Лев под недовольное ворчание сидящего за рулем Крячко галантно поцеловал ей руку и сказал:

– Клянусь честью, даже не знаю, как вас благодарить! Но обещаю – вы узнаете все, что нам со Стасом удастся раскопать, в деталях. Я ведь верно угадал ваше желание, Люба? А сейчас, чтобы сделать вам приятное, лишь скажу, что благодаря вашей помощи у меня появилась реальная возможность основательно прищемить хвост одному... поганцу.

– Шуршаревичу? – вскинулась догадливая Липатова.

Гуров только улыбнулся в ответ.

## Глава 11

Увы! Нельзя прищемить хвост, которого нет. Почему нет? Потому что отрезали. По самые уши.

Картина, представшая взорам сыщиков и Ирины, чуть не в комок сжавшейся от ужаса на заднем сиденье "Галлопера", была предельно откровенна в своей неприглядности. Хотя весьма необычна для элитного поселочка зеленой зоны Светлораднецка, застроенного новорусскими особняками.

Мощные ворота шуршаревичской фазенды были вынесены из кладки стены с корнем, створки их как-то откровенно-бесстыдно валялись на грязном асфальте внутреннего дворика. Казалось, даже пыль кирпичная еще осесть не успела.

Нет, конечно. Это просто в воздухе стояла гарь только-только потушенного пожара. Громадное окно на втором этаже особняка зияло черным провалом, напоминавшим беззубый старческий рот, из него лениво тянулись последние тоненькие струйки белесого дымка.

– Похоже, совсем чуточку мы к самому карнавалу не поспели, – меланхолично заметил Крячко, глуша мотор "Форда" и изготовясь вылезать из машины. – Вот весело-то было бы! Мы оба без оружия, а тут, видать, та еще разборочка стряслась. Из чего же по окошку-то засадили, как думаешь?

– "Мухой" тут не обошлось, – столь же спокойно ответил Гуров. – Похоже, из "РПГ" вжарили. Да перестаньте вы трястись, Ира! Никто вас не тронет. Пока, во всяком случае. Я лично не позволю! Кроме того, вон, посмотрите, милиции сколько вокруг! Оставайтесь в машине, ждите нас. Пока мы разберемся, что за летающая тарелка такое безобразие учинила. Ох уж мне эти инопланетяне!

– А-а... – голос Пащенко дрожал, – а как же встреча? Вы говорили...

– Похоже, отменяется. Боюсь, что господину Шуршаревичу сейчас не до нас, – сухо хмыкнул Гуров, открывая свою дверцу. – Кстати, полюбуйтесь, какие забавные вещи происходят иногда, если кто-то обладает – как это по-вашему? – ах да – эксклюзивной информацией. Которая ему не по рылу.

Угадал Гуров. Не до встреч было Даниилу Марковичу. Когда тебя везут в реанимобиле, причем очень сомнительно, что довезут, как-то вообще ни до чего. Тут впору к совсем другой встрече готовиться.

Трупов во дворе особняка обнаружилось не так уж много: шесть. Три собаки. Три человека. Поровну!

Четвертая из увиденных Гуровым вчера кавказских овчарок, тонко, по-щенячьи визжа, пыталась приподняться на подламывающихся передних лапах, волоча заднюю часть туловища. Из ее пасти капала ярко-алая кровь.

"Хребет перебит, – машинально отметил Гуров. – Хоть бы пристрелить догадался кто".

Живого народу во дворе наблюдалось не в пример больше. На любой вкус: мелькали разнокалиберные звездочки милицейских погон, омоновская и еще чья-то камуфляжка, бледные, растерянные лица охранничков, челяди, бог весть кого еще.

Бьющаяся в истерике женщина в ярком кимоно. Рядом двое подростков – парень и девчушка. Лица у них... Ну, ясно, какие у них лица!

"Жена, – понял Лев. – Что же никто куртку ей на плечи не набросит, она же сейчас холода не чувствует. Рядом – дети. А сам, похоже... Н-да-а! Ладно, кто за главного тут, во всей этой правоохранительной толпе? Масштаб произошедшего, хоть я пока толком не знаю, чего именно, впечатляет. Мог бы и сам Антон Павлович Беззубов появиться. Нет, что-то я его мощной фигуры не наблюдаю. А-а! Вот и знакомая физиономия! Значит, ты-то нам и нужен!"

Знакомец – подполковник Олег Иванович Осадчий – стоял почти точно посредине двора. С двух сторон на него наседали, пытаясь перекричать друг друга, капитан в милицейской форме и ражий детина в камуфляже без знаков различия.

"Выражение лица у господина Осадчего, как у венецианского кондотьера, – с чувством острой антипатии к подполковнику подумал Гуров, – страдающего тяжелым запором. Ишь, глазища-то как выпучил".

Лев и державшийся чуть сзади Крячко подошли к заместителю Беззубова вплотную. Было, видать, во внешнем облике московских сыскарей нечто такое, что документов у них никто не спросил. Напротив, расступались все, а капитан с детиной смолкли как по команде.

Общий галдеж тоже как-то притих, только все тоньше, все жалобнее визжала агонизирующая овчарка да раздавались отрывистые всхлипы, стоны женщины в кимоно.

– Шуршаревич жив? – не здороваясь, спросил Осадчего Лев, не слишком надеясь на положительный ответ.

– Когда увозили, был жив. Но без сознания. И вся грудная клетка разворочена. "Мосберг-500" метров с пяти. Так что...

– Ясно, что. Некролог написать в АОЗТ "Светлорадсертинг" найдется кому? – Гуров не мог скрыть сильнейшего раздражения. И не хотел скрывать. Поперек горла стал ему Светлораднецк. – Скажите, подполковник, в богоспасаемом вашем городе подобного рода половецкие пляски – это как, заурядная практика? Нет? Радует, однако! Так что здесь, к песьей матери, произошло?! Может кто-нибудь толком рассказать?!

Из мешанины свидетельских показаний вырисовывалась довольно-таки сюрреалистическая картина.

Около полутора часов тому назад к воротам особняка подкатил навороченный джип, который сопровождал небольшой, но куда как мощный многофункциональный "Катерпиллер". Из машины вышли четверо крепких ребятишек характерной наружности, в просторных плащах, под которыми так удобно таскать всякие стреляющие железяки.

Ребятишки, вот ведь что интересно, даже не попытались вступить в диалог с охраной у ворот. Правильно сделали – завязли бы, потеряли бы темп.

Нет, они поставили на неожиданность, наглость, нестандартность хода!

Попросту джип вежливо посторонился, отъехав чуть в сторонку и развернувшись, а немецкий мини-бульдозер набрал приличную скорость и прямиком вломил в запертые ворота.

Одного раза за глаза хватило. Никак не отучатся отечественные строители подворовывать с объектов цемент, так что прочность кладки та еще!

В пролом вывороченных ворот рванула бравая четверка крепких ребятишек, и пошла потеха! Тем более что водитель "Катерпиллера", сдав чуть назад и тоже развернувшись, не торопясь достал из-под сиденья "Flame-4h" и саданул по окошку особняка.

Прав оказался Лев Иванович, эта милая штатовская машинка приблизительно соответствует родному "РПГ".

Вооружение четверки нападавших тоже было очень нехилым, куда там охране с газовиками, "ударами-2" да двумя на всех семьдесят первыми "ижиками-ежиками"!

Железяки же, скрываемые до поры широкими плащами, а теперь шустро извлеченные на свет божий, оказались двумя "мосбергами-500" и парочкой "узи".

И то и другое на сколько-нибудь приличной дистанции совершенно "не пляшет", но в ближнем бою это что-то страшное!

Хотя не было никакого боя. Был жуткий разгром. Отморозки из джипа, похоже, получили приказ никого не щадить и ничего не стесняться. Странно, что под град пуль угодили лишь двое охранников во дворе. Еще двое погибли внутри особняка, один – когда взорвалась "эйч-4", второй под ливнем свинца из помповушек. Раненых было куда больше. Кто был ранен полегче, кто – потяжелее. Молоденькая горничная, не успевшая скрыться с простреливаемого насквозь первого этажа, – смертельно.

Кто-то из охранников успел давануть кнопку деблокирования карабинов собачьих блокпостов. Овчарки несколько задержали нападавших – такие собаки не знают страха, остановить их атаку может только смерть, а убить кавказскую овчарку нелегко.

А вот ей убить человека – проще некуда. В чем на собственном примере убедился один из штурмующей четверки.

Когда шедшая на него широким наметом псина уже приблизилась на расстояние последнего прыжка, он небрежно повел дулом "мосберга" в ее сторону, дернул цевье. Прогрохотал выстрел, но заряд, вылетевший из помповушки, лишь разворотил собаке правую сторону груди и почти оторвал переднюю лапу, но броска сдержать не смог.

Велика беда! На то и помповушка, беспощадное оружие ближнего боя. Затвор-то передергивать не надо, целиться – тоже... Еще одно движение обнимающей цевье оружия правой кисти – и летящую к горлу собаку просто сметет, сдует, как пушинку, даром что в ней под центнер весу!

Смело бы сдуло, когда бы не одна поганая особенность этого американского помпового ружья.

"Мосберг-500" стопроцентно безотказен, пока оснащен родными, штатовскими же, боеприпасами. Где ж их напасешься? Сойдут и отечественные, однако при интенсивной стрельбе, перегреве ствольной коробки случается то, что стоило жизни одному из бандитов. Раздутую гильзу чуть перекосило, один из зацепов выбрасывателя соскочил с нее, и следующий патрон, поданный на лоток, намертво заклинило в патроннике.

Челюсти уже умирающей собаки сомкнулись на горле человека, рухнувшего под обрушившейся на него тяжестью. Фонтан крови из разодранных артерий, страшный хрип... Все кончено! Два трупа – человеческий и собачий – из тех шести.

Так погиб единственный из нападавших.

Оставшаяся троица явно была намерена пройти весь путь до особняка по мертвым телам, а при необходимости вдребезги разнести сам особняк в поисках хозяина. Страшно подумать, сколько трупов прибавилось бы, продолжай события развиваться по такому варианту. Сколько еще крови пролилось бы, возникни у бандитов в том надобность!

Не возникла. Жуткий, отчаянный страх сыграл с Шуршаревичем дурную шутку – нет бы ему затаиться, забиться в щелку, глядишь, отсиделся бы! Хотя навряд ли... Но чего теперь гадать!

Хозяин особняка с белыми от смертного ужаса глазами выскочил во двор из расхлестанного очередью "узи" окошка первого этажа. В панике, ничего не соображая, слепо метнулся в угол двора, к гаражу.

И получил в грудь заряд "мосберга", который отшвырнул его метра на три, впечатал в стену.

Выстрел из помповушки с такого расстояния – это примерно то же самое, что воткнуть в человека заостренный телеграфный столб. Он должен был умереть мгновенно. Бандиты тоже были уверены в таком исходе, даже контрольного выстрела делать не стали. Чего там контролировать?

Что позволяет предполагать – именно бандиты, пехота, "быки", а не киллеры-профессионалы.

Добившись своего, отморозки немедленно смылись тем же порядком, что и пожаловали сюда: впереди джип, сзади – "Катерпиллер". Никто, само собой, не попытался их остановить.

Можно было ставить рубль за сто, что обе единицы техники "братки" бросили где-нибудь за парой ближайших поворотов. Дальше – пешочком. В разные стороны.

В таких случаях технику никто не жалеет, эка важность – "Чероки" с мини-бульдозером в придачу! Мы на новенькие заработаем, в смысле наразбойничаем. Зато теперь эффективность всякого рода общегородских "Сирен", "Неводов" и прочих "Перехватов" резко устремлялась куда?

Правильно, к нулю. Поди поймай лягушку на болоте – все зеленые, все прыгают.

Но в запале, в азарте разбойничьего беспредела, допустили бандюганы одну, правда грубейшую, ошибку. Оставили труп одного из своих на месте акции.

Ну не предполагали они, что в их рядах без потерь не обойдется! Видать, думали, что при такой огневой мощи, при таком подавляющем перевесе получится что-то вроде увеселительной прогулки. Так, вообще говоря, и вышло. Кто же мог собачку злобную предусмотреть?

А железному правилу диверсионного спецназа: "Никогда, ни при каких обстоятельствах не оставляй своих ни живых, ни мертвых!" – их обучить не удосужились.

Когда же появились доблестные силы охраны правопорядка? Давайте прикинем. Минут через десять после того, как бандюки истаяли в тумане. Плюс сама акция заняла минут пятнадцать. Итого почти через полчаса, считая с момента бульдозерного тарана. Не многовато ли, а?..

– Почему?! – Побледневший от с трудом сдерживаемой злости Гуров даже не смотрел на Осадчего. – У него же наверняка была тревожная кнопка, которую нажали, как только началась катавасия. Кроме того, здесь не лесная чаща, а новорусский оазис, вам соседи все телефоны пооборвали небось! Так какого рожна вы чесались так долго?!

Не дождавшись ответа, он зло сплюнул. Подошел к трупу с разорванным горлом. Склонился над ним. Внимательно рассмотрел лицо мертвеца, перекошенное жуткой гримасой.

– Подполковник, подойдите сюда, пожалуйста. – Гуров снова повернулся к Осадчему. – Вы этого фрукта не узнаете? Это ведь как раз из нападавших, точно?

– Н-нет, – подошедший Осадчий произнес это слово несколько неуверенно. – Не узнаю.

Лев пристально, очень внимательно посмотрел в лицо Осадчему.

Человек этот явно лгал, да к тому же совершенно не умея этого делать. Тут тоже, знаете ли, практика нужна. Когда лжешь такому мастеру психологической борьбы, как Лев Иванович Гуров.

Осадчий почувствовал что-то неладное. Он попятился от Гурова, не отводя взгляда. Так смотрят на большую собаку, которая вот-вот бросится. Укусит. Разорвет. Перехватит глотку, вот как тому, что лежит сейчас в луже собственной крови.

Гуров смолчал. Только улыбнулся кривовато.

"Не знаешь, значит, – думал он. – Я знаю, а ты – нет! Недаром же я вчера битых три часа на "бригадиров" тутошних ухлопал, все глаза проглядел, на монитор пялясь. Эту рожу я запомнил. Хвала небесам, на зрительную память я никогда не жаловался. Погоняло – Барончик. Из группировки Мачо Андриевского. Пехота, унтер-офицер криминальный. И ты его не знаешь?! Значит, пора тебе в богадельню с такой-то памятью. Врать грешно, я не люблю, когда мне врут".

– Пойдем, Станислав Васильевич, нам здесь больше делать нечего. Подполковник, – Гуров вновь обернулся в сторону Осадчего, – окажите любезность, проводите нас с другом до машины.

Он хотел, чтобы Олег Иванович Осадчий увидел сидящую в "Галлопере" Ирину Пащенко. Какая у того реакция проявится, а?

Втроем они подошли вплотную к "Форду".

– У меня к вам один вопрос, не относящийся к этой трагедии, – тон Гурова был совершенно нейтральным. – Ведь это вы прорабатывали легендирование моего товарища в НИИХ? Из Москвы позвонили Беззубову, а он поручил детали вам. Так?

– Н-ну, так, – растерянно подтвердил подполковник, совсем не ожидавший такого поворота темы. – А что? Есть претензии?

В голосе Осадчего зазвучали агрессивные нотки. Гуров холодно улыбнулся:

– Боже упаси. Напротив, поблагодарить вас хотел. Кстати, я думаю, что сегодняшняя наша встреча не последняя. Надеюсь в следующий раз увидеть вас в обстановке, более располагающей к дружеской – как и положено коллегам! – беседе.

– Я тоже на это надеюсь, – учтиво ответил подполковник Осадчий.

Пока доставили домой Ирину, пришлось пережить несколько весьма неприятных минут. С журналисткой чуть не случилась натуральная истерика.

– А если меня тоже так?! Приедут, убьют! Проку мне будет, даже если вы их потом поймаете, – рыдала она, вцепившись в гуровский рукав.

– Есть за что убивать? – ледяным тоном поинтересовался Гуров.

– Я вам все расскажу, спасите только от бандитов!

– Есть что рассказывать? – в унисон другу спросил выворачивающий к ее дому Крячко. – Чего ж вы раньше-то молчали, как комсомолка на допросе?

– Притормози-ка, Станислав. Давай немного пообщаемся с Ириной Владимировной. Раз ее на откровенность потянуло, – Гуров резко развернулся назад, лицом к женщине, сжавшейся на заднем сиденье "Форда". – Если хотите курить, то милости прошу. Здесь можно. Я разрешаю. Не разрешаю же говорить неправду. Во избежание крупных неприятностей. Для вас – в первую очередь.

– Я вам клянусь...

– Вы не на исповеди, не надо клятв. Просто говорите правду. На кого работал Бортников по спиртовой тематике – на Андриевского или на Гуреева?

– На Колю Гроба, но, – Пащенко судорожно сжала кисти рук, – он говорил, что все это ерунда. Занавес. Завеса для дураков, а он, значит, умный. Он за этот занавес вроде заглянул. Я в статье пыталась...

– Да читал я вашу статью. Бортников сам вышел на Гуреева, контакт наладил?

– Что вы! По прямому распоряжению Беззубовой! Еще она странно выразилась так, Саша, когда рассказывал, ругал ее страшно. Дескать, сейчас будем гробить спирт Андриевского, а прикажут – загробим и самогонку Гроба! Вроде пошутила так. Скаламбурила.

– Ишь ты, Алина Васильевна, оказывается, шутить умела! – удивился Гуров. – Дошутилась, однако. Кто? Кто прикажет? Шуршаревич?

– Саша мне не сказал. Вряд ли Даниил Маркович. Нет. Кто-то страшный очень! Беззубова получала команды, распоряжения. Я про это в статье тоже намекнула. Наверное, Саша сам не знал, откуда.

"От верблюда", – вновь мрачно подумал Гуров.

Что-то в тоне голоса, в испуганном выражении лица Пащенко убеждало Льва в том, что Ирина говорит правду.

– Что Бортников имел в виду, когда говорил про занавес? Да закурите вы, я же вижу, что вам очень хочется! – Гуров повернулся к Станиславу. – Дай-ка мне тоже сигаретку. И приоткрой окошко, а то мы без всяких карбонилов тут ласты склеим от дыма. Так какая еще завеса, Ира?

Она задумалась. Прикурила от протянутой Крячко зажигалки, несколько раз жадно затянулась. Потом неуверенно сказала:

– Саша здорово выпил тогда. Я до конца не поняла. Думаю, он тоже. Что вроде все игры со спиртом – это на поверхности. Война Андриевского с Гуреевым, прочее такое. Кто-то их стравливает втемную. Кто-то стоит за ними, вот что Саша хотел сказать. Как кукловод за ширмой. Он ниточки дергает, а куклы руками машут. Вроде как дерутся. Кукловод захочет – обниматься будут.

"Куклы – это Мачо с Гробом, Беззубова покойная, Шуршаревич, тоже уже наверняка покойный, – подумал Гуров. – А кукловод – это мой гипотетический "верблюд". Бортников хотел свой кукольный статус изменить. Кстати, если бы не случайность нелепая, то он своего почти наверняка добился бы. Его взяли бы на короткий поводок. Запугали бы, но потом... Потом подняли бы на уровень выше. Эх, Александр Григорьевич! Жаль мне тебя чуточку, хоть именно ты, я в этом не сомневаюсь, ухайдакал Алину. Да! Мы все чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик... Однако кто же публика на этом спектакле театра марионеток? Публика – это я. Плюс Крячко с Петей Орловым. Плюс все российское МВД. В такой компании даже не стыдно, когда тебя дурачат. Только вот хрен дождется кукловод от нас оваций. Закидаем гада, и не тухлыми яйцами, а чем-нибудь посущественнее".

Он опустил стекло со своей стороны, выбросил докуренную до самого фильтра сигарету. Сквознячок освежил прокуренную атмосферу "Галлопера". Стало сыровато-зябко, Светлораднецк заволакивало туманом. В мутно-молочной пелене перспектива улицы терялась, сходила на нет. Дом Пащенко, до которого было всего-то метров пятьдесят, уже едва просматривался за лениво колыхавшейся белой завесой.

"Вот точно такая же завеса в этом деле, – вернулся к своим размышлениям Гуров. – А еще это похоже на слой припорошенного снегом тоненького ноябрьского ледка, под которым струится черная стылая вода. Ступишь неосторожно – поминай как звали! Правда, в нашем случае под ледком струится другая жидкость черного цвета – нефть. Нехило разбавленная кровушкой. Подарить, что ли, Ирочке сравнение? Для очередной забойной статьи? Кстати, надо с ней что-то решать. Оставлять ее сейчас в городе – как бы одним трупом больше не стало. Под плотную охрану местных ментов? А я им, особенно некоторым, верю? Нет, тут надо вот что..."

– Где живут ваши родители? В Питере? Чудесно! Давно их навещали? Ах, третий год выбраться не можете. – Гуров довольно улыбнулся. – Вот и сделаем людям приятный сюрприз. Вон ваш подъезд, Станислав проводит до квартиры. Во избежание. Чего? Я не знаю чего, но мне так спокойнее. Ваши похороны – совсем не то зрелище, какое я всю жизнь мечтал увидеть.

– Так вы думаете... – зрачки ее расширились от ужаса.

– Я не думаю, я знаю. Но вы не дослушали. На сборы даю пять минут. Паспорт, другие документы, деньги, что еще сочтете нужным. Кошка или какая еще живность есть у вас? Вот и отлично, что нет.

Лев вновь повернулся к Крячко:

– Стас, как у нас с наличкой? Ага, более чем. Так. Затем мы отправляемся в аэропорт, берем вам билет до Питера. После чего отводим вас в линейное отделение милиции, где вы сидите тихо, как мышь под веником, до того момента, когда объявят посадку. Что-что? Туман, говорите? Значит, будете сидеть у линейщиков, пока погода не наладится. Хоть сутки. Хоть двое. И даже в туалет ходить в сопровождении двух сержантов, я лично такое распоряжение отдам. Впрочем, не смею неволить. Если желаете – оставайтесь дома, только охранять вас мне недосуг. Возвращаться когда? Через неделю можете смело. А редактору своей "Дейли ньюс" скажете, что вас летающая тарелка на Юпитер уволокла. Обдумайте репортажик, время будет!

Еще чуть ли не полтора часа ушло у друзей на возню с Ириной. Только к шести вечера усталые, злые и голодные сыщики добрались до своего временного жилья.

Всю дорогу от аэропорта Гуров угрюмо молчал. Хорошо изучивший друга Станислав даже не пытался расспрашивать Льва о предмете его мрачных размышлений. Ему хватало проблем с "Фордом", рассекавшим все густеющий туман, словно мощный торпедный катер океанские волны.

Но вот теперь на теплой, ставшей даже в чем-то привычной кухоньке пришла пора поговорить. Подвести итоги. Прикинуть планы на будущее.

## Глава 12

– Скажи, что ты думаешь об этом диком набеге на Шуршаревича? Не в деталях, а, – Гуров рукой нарисовал в облаке табачного дыма нечто округлое, – в целом. Общее впечатление, а?

Крячко задумчиво посмотрел на кончик своей тлеющей сигареты. Затем отхлебнул чая, на кофе он уже смотреть не мог. Вот хорошей водки выпил бы с удовольствием, но придется подождать. И без нее сплошной туман в голове, почище, чем на улице.

Он еще несколько минут молчал, стараясь более четко сформулировать ответ на вопрос друга, а затем решительно сказал:

– Общее впечатление – эта мясорубка вообще не могла произойти! Она из другого времени. Десятилетней, скажем, давности. Тогда – да! Тогда жмуров укладывали штабелями, никого это не удивляло.

– Произошла же. Шуршаревич мертв.

– Его можно было отправить к праотцам ювелирно. Без этой запредельной жути с потоками крови. Были бы деньги, а они у финансировавших налет были. Одно оружие их, джип, мини-бульдозер... Киллер со снайперкой на порядок дешевле бы обошелся. Кстати, так безопаснее. Надежнее, наконец. Могли ведь бандюки не найти объект, если б он сдуру, с перепугу лютого сам под "мосберг" не полез.

– Посмотри на это с несколько другой стороны. – Гуров тоже отпил глоток чая. Хотелось закурить, но от непривычно большого числа уже выкуренных сигарет першило в горле. – Почему эта дикость оказалась возможной? Даже необходимой? Киллер, говоришь? Все верно, но это требует времени. Кроме того, для такого изящного решения необходимо, чтобы объект вышел за пределы особнячка, охраняемой зоны. А он не собирался никуда выходить. Значит? Значит, убрать его надо было срочно, не считаясь с потерями, с риском провала акции, с неизбежной засветкой.

– Но потерь у них практически не было, этот загрызенный не в счет. Местные менты безобразно лопухнулись, – возмущенно возразил Крячко. – Какая засветка, кто засвечен-то?!

– Ло-пух-ну-лись? – тихо, по слогам произнес Гуров. – А если нет?

– Ты что же, намекаешь... – потрясенно начал Крячко.

– Уже не намекаю, – Лев грустно опустил голову на руки. – Уже прямым текстом шпарю. Ох, вымотался я, Станислав Васильевич! Как же я ненавижу предателей, иуд в наших собственных рядах, среди своих. Ничего не знаю гаже, нежели ссученный мент. Ты сложи два и два, подставь в это уравнение вместо иксов-игреков пару фамилий. Тут оно в тождество и превратится.

– Осадчий? – догадался Станислав. – Лев, такие подозрения требуют серьезнейших оснований.

– Ты меня послушай не перебивая, ладно? Итак, – начал Гуров размеренным, скучноватым тоном, словно читая лекцию по тактике оперативной работы в ВАМВД, – под добровольный домашний арест Шуршаревич сам себя засадил сразу после смерти Беззубовой. Или, это тоже существенно, спустя неделю после выхода статейки Пащенко. Он боялся, но умеренно. Того, что произойдет, ему и в кошмарах не мерещилось. Иначе не сидел бы он дома, под не такой уж сверхкрутой охраной, а драпал бы, выпучив глаза, хоть в Антарктиду без трусов. Неделю его никто особо не трогает. А вот сегодня, за час до нашего визита... Зададимся вопросом, что же случилось накануне такое, что потребовалось срочно убирать явно много чего лишнего знавшего Шуршаревича? Не считаясь с криминальными правилами и условностями? Рискуя влипнуть в тяжелые неприятности. Но, сразу тебе скажу, это только так кажется, что рискуя!

Крячко внимательно слушал друга. Да, приходилось соглашаться с его доводами. Логика в рассуждениях Льва просматривалась железная.

Накануне случилось то, что Гуров встретился с Шуршаревичем, а затем в ГУВД показал, что интересуется чеченцами, а параллельно – сотрудниками НИИХ.

– Я ошибся, Станислав. Смерть Шуршаревича краешком и на моей совести. Я распустил язык. Когда я инструктировал Осадчего с Калюжным, я мельком упомянул, что полученные ими данные нужны мне в том числе для усиления давления на Шуршаревича. Они оба это слышали. Из чего кто-то, нет, не из них, но с подачи одного из них, сделал вывод, что я не выдавил из сертификатора необходимых мне сведений. Но вот-вот выдавлю! А тут еще мой интерес к двум указанным темам. Запахло жареным!

– Это, если ты прав, – буркнул Крячко, – косвенно подтверждает, что мы на верном пути.

– Вот именно. Радуют две вещи: в нашем телефоне нет "жучка", это я еще в день приезда проверил, а главное – про нашу работу с Липатовой не знал никто, кроме нас. С тобой относительно Любаши я говорил вчера с глазу на глаз. Иначе ее тоже пришлось бы срочно куда-нибудь отправлять!

– А Калюжный? Ведь он договаривался с администрацией НИИХ!

– Только относительно нас двоих. К тому же это не он. Это Осадчий.

– Тогда, – Крячко даже вскочил от волнения, – два вопроса. Ты говоришь, что про Липатову никто не знал. А если нам прицепили "хвост"? Потом, я согласен, протечка в ГУВД была, иначе все только диким совпадением можно объяснить, в которое мы не верим. Но почему Осадчий? Почему не Калюжный?

– Станислав, как ни смешно, а вопрос получается один, – сказал Гуров совсем не весело. – "Хвоста" не было. С момента приезда – ни разу. Я уверен. Сам подумай – на фига его нам цеплять, когда мы в чужом городе и бесхвостые как на ладони? Кроме того, не знаю, как ты, а я проверялся. Никогда не поверю, что не смог засечь "наружку" губернского уровня. Тем паче – бандитскую. Чтобы так проколоться, я в противниках не менее как британскую "МИ-6" заиметь должен. Или ребят из МОССАДа. Так что за это не переживай. Теперь об Осадчем. Ты не обратил внимания на мой последний вопрос к нему, когда он провожал нас до машины?

– Я, откровенно говоря, очень удивился. Потом решил, что ты попросту хочешь сменить тему разговора.

– Он тоже так решил, а потому растерялся. Не соврал. Дело в том, что это в Светлораднецке нам "хвост" не вешали. А вот в Москве, во вторник утром, за мной слежка была! Я тебе не говорил, потому что сам не придал большого значения, забылось как-то. Сегодня – вспомнилось. Вдумайся, через какие-то сутки после начала нашей работы по делу меня начинают пасти. Кто мог дать такую команду, кто знал обо мне, о том, что я начинаю копать на пару с тобой обстоятельства смерти Беззубовой и все сопутствующие сертификационные помои? Кроме Петра Николаевича Орлова – только местные! Беззубова исключаем сразу. Не затем же он нас на помощь позвал, чтобы "хвосты" вешать и палки в колеса ставить. Тогда кто? И тут я вспомнил, что уже в понедельник после нашей героической борьбы с канарейкой Петр собирался связываться с Беззубовым на предмет твоего легендирования. Он и связался! Но когда выяснилось, что человек, повязавший Джанджубаева, – московский оперативник, который уже сутки торчит в НИИХ под легендой, то этот фактик Беззубова страшно удивил! Возмутил даже. Что, в свою очередь, предельно удивило меня. Как же, думаю, так? Он что, забыл от злости, что сам же... Так вот – не сам! Заместители на что?

– Понял, – обрадованно подхватил Кряч– ко. – Нет, дай-ка я еще одну закурю! Все-таки хорошая тебе, Гуров, голова досталась.

Лев польщенно хмыкнул. Затем продолжил делиться с другом своими выводами:

– Почему налет осуществили так нагло? Только потому, что нападавшие не боялись быть блокированными и повязанными почти сразу после нападения! Они, точнее, их хозяева, знали – некоторый запас времени будет. Только Осадчий мог незаметно, не рисуясь и не подставляясь под удар, организовать такую проволочку. Даром, что ли, он тут главный по борьбе с оргпреступностью?! Кроме того, Калюжный не смог бы так быстро, меньше чем за двенадцать часов, выйти на мафиозные группировки, у него другая специфика работы. Осадчий же – запросто.

– Представляю, – прокомментировал Крячко, – сколько у него в тех группировках внедренок! Значит, вся загвоздка здесь в сладкой парочке Мачо – Коля Гроб. В их грызне.

– Не-ет! Это кто-то очень хочет, чтобы мы так думали! Это нам под нос суют жирную косточку с мафиозно-спиртовым душком. Чтобы мы купились, пошли по следу, других запашков не замечая. Бензиновых. Нефтяных.

– Что еще за "кто-то"? Опять твои, – Крячко недовольно покачал головой, – фантазии.

– А вот ты послушай!

Слушал Крячко долго. Лев подробно изложил ему весь ход своих мыслей. Особо подчеркнув роль загадочного "верблюда", как для себя он устойчиво называл их со Станиславом главного противника.

– И наконец, Осадчий мне лгал в глаза. Он был вышиблен из колеи тем, что один бандитский труп все же остался там. Он сглупил, растерялся. И тем выдал себя. Конечно же, он знал Барончика.

– Лев, но если он оборотень, то грош цена всем его данным по чеченцам. Да, вчерашним. Тем, которые ты скинул в Москву Лисицину. Если тот, о ком ты говоришь, "верблюд" пресловутый, проходил по его базам, то Осадчий просто не укажет его. Скроет. С кем тогда Лисицину искать пересечения?

– Нет, Станислав! Для этого он должен быть одновременно и слишком умен, и слишком глуп. Он не настолько умен, чтобы, не зная сути лисицинской программы, понять, зачем мне его данные. Но не настолько глуп, чтобы не понять – скрывая конкретного человека, полностью выводя его из зоны моего внимания, он безумно рискует! Первая независимая перепроверка – и скрытый им человек высвечивается сразу. Однозначно. Поэтому, если мой "верблюд" чеченских кровей да притом засвечивался в светлораднецком криминальном мире, то Осадчий никоим образом не станет его закрывать вчистую. Он понадеется на старое правило: лист прячут в лесу. Как среди полусотни фамилий вычислить нужную? Про "пересечение"-то он ни сном ни духом! Так вот, он, я уверен, добросовестно передал мне то, что я от него требовал. Но! Взволнованный вопросом: "А на фига москвичу именно такие сведения? Да еще вкупе с кадровыми списками НИИХ?", он тут же запускает механизм экстренной тревоги.

– То есть связывается с твоим загадочным "верблюдом"?

– Возможно. Хотя – не думаю, что напрямую. Скорее передает сообщение по цепочке. Первое звено которой – кто-то из его "внедренок". Судя по сегодняшним событиям, цепочка относится к епархии Андриевского – Мачо. Заметь, здесь видна рука очень умного человека. Я не про Осадчего, я про того, кто стоит за ним. За всеми фигурантами. Тонкость здесь в том, что задействована именно эта из двух вроде бы враждующих группировок. Ведь "Светлорадсертинг" последнее время работал на Гуреева! Ирина это недвусмысленно сказала со слов покойного Бортникова, а уж он-то знал. Значит, если мы уже докопались до этого факта, то в случае прокола вот и ложный след – месть обозленных бандитов. Мало того, здесь есть дальний прицел: перевести наши мысли, наши подозрения на спиртовые рельсы. Я уверен – скоро нам начнут жертвовать пешки, возможно, даже фигуры, только бы мы по-прежнему считали, что все заморочки связаны со схваткой двух банд на узенькой дорожке производства и сбыта паленки.

– Я так думаю, – Станислав иронически хмыкнул, – что раз против нас играет такой неглупый персонажик, то нашим с тобой драгоценным шкурам ничего пока не угрожает?

Гуров согласно кивнул, хмыкнул в ответ. Один из немногих положительных моментов, когда имеешь дело с умным, сильным противником. Он вряд ли постарается организовать им со Стасом по лишней дырке в организме.

Потому что смысла нет.

Ни один опытный преступник высокого ранга никогда не будет стремиться уничтожить разрабатывающих его оперативников. Потому что появятся новые, все МВД не завалишь. А попутно начнется ответная жесткая ментовская месиловка. В данном конкретном случае весь криминальный Светлораднецк даже за попытку расправиться с москвичами поставили бы на уши. Пара рот ОМОНа в городе, особый режим на всех транспортных развязках, немедленный арест счетов всех хоть немного подозрительных фирмочек, самое пристальное и недоброжелательное внимание Паспортно-визового управления Службы общественной безопасности МВД РФ к отдельным "бизнесменам"...

Оно все бандитам надо? Проще, надежнее, безопаснее давить на свидетелей. Иногда элементарно давить, в прямом смысле слова. Что с Шуршаревичем и проделали.

– Как будем вести себя дальше, Лев? – Крячко озадаченно посмотрел на Гурова.

– Загадочно. Конкретно сейчас – ляжем спать. Глядишь, что приятное приснится, не все же собаки треххвостые. Мы только что согласились друг с другом: нас мочить ему смысла нет. Так что можно этой ночью не опасаться подарочка типа "Ф-1" в окошко. А завтра устроим себе выходной. Погуляем, полюбуемся красотами Светлораднецка и зимней природы южной России. Век бы ее не видать. Природу, а не Россию, понятно. Посмотрим, как оппонент среагирует на наше решение устроить себе выходной. В столь любимых Петей Орловым шахматах это называется стратегическим выжидательным маневрированием. Игра на изматывание. Ведь противник не знает, с какой стороны ожидать развития атаки. Пусть помучается. У него нервы не железные, раз уж такие крайние меры, как сегодняшний налет на Шуршаревича, в ход пошли. Ты, главное, пойми – это дело нестандартное. Здесь основной вес приобретают не материальные улики вроде отпечатков пальцев, стреляных гильз и прочего, даже не свидетельские показания.

– А что же?

– Логический анализ. Мы нашего главного противника не столько выследим, сколько вычислим. Я очень надеюсь на Димочку. Утром в понедельник мы будем иметь его результаты. Учитывая, что даже без разговора с Шуршаревичем мне движущая пружина, цель этой нефтяной рокировки Чечня – Азербайджан почти ясна, это резко повысит наши шансы взять "верблюда" под уздцы. Или чего у них там, у верблюдов?

– Так объясни мне, темному скорохвату, к логическому анализу неспособному, – Крячко обиженно засопел, – в чем же потаенный смысл нефтяной аферы? Не говори загадками! Тут ведь не шахматная партия, там фигурки деревянные, у них кровь не льется. А чего у верблюдов – не знаю. Не приходилось как-то дела с ними иметь. Господь миловал.

– Станислав, ты меня не торопи, – извиняющимся тоном ответил Гуров. – Почти, оно и есть почти, на уровне подсознания. Дай мысли созреть, тогда объясню все. Сам под огонь твоей критики полезу! Кроме того, в понедельник я хочу созвониться с парнями из ГУБЭП Службы криминальной милиции МВД. Они мне некоторые детали прояснят. А сейчас давай на бочок. Дружно посопим в четыре дырочки, а то устал я смертельно, голова тяжелая и ни одной приличной мысли в ней нету!

Лукавил Гуров! Крутилась у него мысль в голове, но мысль настолько нестандартная, рискованная, замысел такой авантюрный, что даже с "другом и соратником" он делиться этим замыслом не хотел. Пока, а скорее всего, и в дальнейшем.

"Может быть, – думал Лев, – чуть ли не в первый раз я разыграю этот вариант, не посвящая Стаса, на свой страх и риск. Крячко ведь мою задумку осудит. Очень может случиться так, что он окажется прав. Поэтому помолчим. Но продумаем наш нестандартный ход как следует. Ах, не хочется так жестоко играть против своего! Хотя... Какой он мне "свой", этот Осадчий? Был свой, да весь вышел! Враг он теперь, а с врагом..."

Так и не додумав свою мысль до конца, Лев Гуров уснул.

За окошком слабый южный ветер лениво покачивал белесую муть мельчайших водяных капелек. Щупальца тумана медленно, осторожно оглаживали спящий город, который словно бы растворялся, истаивал в брюхе промозглой январской ночи. Весь мир казался нереальным, словно плод чьей-то болезненной фантазии.

В такие ночи поэты кончают жизнь самоубийством, а негодяи радостно потирают руки, замышляя новую подлость.

* * *

Идея Гурова устроить двум истомленным работой сыщикам показательный выходной приказала долго жить, не начав как следует реализовываться.

Еще не успел закипеть поставленный на плиту чайник, еще Крячко только доставал из пачки первую, самую сладкую утреннюю сигарету, как из комнаты раздался громкий, требовательный телефонный звонок.

Лев с удивлением посмотрел на Крячко, тот, пожав плечами, с не меньшим удивлением на Гурова:

– Кому бы мы с утреца понадобились? Номер кто перепутал разве? Или Любаша о нас, грешных, беспокоится?

– Кто про что, – не без ехидства заметил Гуров. – Иди послушай, донжуан ты наш доморощенный, может, впрямь Липатова. Больше вроде бы некому.

Но это оказалась не Липатова.

– Полковник Гуров? – Голос в трубке казался механическим, совершенно бесстрастным, словно не человек, а робот говорил. – Нет, звать его не нужно. Значит, я говорю с полковником Крячко. Внимательно выслушайте, затем передайте своему напарнику. Сегодня около полудня, часа через три, состоится диверсионная акция в станице Усть-Гусельская. Это Сагалаковский район. Группа боевиков Николая Гуреева будет громить подпольный спиртзавод, принадлежащий Андриевскому. Это ответ за вчерашний наезд на Шуршаревича. И формальное объявление войны. Боевики уже в пути. Предотвратить акцию вы не успеете. Сагалаковская милиция тоже – канал связи с Сагалаковом вглухую блокирован с семи утра. Но на последствия можете полюбоваться. Если захотите. Это все.

– Кто вы такой?! – раненым медведем взревел Крячко.

Отбой. Только короткие гудки в трубке.

Гуров оценил ситуацию мгновенно:

– Это – жест отчаяния! Нас любой ценой хотят сбить со следа, не останавливаются даже перед развязыванием криминальной войны. Или ее талантливой инсценировки, – говорил он Крячко, лихорадочно одеваясь. – Наш номер знали только в ГУВД! Да еще Любаша. Срочно позвони ей, узнай, не давала ли она кому этот номер! Хотя нет, конечно же, нет!

Крячко, поговорив с Липатовой с минуту и строго-настрого приказав ей сидеть все воскресенье дома и носа за дверь не высовывать, коротко кивнул. Никому она телефон сыщиков не давала.

– Голос не Осадчего, я бы узнал.

– Конечно, не его. Это с самого верха звоночек. Не от бандитов, нет! Это человек кукловода звонил. Не выдержали нервы у режиссера, боится он, что пьеса пойдет не в ту степь. Вот и накручивает... кульминации. Заметь, Осадчего уже не щадя. Ведь только Осадчий мог засветить там наш телефон.

– Так что, поедем? Купимся? Как кот – головой в сапог?!

– Именно. Только поедешь ты один. Меня попутно забросив в одно место. Скорее, Стас! Я тебе по пути все объясню!

– Оружие брать? – мрачновато поинтересовался Крячко, заметив, как Гуров пристраивает в подмышечную кобуру свой любимый десятизарядный "штайр".

– Возьми на всякий случай. Вряд ли тебе "пушка" понадобится, но мне здесь спокойнее будет.

– А мне?! – буквально взвыл Крячко. – Где это "здесь" тебе будет спокойнее со "штайром" наперевес?! Что ты, черт побери, задумал?!

– Все в машине расскажу. Ходу, Станислав, ходу! Сначала рулим на улицу Загородную. Знать бы еще, где она такая, но ничего, найдем! И маленько не доезжаем до дома номер четыре...

Выслушав азартно излагавшего свой план Гурова, Станислав сказал только одно слово:

– Рехнулся!

– Ничего подобного! Мне еще вчера вечером что-то подобное стало мерещиться. Только я сомневался, кого атаковать – Гуреева или Андриевского. Спасибо, позвонили, подсказали.

– А если ты ошибаешься, если Осадчий не сунется к Гробу?

– Сунется. С отчетом. Именно он прикрывает акцию, больше некому. Точно так же, как вчера, но уже с другой стороны, ты оценил юмор? Канал связи с сагалаковскими ментами тоже только он мог блокирнуть. Умно! Покуда сигнал о нападении дойдет до Светлораднецка, до независимых от Осадчего силовых структур, да покуда доберутся до станицы, там только ворон останется ловить. Которые будут с карканьем кружиться над развалинами спиртозаводика! Так что появится у Гуреева Олег Иванович, никуда не денется. А потом некоторое время спустя появлюсь я. Поскольку лезть приходится в осиное гнездо, со "штайром" мне как-то уютнее. Да и приличия ради... неудобно к криминальному авторитету в гости без оружия приходить. Вроде как в библиотеку в плавках явиться. Не принято.

– Так зачем об акции сообщили нам?! И кто?! По твоим словам получается, что ее тайные, настоящие организаторы, в обход Гуреева-Гроба и ссученного подполковника. Сдавая и того и другого с потрохами!

– Таковы ставки в игре. Я тебе еще вчера говорил, нам начнут жертвовать материал, вплоть до тяжелых фигур. Если бы вчерашний налет прошел без сучка без задоринки, то звонка бы не было. И сегодняшнего наворота в станице Усть-Гусельская – тоже. Но оппонент догадался, что я обязательно свяжу Барончика с Андриевским. Тогда он решил превратить дурацкий огрех тупых исполнителей в ловушку, выиграть темп, окончательно нас запутать. Раз москвичи вонзили клыки в группировку Мачо, так кинем им под нос Колю Гроба. Пусть грызут и его. Пусть жрут бандюганов в три глотки. Пусть подавятся ими. Не жалко. Этого добра в России навалом. Пусть приедут к шапочному разбору, на руины, пусть своими глазами посмотрят. Убедятся – да, это Гуреев. Да, пошла свалка. Из-за спирта. И Шуршаревича из-за спирта укокали.

– А ведь прав ты, похоже, – потрясенно сказал Крячко. – Но почему мне надо соваться в долбаную Усть-Гусельскую? Чего я там не видел? Парочку очередных свежих трупов?

– Трупов – это вряд ли. Кого там убивать? Охрана заводика разбежится, как только "быков" увидит. Работяг тем более смысла нет валить. Нет, там попросту все пожгут, покурочат, переломают, после чего, довольные, уберутся восвояси. Твоя задача двоякая. Во-первых – отвлечение. Пусть считают, что мы оба там. В станице. Страсть как люблю, когда враги меня за дурака держат. Смотри сам, от норки нашей мы отвалили вдвоем, высадишь ты меня не у самого гуреевского гнезда, а поодаль, этак тихо и незаметно. Ну, это мы с тобой умеем. Даже если пасут, то хрен чего выпасут! За норкой-то следили, конечно. Или еще проще: позвонит Осадчий сержантику на вахте, поинтересуется – где два московских сыскаря? Уехали? Вдвоем? Вот и славно. Мы же постараемся, чтобы в дальнейшем противник считал, что мы по-прежнему вдвоем.

– А вторая часть задачи? – поинтересовался начавший проникаться важностью своей миссии Крячко. – Только давай в темпе, мы уже почти на месте, я ведь план-схему Светлораднецка успел неплохо изучить. Там чуть поодаль, на Загородной, есть скверик. Если оттуда просматривается подход к дому Гуреева – так чего больше желать? Ты ставь задачу-то, не отвлекайся.

– Там, на "графских развалинах", наверняка должно остаться что-то, что непременно указывало бы на авторов грядущего разгрома, – Гуров торопливо заканчивал инструктаж. – Оторванный номерной знак, канистра из-под зажигательной смеси с пальчиками, случайно утерянный листок с записями. Найди мне это "что-то" и привези. Почему я в этом уверен? Это маркер для нас. А оставит его внедренка кукловода, "верблюда" моего ненаглядного. Иначе, с точки зрения нашего главного противника, акция лишается смысла! Есть, должен быть в группе гуреевских боевиков контролер с самого верха. Засланный казачок. Потом не забудь – это объявление войны. Это "иду на вы" от Гроба другу Мачо! Так что бандиты должны орать во весь голос, запугивать тех, кто там на Андриевского работает. Запугивать, заметь, а вовсе не убивать! Что-нибудь в смысле, мол, хозяин ваш – говно, хороша, дескать, "крыша", коли вот приехали мы, такие крутые, и учинили вам чернобыльскую аварию. А вот наш шеф – он впрямь крутой! Так, мол, засранцу Мачо и передайте. Делай что хочешь, но получи письменные показания двух свидетелей предстоящего беспредела. Где подобные агитматериалы гуреевских боевиков были бы отражены. Чем красочнее – тем лучше! Вот тогда у нас резко прибавится козырей. Нет, не против кукловода. А против Андриевского, Гуреева, а через них – против Осадчего. Ты что меня в бок тычешь, приехали, что ли?

– Приехали, Лев! – Крячко сбавил скорость, притираясь к невысокой изгороди скверика. – Я все понял. Встречаемся у нас, вечером. На ходу вон под те жиденькие кустики выпрыгнуть сможешь? Смотри, там будка сортирного вида, переворачиваешься в падении, ныряешь за нее, и ни одна зараза ничего не заметит! Даже если пасут, сволочи, хрена они просекут, что тебя в машине нет! Это ты лихо придумал! Сгруппироваться не забудь, ну, пошел!! Удачи, сыщик!

## Глава 13

Гурову повезло – Коля Гроб то ли не успел еще, то ли не захотел строить себе особняк в новорусском стиле, как у покойного Шуршаревича. Хотя доходы вполне позволяли. Он просто откупил все четыре квартиры на третьем этаже дома улучшенной планировки, соединил их в нечто единое, равное по площади хорошему спортзалу, сделал евроремонт и зажил в свое удовольствие. Ну, пост охраны в подъезде – это само собой. Да и около дома – чуть не круглосуточное дежурство Колиных "быков". Тем более что почти все остальные квартиры подъезда этой суперэлитной пятиэтажки, выстроенной по спецпроекту, занимали ребятишки Колиной группировки. Они за таким батькой-атаманом, как Николай Гуреев, тоже не бедствовали.

Но в подъезд на машине незаметно не въедешь. Это во дворик особняка, за ворота, за трехметровые стены – шмыгнул кто-то в тачке, и гадай кто. А в нашем случае из машины придется вылезти. Явить миру свою физиономию.

Кроме того, напротив элитного бандитского гнездышка, на другой стороне Загородной улицы, стоит самая обычная девятиэтажка. А около нее – несколько скамеек, на одной из которых Лев Гуров мерз целых три часа этого зябкого, сырого воскресенья.

Терпение – одна из профессиональных добродетелей сыщика. Оперативник должен уметь ждать. Гуров умел.

Он сидел на скамейке вполоборота к дому Коли Гроба и еще раз проверял себя: нет ли в его рассуждениях ошибки?

Мысль стравить Осадчего с одним из двух его главных подопечных была той самой, с какой он вчера провалился в сон. После сегодняшнего звонка она стала оформленной, полнокровной, превратилась в конкретный план. И вот он здесь. Ждет визита Осадчего к Николаю Гурееву.

А если тот не появится? Да, страховать акцию Гроба будет именно Олег Иванович. Но! Появляться средь бела дня на квартире известного всему городу мафиози?! И кому – главному борцу с оргпреступностью? Это же нонсенс! Проще назначить встречу на нейтральной территории или вообще ограничиться телефонным звонком.

Да вот ничего подобного. Именно так, предельно нагло, на грани фола будет действовать умный и нетрусливый ссученный мент.

По телефону неплохо бы, но ситуация требует совместных действий – это раз. Телефон может быть на прослушке. У Осадчего в ГУВД наверняка есть конкуренты и недоброжелатели – это два. Вызвать Николая на встречу еще куда-нибудь? Не пойдет на это Коля Гроб. Заподозрит ловушку, провокацию. Послать кого-нибудь вместо себя? Из доверенных лиц. А есть в таких делах доверенные лица?

Но директива на проведение акции, на ее прикрытие получена с самого верха. Теневого верха. От режиссера грандиозного светлораднецкого спектакля. Ее надо не просто выполнить, а выполнить хорошо. Кто сможет проконтролировать Гуреева? Кто, по большому счету, отвечает за успех налета Колиных боевиков на спиртозавод в Усть-Гусельской? Он, Осадчий. Вот вчера пустил дело, считай, на самотек, а в результате грубая ошибка, в которую наверняка вцепится московский хлыщ с ледяными глазами. Так что сегодня – работа над ошибками.

С другой стороны, думал Гуров, продолжая по давней привычке размышлять за противника, появление Осадчего здесь настолько маловероятно, вроде как святого отшельника в борделе, что такая возможность просто никому не шарахнет в голову. Это ж надо сильно об асфальт ею приложиться, чтобы до подобного додуматься.

Или обладать оперативным опытом и воображением полковника Гурова.

Так что придет. Никуда не денется!

Не делся.

Гуров поглядел на часы. Все правильно, акция пошла полным ходом. А Крячко, по раскладке времени, должен быть приблизительно в получасе езды до станицы.

Теперь Гуров ждал, когда подполковник Осадчий покинет гостеприимный кров Николая Гуреева. К полудню ветер с юга разогнал туман, впервые за все время, которое он пробыл в Светлораднецке, Лев увидел робко выглянувшее из-за низких облаков солнышко. Пусть оно как выглянуло, так сразу и спряталось, но Гурову стало теплее. Кроме того, начинало работать боевое возбуждение, адреналиновый выброс. Да, наконец, просто хорошее предзнаменование – увидеть солнце среди этой гниловатой хмари.

Пора! Фырча мотором, бежевая "Тойота" с Олегом Ивановичем Осадчим вырулила со стояночки около бандитского подъезда. Попутного ветра, господин подполковник! До скорой, но навряд ли приятной встречи!

Гуров встал со скамейки, к которой, как ему казалось, он уже накрепко примерз, основательно размял закоченевшие мышцы, сделав несколько незаметных со стороны движений из арсенала кубинского спецназа.

"Не царское это дело, налетчиков хватать. А оперу-важняку на шестом десятке "наружкой" вульгарной заниматься, – подсмеиваясь над собой, Лев двинулся к подъезду.

– Кто-о-о? Кого-о-о?! – У бритоголового гоблина, развалившегося в холле первого этажа, челюсть отвисла чуть не до пупа. Смотрел себе человек крутую порнушку по видюшнику, а тут нате вам! Явление придурка ненормального!

– Какого тебе Николая, вошь ты лобковая?! Какой, на хрен, полковник? – Гоблин даже не накручивал себя, он был искренне возмущен. Не сказать, конечно, что до глубины души. За полным отсутствием последней.

– Ты, дебил, меня не раздражай, – очень спокойно произнес Гуров, – а то больно сделаю. Вон пультик у тебя на столе. Набери код Гуреева, потом дай микрофон мне. Я с Гробом сам пообщаюсь. Шевелись, животное!

Часто случается, что природа наделяет человека лишней силушкой за счет ума. Гоблин у пульта был яркой иллюстрацией этого нехитрого тезиса. Иначе, повнимательнее поглядев на странного посетителя, в глаза его заглянув, выполнил бы гуровский приказ как миленький. А так...

Телодвижения в стиле Чака Норриса хороши в боевиках. Да и то если хоть чуточку ногами дрыгать умеешь. Причем не нарвешься при этом на того, кто умеет кое-что куда посерьезнее.

Гоблин, во-первых, не умел. А во-вторых – нарвался.

Его рожа, еще не успевшая потерять очень грозного выражения, вступила в тесный контакт с набитой окурками пепельницей. В паху как будто петарду рванули, а рука вдруг словно отделилась от туловища и с противным хрустом рванулась за спину, прямо к потолку. Тут уж не до паха даже!! Ой, ма-моч-ка!! Он же помрет сейчас от боли!

– Будет еще хуже, – раздался прямо над ухом спокойный голос. – Говори код вызова, сопля неубитая!

Он бы сказал. Он бы от такой боли таблицу умножения наизусть прочитал, которую в школе заставляли учить. Если бы помнил. Но не успел. Его услуги не понадобились.

Потому что в приоткрытую дверь подъезда ввалились два его собрата по профессии. Ситуацию, отдадим им должное, парочка человекообразных просчитала с ходу: наших бьют!

Но если один просто кинулся на Гурова и был мгновенно приведен Львом в бессознательное состояние, то второй недвусмысленно сунул руку за отворот куртки.

Там рука и осталась, причем в мгновение ока резко вспотевшая. Как весь ее хозяин. Вспотеешь, когда тебе прямо в лоб глядит дуло какого-то очень страшного на вид, хищно-изящного, как черная пантера, пистолета.

Гуров с некоторым сожалением выпустил руку первого гоблина из "венгерского" захвата. Пришлось... Ему обе руки нужны, иначе нечем нажать кнопку блокирования входной двери. Потому что в правой у него "штайр".

Лев, нажав освободившейся левой рукой кнопочку, обезопасив себя от новых клиентов с улицы, окинул взглядом поле боя.

Первый "бык" с подвывом пускает кровавые сопли в пепельницу, второй после гуровского встречного с левой ноги пребывает во временной отключке. Третий вот-вот изгадит штаны под прицелом "штайра". Штаны жалко. Не дадим изгадить!

Гуров хищно усмехнулся. Если кого он ненавидел всеми печенками, то вот такую рядовую блатоту. На верхних этажах криминала встречается всякое зверье – волки, лисы, тигры иногда. Бывают даже динозавры. Все хищники, на всех кровь. Все его враги. Но некоторых Гуров уважал.

Зато вот такие – сплошь шакалы да гиены вонючие. Храбрые с беззащитными. Безмозгло-жестокие. А когда в стае, то опаснее любого тираннозавра. Этим человека убить, что высморкаться. Еще удовольствие от убийства получить, кайф поганый. Опьянение кровью ощутить, вседозволенностью, безнаказанностью. А с ними цацкаются. У них, понимаете ли, права человека.

Только кто сказал, что эти выродки – люди?!

Ничего, сейчас дадим предметный урок. Заодно представимся господину Гурееву в том аристократическом стиле, который только и понимают ему подобные.

– Ме-едленно, плавно вытащил руку с "пушкой" наружу, – тихим, спокойным, оттого вгоняющим в особую жуть голосом приказал Гуров. – А теперь уронил свой сраный "макар" себе под ноги. Ну!

Гоблин, завороженно глядящий на черный зрачок штайровского дула, при последнем "ну!" Гурова, резком, как удар кнута, судорожно дернулся и разжал дрожащие пальцы. Его пистолет с грохотом упал на пол холла.

– А теперь, разбойничек недоделанный, – продолжил Лев тем же завораживающе-зловещим тоном, – снимай штаны. Пока они у тебя чистые. Или... уже?

– За-за-за... – от ужаса гоблин не мог выговорить ни слова.

– Зачем? Да вот промахнуться боюсь. Там у тебя, как мне кажется, кое-что лишнее. Еще наплодишь таких же уродов. Снимай, кому сказано, не зли дядю!

Трясущийся от страха гоблин в носках, трусах и кожаной куртке выглядел жалко до омерзения.

– А теперь, – скомандовал Гуров, – ты поднимаешься к квартире своего шефа. Вручаешь ему мою визитку, на-ка вот, держи. Не бойся, она не кусается! Затем говоришь ему, что я в холле, у пульта. Пусть сам позвонит сюда. Или спустится. Я подожду.

Через пять минут на селекторном пульте холла зажглась красная точка.

Лев передвинул рычажок на "ON". Голос Коли Гроба оказался приятным баритоном. Злости в нем не было, одно беспредельное удивление:

– Вам что, полковник, опостылела жизнь? Самому не хочется с собой кончать, помощь требуется?

Гуров щелкнул еще одним тумблером, нажал на зеленую кнопку пульта и ответил вежливо, но весьма иронично:

– Вы расспросите своего "бычка", Николай Павлович. Он вам пояснит, что помогать мне свести счеты с жизнью весьма чревато. Поговорить требуется. Причем вам – больше, чем мне. Окажите любезность, все же мы почти однофамильцы. Что поделаешь, замучили сегодня вас, бизнесмена законопослушного, своим назойливым вниманием милицейские чины. Не успели подполковника проводить, а уж полковник встречи домогается. Так, глядишь, к вечеру до генерала дело дойдет.

Упоминание о подполковнике спесь с Коли сбило в момент. Голос зазвучал куда менее уверенно:

– Поднимайтесь. Поговорим, чего там. Только без глупостей! У меня за спиной охраны – пять человек. Не такое фуфло зеленое, как те, что вы в холле поуродовали. Специалисты!

Гуров весело, чуть ли не до слез расхохотался в микрофон селектора. Нет, раз его начинают побаиваться, даже не увидев, то дело пойдет!

– Что вы, Николай Павлович! Это вы – без глупостей. Потому как у меня за спиной все МВД Российской Федерации. Но вот говорить нам придется с глазу на глаз, без вашей охраны. Да вы меня не бойтесь, не обижу.

* * *

Станислав, встретивший Гурова радостным воплем, выглядел основательно помятым: распухшее правое ухо, синевато-багровая щека, громадная шишка прямо в центре лба.

– Слушай, – возбужденно орал он, – еще бы ты минут двадцать не появился, так я бы сам рванул на Загородную устраивать твоему почти однофамильцу полный финиш. Он бы у меня в единый миг стал точнехонько соответствовать своей кликухе. Ну, рассказывай! Удачно? Прижал ты этого, прости господи, Аль Капоне местного розлива?

– Сначала ты, – устало улыбнулся Гуров. – В порядке возвращения на родной аэродром. Я послушаю, кофейка хлебну. Аль Капоне предложить не догадался. Тем более, я гляжу, у тебя силовой контакт был.

– Точно, – с досадой сказал Крячко, – какой еще силовой! Со стенкой спиртоцеха. Метров пять кувыркался, пока с ней, родимой, в контакт не вступил. А потом, натурально, с полом. Того же цеха. На который я по стенке сполз. Как еще все кости целы, сам удивляюсь!

– Постой, – удивившийся Гуров даже перестал размешивать кофе, – так это не боевики гуреевские тебе навешали? Ничего не понимаю.

– Мне?! – оскорбился Станислав. – Я бы им навешал! Мы с этими безобразниками на околице Усть-Гусельской разъехались. Они оттуда, я – туда. Хороший я шофер, даже слишком. Машина, опять же, отличная. Была бы она похуже, был бы я целее.

– Это почему?

– Приехал бы попозже, когда бы все уже прогорело и взорвалось. А так сунулся сдуру в цех, где у них ректификационные колонны стояли. А там все еще чадит и тлеет, дух стоит такой, что хоть закусывай. Триста кубов браги на землю выпустили. Варвары! Полсотни декалитров готового продукта – спиртом его назвать язык не поворачивается! – синим пламенем спалили. Но, главное, к тому моменту, когда я в цех, как идиот героический, ворвался в поисках твоего "маркера", бражная колонна уже успела рвануть, а спиртовая – еще нет. Она, стервь, вашего покорного слугу дожидалась. Как эти пятиметровые паскуды называются, мне потом добрые люди растолковали. Когда откачали.

– Так она как раз взорвалась, когда ты... – Лев не выдержал, рассмеялся.

– Тебе смешно, – засопел Крячко, – а меня взрывная волна приподняла этак нежно-нежно и понесла... На стенку. Ощущения... Незабываемые! Будто по затылку врезали огромной тяжеленной дубиной, гуманно завернутой в толстый войлок. Еще и вата под войлоком. Летишь прямо к чертовой бабушке в преисподнюю, причем понимаешь, что вот долетишь сейчас, тут-то как раз начнется самое интересное. Я не долетел, вырубился немного раньше. До сих пор жалею.

Тут он не выдержал, рассмеялся сам. Весело, с облегчением. Видно было, какую гигантскую психологическую нагрузку испытывал Станислав, когда не знал, что сейчас с другом. Каково ему там, в осином гнезде, в гостях у бандитов?

И до чего же он счастлив, этот давящий груз сбросив наконец.

Что до остального, то рассказывать Станиславу было особенно нечего. Все произошло в точности по сценарию, предугаданному Гуровым. Сожгли, покурочили, набили всем морды, но никого серьезно не искалечили. Пламенные речи о говенности Андриевского – Мачо? А как же. Были такие. О крутости и могущества Гуреева-Гроба? Всенепременно!

– Пришлось проявить максимум убедительности, чтобы с туземного населения необходимые тебе письменные показания получить, – рассказывал Станислав. – Очень уж их братва запугала. Но убедил, как видишь. Мало того, там один пацанчик из персонала шибко наблюдательным оказался. С хорошей памятью к тому же. В его показаниях есть номера всех трех машин, на которых гуреевская зондеркоманда в Усть-Гусельскую прикатила.

– Ну да! – обрадовался Лев. – Лучшего и желать не приходится. А маркер?

Отыскался маркер, снова Гуров в десятку угодил! "Случайно" оброненный почти на самом пепелище блокнотик. С фамилией хозяина. Что там фамилия! С номером паспорта, домашним адресом, группой крови... Аккуратный, видать, хозяин. Как же обронил, а?

– Наверняка при проверке выяснится, что блокнотик принадлежал кому-то из доверенных людей Гуреева. Тот, вполне возможно, в набеге сам не участвовал. Наш засланный казачок спокойно мог блокнотик спереть хоть месяц, хоть неделю назад. Подумаешь, ценность! – размышлял вслух Лев. – Блокнотик полеживал себе у казачка, ждал своего часа. Зато, подброшенный в нужное место и в нужное время, он укажет туда, куда надо "кукловоду". На команду Коли Гроба. Суммируем: отлично, Стас! Ты справился со своей задачей просто идеально. Теперь моя очередь отчитываться.

Рассказ Гурова был суховат. Цветистые подробности вроде спущенных штанов Лев опустил. Суть же сводилась к тому, что ему удалось начисто вышибить Николая из равновесия и вызвать у того дикую ненависть к Осадчему.

– Его больше всего взбесило, – делился впечатлениями Гуров, – то, что я появился буквально следом за Осадчим. И сразу же заявил, что знаю о только что успешно завершенной акции в Усть-Гусельской.

Гроб, не имевший понятия об утреннем звонке, даже предположить такое коварство бывший не в состоянии, сделал единственный вывод: поганый ментяра Осадчий двурушничает, заманивает его, Колю, в волчью яму. Но этому-то хлыщу что надо?

Лев успокоил собеседника, популярно объяснив, что он, полковник ГУ МВД РФ, таких, как Коля, конечно, всегда давил. Но всех не передавишь, а задача у него сейчас другая. Ему покрупнее дичь нужна. Выполнять чужую работу, возиться в болоте светлораднецких криминальных разборок он не собирается. Так что живи пока, Коля Гроб. Шкура твоя московским сыскарям не нужна. Нужна информация. Но если информации не будет, тогда... Тогда может шкура пострадать. Какой информации? Да вот о том, кто покрупнее.

Тут Николай впал в амбицию. Это кто такой, покрупнее?! Тогда Гуров чуть приоткрыл ему истину, показал, как им, да его конкурентом тоже, манипулировали втемную. Как стравливали. Как использовали для наведения сыщиков на ложный след.

Гроб дураком не был. Дошло до него быстро. Но эмоционален мафиози светлораднецкий оказался сверх всякой меры. Поняв, что к чему, он впал уже в бешенство. Которое плохой советчик, ибо туманит мозги.

После ряда тонких косвенных вопросов, изумительной психологической игры Лев уверился: "режиссера", он же "кукловод", он же "верблюд", Гуреев не знает. Хотя догадывается о его существовании.

Так что, все напрасно? Ну нет! Отнюдь не напрасно.

– У него к концу разговора при одном упоминании Осадчего только что слюна из пасти не шла, – продолжал Гуров. – И наговорил он мне про Олега Ивановича столько и такого, причем по давешним делам тоже, что получается – рыдает по господину подполковнику скамья подсудимых. Прямо горючими слезами заливается.

– Именно что наговорил, – досадливо заметил Крячко. – Он же тебе ни одной бумажки не подписал? Нет? Так это – сотрясение воздуха. Мало ли чего человек в запале не наклевещет на ближнего своего! Так примерно станет защищаться драгоценный Олег Иванович.

– Бумажки! – Гуров усмехнулся. – Ты бы еще сказал, мол, как это ты, Лев Иванович, с Гроба протокольчик допроса, по всем правилам оформленный, не поимел! Я изначально не рассчитывал на бумажки. А прижать Осадчего я смогу. Мало того, я это сделаю. В самое ближайшее время. Как? Вот слушай как.

Выслушав друга, Крячко второй раз за этот день оценил планы Гурова одним коротким словом:

– Рехнулся!

– Не скажи. Хотя к чему зря спорить? Как там во дни нашей комсомольской юности говорили? Практика – основа познания и критерий истины. Вот на практике мой план мы проверим. Прямо сейчас.

Гуров подошел к телефону, набрал номер оперативного дежурного ГУВД.

– Говорит полковник Гуров. Я звоню из ведомственной гостиницы ГУВД, проверьте номер по определителю, чтобы не сомневаться. Можете перезвонить на вахту, там сидит дежурный сержант из ваших. Не нужно, вы мне и так верите? Чудесно. Тогда срочно дайте мне номер домашнего телефона и адрес подполковника Олега Ивановича Осадчего. А вот зачем он мне понадобился, это не ваше дело. В ресторан я его пригласить хочу. Вот-вот, это замечательно, что вы про меня слышали. Имеете шанс увидеть. Очень рассерженного. Так, диктуйте, я записываю...

Положив трубку, Лев сразу же снова поднял ее, набрал номер. Дождался, когда ответили, несколько секунд молча слушал. Затем снова опустил трубку на рычажки, повернулся к вошедшему в комнату Крячко:

– Он дома. По коням, вперед! Улица Академика Павлова, семнадцать. Найдешь улицу?

– Где б ему быть в начале одиннадцатого, – ворчал Крячко, поворачивая ключ зажигания "Галлопера". – Это какого академика? Который собачек мучил? Найдем, живодера этакого!

– Сам понимаешь, – Гуров говорил слегка извиняющимся тоном, – разговор у нас должен быть без свидетелей. Больше шансов на успех. Подождешь меня в машине. Он живет вдвоем с женой, дети разъехались. Это я еще раньше выяснил. Я поднимусь, скажу, что поговорить надо конфиденциально. Не захочет дома, спустимся вместе. Поедем к нам. Дай сигарету, что ли. Нервничаю. Все-таки он из наших. Хуже нет, когда так!

– А Осадчий, случаем, не возжелает угостить тебя чем-нибудь тяжелым по головушке шибко умной? – поинтересовался Станислав, протягивая Гурову мятую пачку сигарет.

– Нет. Не тот тип, не та обстановка. Лупить меня по организму ему смысла нет. Во-первых, ты внизу. Я ему об этом не премину сообщить. Во-вторых, если он просто вежливо упрется, то здесь и сегодня я с ним ничего не сделаю. Потом – да! Сделаю, да еще как. На этом я попытаюсь сыграть. Я должен его психологически сломать. Если не получится, то он ничего не скажет.

– Лев, мы почти на месте. Вон, за светофором, поворот на живодерскую улицу. Скажи, чего ты хочешь от Осадчего добиться?

– Сейчас – только одного. Кто такой кукловод? Он должен, он не может этого не знать! Иначе вся моя хваленая сыскная интуиция плевка не стоит.

– Нужный тебе дом где-то здесь, – сказал Крячко, выруливая на стоянку. – А механику нефтяной аферы ты что, сам понял уже?

– Нет. Пока с "кукловодом" знакомства не сведу, вряд ли пойму. Но Осадчий здесь не поможет. Не думаю, что он посвящен.

Гуров захлопнул дверцу "Галлопера", бегло глянул на номер дома, к которому примыкала стоянка, повернул направо и быстро зашагал к расцвеченной огнями вечерних окошек башне-пятнадцатиэтажке.

Сзади еще раз хлопнула дверца "Форда". Голос Крячко догнал Льва:

– Удачи, сыщик!

## Глава 14

Гурова долго рассматривали в "глазок". Так долго, что он было решил, что Осадчий просто не откроет дверь. Почему бы нет? Имеет право... В глупом же положении тогда окажутся они со Стасом.

Наконец щелкнул замок. В проеме двери стоял Олег Иванович Осадчий.

– Что, очень рады меня увидеть? – холодно поинтересовался Гуров. – То-то лицо, словно вас только что дубиной по башке шарахнули. На радостях, не иначе. Мне вашу физиономию созерцать тоже не мечта всей жизни. Куда денешься – служба! Вы уж, Олег Иванович, позвольте мне пройти. Или про неприкосновенность жилища разглагольствовать начнете, как шибко любят ваши теперешние дружки-приятели?

Лев нарочно, сознательно сразу брал быка за рога. Обострял ситуацию. Атаковать, только атаковать, не сбавляя давления, взвинчивая темп.

Осадчий молча, не здороваясь, посторонился, пропуская Гурова в квартиру. Так же молча он смотрел, как Лев снимает куртку, кладет шляпу на полочку над вешалкой.

– Наш разговор может затянуться. – Гуров поправил чуть растрепавшиеся волосы. – Может быть очень коротким. Это от вас зависит. Но в любом случае он должен проходить с глазу на глаз.

– Проходите в маленькую комнату за мной, – первые сказанные Осадчим слова прозвучали в тесном пространстве коридорчика как-то глухо. – Затянуться, говорите? Не думаю. Не о чем нам разговаривать.

Он ошибался. Темы для разговора нашлись. Самые жгучие и животрепещущие. Правда, говорил в основном Гуров. Олег Иванович слушал, полуприкрыв веки и тихонько раскачиваясь в кресле. Изредка вставляя реплики.

– Вы очень многое успели, – голос Осадчего чуть дрогнул. – Если бы речь шла не обо мне, то первое, чем я поинтересовался бы, – как вам это удалось? Мы говорим, как вы изволили пожелать, с глазу на глаз. Поэтому не постесняюсь сказать: вы настоящий дьявол, Гуров. Встреча с вами – величайшее несчастье моей жизни. Теперь я вас спрашиваю: вы понимаете, что все, о чем вы мне сейчас так азартно говорили, проходит по ведомству беллетристики? Художественной литературы? Доказательств сказанного у вас нет.

– Вы правы, – легко согласился Лев. – Пока нет. Но время работает на меня. Будут доказательства.

– Тогда и приходите.

– Тогда с вами разговаривал бы не я и не здесь. Кроме того, вы упускаете из виду то, что я наделен особыми полномочиями. Непосредственно от министра. Его, кстати, приказом.

– Ага. Арестуете меня прямо сейчас, – на лице Осадчего мелькнуло что-то похожее на горькую улыбку. Только мелькнуло.

– Самое бы лучшее, – согласно кивнул Гуров. – Увы, пока не получится.

– А что получится?

– Обложить вас, как бешеного волка, вот что. Завтра же после моего звонка в Москву будет созвана экстренная коллегия министерства. Она назначит служебное расследование. Правила которого, как вам известно, значительно отличаются от прописанных в УПК. У вас нет шансов. Неделя, много – две. Завтра же я отстраню вас от работы. В здание ГУВД вы больше не войдете, есть у меня такие права, я не блефую. Продолжать или хватит?

– Продолжайте, раз начали.

– Ваш шеф, генерал Беззубов, опять же завтра утром услышит все то, что сейчас слышали вы. Прогноз сами сделаете? Учитывая, что жену он любил? Учитывая вашу роль в кровавой каше вокруг АОЗТ "Светлорадсертинг". Вам все еще мало?

– Продолжайте. Я слушаю, – с каждым словом Гурова лицо его собеседника все больше бледнело.

– Я ведь пока не встречался с Мачо—Андриевским. Но встречусь. Если он напоет хоть половину от того, что Коля Гроб, вас не спасет ничто. Поверьте моему, да хоть бы и своему опыту, напоет ведь! Кстати, ваш карманный, ручной криминал – эти марионетки, которые, однако, льют настоящую кровь, – вам не подмога. Вас будут считать двурушником и с той, и с другой стороны. А тот, кто реально поставил эту пьесу, он вас списал. Что неопровержимо доказывает история с телефонным звонком. Но об этом человеке – позже. – Гуров с минуту помолчал. На лбу Олега Ивановича выступила мелкая испарина. – Что вам остается, Осадчий? Бороться со мной вы не в силах. Все козыри в моих руках. В бега удариться? Смешно. В вашем возрасте, в вашем ранге не бегают! Несолидно как-то. И далеко ли убежите? Учитывая, как к вам, моими, не скрою, стараниями, станет относиться местный криминал, недалеко. Теперь достаточно с вас?!

– Да.

– Вы сломались около десяти лет назад. На чем, Олег Иванович? Неужели деньги? – Лев изумленно покачал головой.

Он не ожидал ответа, вопрос был чисто риторический. Гуров просто хотел изменить характер разговора, сбить темп. Очевидный, вообще-то, тактический прием. Пусть оппонент задумается. Пусть заглянет поглубже в себя.

Но Осадчий заговорил:

– Не деньги, Гуров. А осознание того, что дураки, карьеристы, люди, у которых в голове мозгов меньше, чем у меня в заднице, мной распоряжаются. И меня же, работягу, пахаря – поверьте, я был очень сильным оперативником! – презирают. Ноги об меня и мне подобных вытереть готовы. Я, понимаете, я должен был возглавить областное управление, а не этот дремучий дебил Беззубов. Но у него же однокашник – замминистра! Они же в молодости в преферанс вместе сражались.

"Я тебе верю, – подумал Гуров. – Ты наверняка был отличной охотничьей собакой. Чуткой, хваткой, клыкастой. Как же тебя в шакалью стаю-то занесло?"

– Знаете, что стало последней каплей? – Осадчий прищурился, вспоминая. Видно было, что воспоминания эти до сих пор ранят его. – Это случилось десять лет назад, вы точно все вычислили. Эпизод, мелочь, мимо которых обычно проходишь. Моя жена заведовала тогда детским садом. Самым обычным, муниципальным. Для простых смертных. Привели к ним новенького мальчика в младшую группу. Бабушка привела. Все документы у ребенка в полном порядке: направление от РОНО, медкарта. Как положено – осмотрен районным педиатром. Отчего же не принять? Но вот буквально на второй-третий день воспитательница замечает, что малыш постоянно чешется. Посмотрела – сыпь по всему тельцу. Она к детсадовской медсестре. Та смотрит – батюшки! – явная, несомненная чесотка. Обе к заведующей, к моей жене то есть. Чесоточного малыша тут же отправляют домой в сопровождении медсестры. Которая, сдав ребенка на руки бабушке и объяснив ей ситуацию, естественно, ставит в известность об этом прискорбном факте районную детскую поликлинику. А затем – санэпидстанцию. Группу немедленно сажают на жесткий карантин, садик заливают хлоркой. Ни один ребенок больше не заболел! Молодцы, вовремя заметили, приняли меры – скажет любой разумный человек. И ошибется! Поскольку на садик обрушивается гнев начальства. Как могли принять чесоточного?! А в подтексте-то читается: зачем вынесли сор из избы? Зачем поссорили нас с районным педиатром? Почему не спустили на тормозах, почему в санэпидстанцию обратились?! Ах, он бы полсадика перезаразил? Да хоть бы весь! Ах, у него все документы медицинские в полном порядке были? А нам чихать на ваши оправдания! Жену, воспитательницу и медсестру штрафуют на месячный оклад. Поймите, не в этих грошах суть, нам на жизнь хватало. Но человек честно сделал свое дело, а ему харкнули в душу. Это как вам? Тогда, после этой истории, у Валюши сердце в первый раз по-серьезному прихватило. А из садика она ушла. Хоть работу свою очень любила. И ее любили дети, вот так. Скажете, частный случай? Ничего он не частный! Кроме того, в этой капельке помоев отражается весь наш помойный океан. В котором, рано или поздно, потонем все мы. Тогда я окончательно пришел к выводу: в этой стране честно работать – себе дороже. Как вам история, а?

Гуров молчал долго. Затем поглядел на совсем сникшего, нервно, словно задыхаясь, теребящего воротник рубашки Осадчего.

– Грустная история. Как ни печально – очень обычная. Я сам таких историй не один десяток могу припомнить, – взгляд Льва стал жестким. – Но есть разница между заведующей детским садиком и ментом вашего калибра, не находите? На вас кровь, Олег Иванович! Хотя бы той молоденькой девчушки-горничной, которая вчера получила пулю при штурме особняка. Да и раньше... Сами-то вы не убивали. Но что это меняет? Нет, ни как человек, ни как профессионал я вас оправдать не могу. И никаких смягчающих обстоятельств в расчет принимать не собираюсь.

Гуров вновь помолчал некоторое время. Осадчий опустил глаза. Не хотел он встречаться взглядами с Гуровым.

– Знаете, Олег Иванович, – продолжал Лев, – ведь Бортников рассуждал сходным образом. Зачем работать честно, когда прямо под носом творится полнейший беспредел? Набитая дура Алина жирует себе у всех на глазах. Жулик Шуршаревич, "пасынок Меркурия", – как сыр в масле катается! А у меня, значит, принципы?! Ну уж фигу вам всем с маслом. Есть Родина, а есть бутербродина. С черной икоркой. И выбор тут однозначен. Так он думал. А закончил – убийством.

– Страшный вы человек, полковник Гуров, – севшим, дребезжащим голосом сказал Осадчий. – Безжалостный. Жестокий. Это ведь вы не о Бортникове, обо мне говорите.

– Жестокий? Будет вам. Просто совесть – не пирог с капустой. На части не делится. Либо она есть, либо ее нету! Кстати, где сейчас Алина, Бортников, Шуршаревич? Напомнить? А вдруг попы не врут? Что, не допускаете такого? Ах, допускаете. Я, представьте, тоже. Да-а, не завидую я этой троице в таком случае!

– Чего вы добиваетесь, Гуров? – совсем уж бесцветно, еле слышно произнес Осадчий. Губы его побелели, а на щеках, напротив, выступил лихорадочный румянец. – Устроить мне показательную порку? Я вчерне прикинул ваши возможности. Вы не блефуете. Вы можете это сделать. Как бы не больше. Вы еще многого не знаете, слишком многого. Но ведь узнаете, разнюхаете, раскопаете. Это хуже смерти. Это позор. Валюша не переживет, у нее больное сердце. Дети... Думать страшно. Так чего вы хотите? Зачем вы пришли ко мне, зачем рвете мне душу в кровавые клочья? Делайте свое дело, правильный вы человек. Я слабее вас. Я не смогу отбиться. А пожалуй, и не хочу уже.

У него стало лицо человека, который долго и яростно боролся за свою жизнь, но вдруг спросил себя – а стоит ли она того? И не нашел ответа. Выражение осознанной тоскливой обреченности.

– Вы курите? – прервал Гуров молчание, становившееся невыносимым. – Дайте сигарету.

– Валюша возражает, когда в ком... – Осадчий запнулся. – А! Какая теперь Валюша с возражениями. Возьмите. Я тоже закурю.

Молчание, цветом и тяжестью напоминающее свинец, снова сгустилось около двух этих людей.

– Слушайте меня внимательно, – начал Гуров. – Я не хочу устраивать, как вы сказали, показательную порку. Оставить все как есть я тоже не могу. Вы виновны. Вы понесете наказание. Но на наших мундирах, усилиями подобных вам, без того слишком много грязи. Поэтому вы сейчас ответите мне только на один вопрос: кто? Кто реально стоит за всем, что стряслось с АОЗТ "Светлорадсертинг", кто манипулировал вашими подопечными. Кто режиссер спектакля? Вы понимаете, о чем я? Вижу, что да. Взамен я возьму на себя страшную ответственность. И тяжкий груз на свою совесть. Я на какое-то время, совсем недолгое, забуду о вас и ваших художествах. Если хоть капля порядочности у вас осталась, а я верю, что это так, то вы знаете, как вам следует... поступить. Я клянусь честью, ваше имя останется чистым. Я выразил свою мысль достаточно ясно?

– Более чем. Посмотрите мне в глаза, Гуров. Я должен быть уверен, что свое слово вы сдержите.

Долгую, как час, минуту они смотрели в глаза друг другу.

– Вот, значит, как все закончится, – прошептал Осадчий, резко отвернувшись от Гурова и опустив голову. – Я согласен. Долго вам ждать не придется. Теперь слушайте ответ на свой вопрос.

Уже захлопывая дверь за уходящим Гуровым, Осадчий вдруг придержал его за плечо и тихо, едва слышно сказал:

– Это будет несчастный случай, поняли? Ради моих детей – постарайтесь, чтобы никто по вашей вине не усомнился в этом.

Крячко, вышедший из машины поразмяться, буквально бегом бросился к приближавшемуся Гурову.

– Ты что бледный такой?! Сорвалось, да?! Уперся Осадчий?

– Выгорело, Станислав. Завтра утром будем брать "верблюда", хочу подтверждения от Лисицина дождаться. Бледный? Просто... Просто я только что приговорил человека к смерти. Тяжеловато, знаешь ли.

* * *

Финал этой истории для сыщиков наступил ровно через неделю после ее начала – в понедельник утром.

Получив от Лисицина долгожданный мейл – не подвел Димочка! – Гуров буквально впился в строчки на мониторе.

– Станислав, все точно! Вот он, режиссер! Бог мой, какой Лисицин молодчина, слов нет. Смотри – этот человек пересекается аж по двум линиям, да как! Он был однокурсником Беззубовой. Не удивлюсь, если именно его усилиями Алина стала заведующей экспертной лабораторией. Видишь, он был замом НИИХ по науке. Но уже шесть лет как на пенсии. Значит, комбинацию он задумал еще тогда. Теперь гляди-ка, он дальний родственник Джанджубаева по материнской линии. В наших терминах – что-то вроде дяди. Старший, очень уважаемый человек. Непререкаемый авторитет. Ах, как все сходится!

– Да, – огорошенно отозвался Крячко. – Как ты и предполагал, мы его вычислили.

– И наши вычисления точно совпали с тем, что сказал мне вчера Осадчий!

– Так, выходит, – удивился Крячко, – обошлись бы без него?

– Нет, не выходит. Осадчий раскрыл мне те моменты деятельности этого человека, на которых его можно раскручивать. Но ты прав, это не наше дело. Пусть работает следствие.

– Наше дело, – мрачно заметил Крячко, – еще не закончено. Вот когда он в наручниках будет...

– Этим сейчас как раз займемся. Никуда он не денется. Он уверен, что переиграл нас, меньше всего он сейчас ожидает ареста.

– Это если Осадчий не позвонил ему ночью и не передал содержание вашей познавательной беседы.

– Ни-ког-да! Или я совершенно не разбираюсь в людях. Тогда мне только к Маше в театр уходить, рабочим сцены. Пошли за мной.

Поднявшись этажом выше, Гуров постучал в кабинет подполковника Виктора Павловича Калюжного.

– Здравствуйте, подполковник. Нам нужна ваша помощь как представителя местных правоохранительных органов. Необходимо провести задержание. А потом уже переоформить как арест подозреваемого. Займитесь процессуальными вопросами, хорошо?

– Помощь в самом задержании вам потребуется? – невозмутимо поинтересовался Калюжный.

– Спасибо, справимся сами. Мы привезем его сюда, а когда сдадим его вам и вашему начальству, я свяжусь с Москвой. Думаю, арестованный полетит в столицу вместе с нами. Но все эти вопросы пусть решают те, у кого на погонах звезды крупнее наших.

– Сами, – понимающе усмехнулся Калюжный и впервые вызвал у Льва что-то вроде симпатии. – Хотите напоследок пообщаться со своим противником лично, без свидетелей? Что ж, удачи вам. Я выполню вашу просьбу, у вас не будет проблем с прокуратурой. И в ИВС я тоже позвоню. Привозите. Уютная камера уже будет готова.

Калюжный некоторое время молчал, затем поднял голову, пристально посмотрел на Гурова, перевел взгляд на Станислава:

– Я хочу извиниться перед вами, господа полковники. За то, что не верил в ваши возможности. И выразить искреннее восхищение профессионала вашей работой. Я о деле Беззубовой, ведь с него все начиналось. Ваши предположения, Лев Иванович, блестяще подтвердились. Вину Бортникова можно считать доказанной. Экспертиза показала, что у него под ногтями остались микроосколки пирекса. С тем же аномальным содержанием никеля, что и в осколках ампулы, извлеченной вами из кабинета убитой. То же самое – в волосах Бортникова. Учитывая данные, полученные после эксгумации ее трупа, на которой тоже вы настояли. Да плюс косвенные, да плюс показания свидетелей... Любой суд вынес бы ему обвинительное заключение. Правда, мне так и неясен мотив!

– Виктор Павлович! – Гуров широко, открыто улыбнулся своему коллеге, правильному менту Калюжному, который сумел-таки встать выше уязвленного самолюбия. – Я вам обещаю, как только мы с другом закончим то, что начали... Я вам объясню все насчет мотива. И не только это.

Оставив верный "Галлопер" в тихом, уютном дворике, Гуров и Крячко поднялись на третий этаж. Лев позвонил в громадную, отделанную под палисандр дверь с блестящей медной табличкой "Рустам Азаматович Рахсалманов".

Симпатичная девушка, открывшая дверь, с дружелюбным любопытством поглядела на друзей.

– Дедушка Рустам? Он в магазин напротив за молоком пошел, – акцент в ее речи почти не ощущался. – Вы проходите, он вернется с минуты на минуту.

Гуров сделал едва заметный отрицательный жест. Он не хотел брать Рахсалманова на глазах внучки.

– Нет, спасибо, – начал было Крячко.

Но девушка перебила его, радостно закричав:

– Да вот же он, вот!! По лестнице поднимается. Дедушка Рустам, тут к тебе люди пришли!

Внешне он был, как ни странно, чем-то похож на Льва Гурова. Такой же высокий, стройный, с великолепной осанкой. Кто сказал, что все кавказцы темноглазые брюнеты? Волосы Рахсалманова, изрядно поредевшие на лбу и висках, тронутые густой сединой, были светло-орехового цвета. Глаза темно-серые. Умные глаза.

Он понял все с первого взгляда. Улыбнулся. Поднялся к открытой двери своей квартиры.

– Возьми молоко, Аминат. Мы с моими гостями выйдем на свежий воздух. Скажи маме, что я задержусь. У меня возникли некоторые неотложные дела. Я позвоню ей позже.

– Хорошо, дедушка!

Они спустились вниз и втроем не торопясь подошли к "Форду". Молчание нарушил Гуров:

– Вы все правильно поняли, Рустам Азаматович. Вам назвать причину вашего задержания?

– Не стоит, – а вот в его речи акцента не было совершенно. – Кстати, арест лучше называть арестом. К чему нам эвфемизмы? Лев Иванович Гуров – это вы? Примите мои поздравления. Я вас недооценил. Знаете, в чем была моя главная ошибка? В том, что я связался с Алиной. Вы, наверное, думаете, что, поставив ее на лабораторию, я брал на дальний прицел Алининого мужа, этого тупорылого бурбона? Не скрою, и это тоже.

Он помолчал, словно бы погрузившись в какие-то дорогие ему воспоминания.

– Но главное не в этом. Я ведь любил ее когда-то. Да-да, в такое трудно поверить, однако это правда. Мы были такие молодые! Если бы видели Алечку в те годы! Я хотел, чтобы ей было хорошо. Сейчас, сегодня, в этом сумасшедшем мире. Алечка всегда любила деньги куда больше, чем надо. И власть, хоть таким, как она, власть противопоказана. Но я решил, что раз ей нужны эти погремушки, то они у нее будут. Ради моих воспоминаний о той девушке, которой она когда-то была. Я ошибся. Я погубил ее. Если бы она оказалась хоть чуточку поумнее, если бы она пришла ко мне со своей проблемой! Она бы осталась жива. И вы, Лев Иванович, никогда бы не появились в этом городе. Я бы нашел способ мягко, без крови обуздать Бортникова. Увы! – Он грустно улыбнулся, хотя в глазах, как показалось Гурову, стояли слезы, и тихо, с непередаваемой грустью сказал по-чеченски: – Ма йокх авдал ера из...

## Эпилог

– И что это по-нашему значит, ты хоть поинтересовался? – Генерал Орлов с любопытством посмотрел на Гурова.

– Конечно. В примерном переводе: "Какая же она была дура". Не знаю, кого он имел в виду – то ли покойную заведующую экспертной лабораторией, то ли ту молоденькую девушку, которой она когда-то была.

Орлов по своей давней привычке подошел к окну кабинета, затем вернулся к столу, снова подошел к окну.

За окном была январская Москва. Морозы, щадившие столицу этой зимой, добрались-таки до нее. Столбик термометра вторые сутки опускался ниже двадцати пяти градусов. Крячко шутил, что такая погода установилась в честь их с Гуровым приезда, по контрасту с гниловатой светлораднецкой моросью и туманами.

Заканчивался вторник. Минутная стрелка больших часов, висевших над дверью орловского кабинета, уверенно приближалась к восьми. Разбор полетов шел к завершению, они отчитывались уже больше полутора часов. Петр Николаевич Орлов умел быть въедливым, а это дело очень заинтересовало его. Своей нестандартностью.

"Домой хочу, к Маше, я по ней соскучился, – думал Гуров, подходя к Орлову. – Все вроде сказано уже, чего Петр тянет? Нате вам – только прилетели и, как примерные подчиненные, сами на ковер к начальству, домой не заходя. А он, понимаешь ли, думает, что так и надо! Не иначе, успел за эту неделю по нашим рожам соскучиться. Чего это он за окошком такого интересного увидел, все оторваться не может?"

В чуть приоткрытую форточку влетело несколько крупных снежинок. Морозный воздух был прозрачен и чист настолько, что крупные звезды в черно-синем небе казались почти лишенными лучей, луна же, напротив, сияла вовсю огромным радужным ореолом. Даже обычное для ночной Москвы зарево уличных огней и рекламы не могло до конца забить лунный свет.

– А что это пепельница у вас со стола исчезла, господин генерал? – раздался ехидный голос Крячко, который один не выказывал никакого желания любоваться астрономическими красотами. – И закурить за полтора часа уставшим подчиненным ни разу не предложили, к чему бы это?

– Курить – здоровью вредить, – усмехнулся Орлов, возвращаясь к своему столу.

А затем серьезно добавил:

– Больше в кабинете – ни-ни! Ни одной сигареты! А то Капитан Флинт может заболеть, никотин, понимаете ли! А канарейка – птица нежная.

– Капитан Флинт, значит? – рассмеялся Станислав. – Лихо ты пичугу нарек! Лев, у меня в голове не укладывается, как это Петр успел за неделю так с этим символом мещанства спеться. Ты хоть уверен, что пичуга твоя мужского пола? Кстати, как называется канарейка-мужик – канарей, что ли?

Из угла кабинета донеслось громкое мелодичное посвистывание. Там, подальше от форточки, на специальном столике стояла клетка с Капитаном Флинтом. Пичуга словно поняла, что речь зашла о ней, и на своем языке подтвердила: да, у меня с хозяином полное взаимопонимание и симпатия. Мы вот именно что спелись.

– Кенар он называется, деревня необразованная! – усмехнулся Орлов. – А что мужик, так мне это наши эксперты гарантируют.

Он посмотрел на так и оставшегося стоять у окна Гурова и резко сменил тему:

– Вы, друзья мои, конечно, молодцы. С убийством Беззубовой, благодаря подсказке Липкина, разобрались безупречно, а что убийца мертв, то нашей вины здесь нет, на все воля божья. Попутно вы изловили очень крупную рыбу. Никто не ожидал ничего подобного. Рахсалманов сейчас уже в Лефортове, ты прав оказался, Лев, эти нефтяные заморочки выходят на федеральный уровень. Так что мы свое дело сделали, пусть теперь голова болит, – он потыкал указательным пальцем вверх, – у других. Кстати, вы сами знаете, что ему пока только и можно инкриминировать?

– Знаем, – Гуров подошел к столу, уселся напротив генерала. – Немногое. Организацию покушения на Бортникова, что он, кстати, не отрицает. Незаконное хранение наркотиков – у него нашли две ампулы того самого зелья, которое по его команде передали несчастному Джанджубаеву. Видимо, он попросту забыл их выбросить. Но, Петр! Это только пока. Материалы, которые я представил в Москву, которые еще вчера по мейлу в Генпрокуратуру скинул и в Главное управление по борьбе с экономическими преступлениями Службы криминальной милиции МВД России продублировал, они такие убойные, что мало не покажется! Вопрос в другом: с ними надо долго и вдумчиво работать, проверять их, разматывать весь клубок. Захотят ли? Тут может оказаться затронута большая политика.

– Вот и мне так кажется, – задумчиво ответил генерал. – Но не наше это теперь дело. Большая политика во всем мире и во все времена остается синонимом кучи дерьма. Так не будем в нее нырять по собственной инициативе, тем более что ведь утонуть можно. Но мне, любопытному такому, ты объясни – в чем там суть с этой грешной нефтяной рокировкой. Ты сам понял?

– Я сыщик, а не экономист, Петр, – задумчиво ответил Гуров. – Парни из ГУ ОБЭП растолкуют лучше, но то, что я понял вчера, поговорив там, в Светлораднецке, с их экономистами, – пожалуйста.

Лев немного помолчал, собираясь с мыслями и остро пожалев, что из-за нового генеральского любимца, Капитана Флинта, стрелять у Крячко сигаретку не имеет смысла.

– ОПЭК и вообще арабские страны ведут жесткую дискриминационную политику в отношении азербайджанской нефти. Их не пускают на мировой рынок, им постоянно срезают и без того мизерные квоты. Их душат реторсионными пошлинами. Вы, друзья мои, плохо представляете, что это такое? – Гуров улыбнулся, поглядев на вытянувшиеся при его последних словах лица Орлова и Крячко. – Я тоже не очень. Но что-то совсем плохое. Удавка такая экономическая. Словом, нефть есть, а вот продать ее проблематично. Россия пришла на помощь, тут не без политических интересов. Но факт в том, что азербайджанская нефть продается нам с применением самых льготных таможенных тарифов и, что самое важное, не квотируется! Теперь посмотрим на нефть чеченскую. Ни для кого не секрет, что в условиях вялотекущей войны и полного правового беспредела там половина, если не девяносто процентов, добычи раскрадывается. А перерабатывать краденое негде! Только в России. Благо та же самая Светлораднецкая область в двух шагах. Но! На самом верху тоже сидят не идиоты, никто не хочет нашими руками финансировать чеченских боевиков, через которых как раз идет краденая нефть. Ни одно нефтеперерабатывающее производство никогда не возьмет и тонны чеченской нефти, пока не будет уверено в ее стопроцентно законном происхождении. Иначе они попадут под жуткие санкции, вплоть до уголовного преследования! Тут в чью-то умную голову, думаю, что в голову самого Рустама Азаматовича, приходит идея рокировки. Поскольку нефть перерабатывается на бензин, то можете называть это термином, изобретенным звездой светлораднецкой журналистики Ириной Пащенко: бензиновая интервенция. Выигрыш двойной – краденая нефть продается на переработку, причем, поскольку она проходит как азербайджанская, по самым льготным тарифам. Это не просто большие, это – громадные деньги. Которые уходят из России в Чечню, а уж как они там используются... Думайте сами.

Гуров снова помолчал, дожидаясь вопросов своих слушателей. Не дождавшись, продолжил:

– Именно поэтому за спиной Рахсалманова стояли могучие силы. Он – страшный человек, этот Рустам Азаматович. Да, доктор химических наук на пенсии. Только-то. Но он по-настоящему контролировал всю оргпреступность губернии, для шавок типа Коли Гроба или Андриевского его слово было законом, хоть они никогда в глаза его не видели, даже не догадывались, кто он такой в миру! Теперь этим пародиям на мафиози настанет конец. За них примется Калюжный и раздолбает, как бог черепаху. Но вот ведь что интересно: если бы не взыгравшие аппетиты Бортникова, если бы не самоуверенность Беззубовой, приведшая к ее смерти, то так бы это и продолжалось бог знает сколько!

– Ты вот одного из замов генерала Беззубова упомянул, Калюжного, – перебил Гурова генерал, – а что там со вторым случилось, как его, Осадчим? Я еще до вашего прилета, утром в министерстве услышал краем уха, что он в аварию попал, разбился насмерть вчера вечером на своей машине. Лев, ты не допускаешь, что это – подстроенная авария? Месть бандитов, последний хвостик этого проклятого дела? С вами посчитаться не получилось, так они его, а?!

Гуров и Крячко коротко, незаметно для генерала переглянулись.

– Не придумывай, Петр! Что за дешевый детектив! – твердо сказал Лев. – Все под богом ходим, а погода там у них была самая аварийная: туман с гололедом. Не справился с управлением, вот и все.

– Жаль, – с грустью сказал Орлов. – Жена, детей двое осталось. Взрослых, правда... Жаль!

Друзья вместе вышли из дверей родной "разбойной избы". Гуров, кстати, предупредил генерала о том, что завтра на работу явится не раньше полудня, а утром поедет к Семену Семеновичу. Спасибо ему сказать. Да и просто посидеть со старым экспертом, раскрыть ему все подробности этого дела, скрасить неторопливой беседой за заваренным по-особому чаем старческое одиночество Липкина.

– Лев! – Они уже попрощались, но Крячко вдруг повернул обратно. – Лев, передай Маше мой поклон и скажи, чтоб на выходные не планировала ничего. Давай опять на базу, а? Я вам на этот раз та-акой люля-кебаб организую, пальчики оближете.