Алистер Маклин

Золотое рандеву

Глава 1


Вторник. Полдень — 17.00.

Рубашка моя только по названию оставалась рубашкой. На самом деле она давно превратилась в липкую, бесформенную, пропитанную потом тряпку. Ноги жгла раскаленная сталь палубы. Распухающую голову все сильнее сжимал кожаный обруч белой фуражки, неуклонно приближавшийся к своей мрачной цели: содрать с меня скальп. Глаза слепил голубой блеск солнечных лучей, отраженных металлом, водой и выбеленными зданиями порта. Мучила нестерпимая жажда. Я чувствовал себя до предела несчастным.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был и капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, ибо, когда обстоятельства восставали против капитана Буллена, он неизменно перекладывал бремя их тягот на плечи своего старшего помощника. Его старшим помощником был я.

Склонившись над поручнями, я прислушивался к скрипу тросов и следил, как грузовая стрела с трудом поднимает с причала тяжеленные контейнеры, когда кто-то коснулся моей руки. Опять капитана принесло, подумал было я, но потом осознал, что, хотя у капитана Буллена и хватало причуд, употребление духов «Шанель» № 5 в их число не входило. Скорее, это мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат духов, изящное белое шелковое платье и та лукавая, чуть завлекающая улыбка, которая сводила с ума почти всех офицеров корабля, но меня лишь раздражала. У меня есть свои слабости, однако высокие, холодные, утонченные, язвительные светские молодые дамы к ним не относятся.

— Добрый день, мистер старший помощник, — приветливо пропела она. У нее был нежный, мелодичный голос, приобретавший едва уловимый оттенок превосходства или скорее снисходительности при беседе с особами низшего ранга вроде меня. — А мы удивлялись, куда вы пропали. Ведь аперитив вы обычно не пропускаете.

— Действительно. Виноват, мисс Бересфорд.

То, что она сказала, было лишь отчасти верно: она не могла знать, что к аперитиву с пассажирами я регулярно выхожу не по своей воле. Инструкции компании гласили, что развлечение пассажиров входит в обязанности офицеров точно так же, как и управление кораблем, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой ненавистью, развлечение это легло опять-таки на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, затем на ряд, выстроившийся на причале:

— Боюсь, что не смогу оторваться. Часа четыре еще, по меньшей мере.

Сегодня и пообедать-то толком не успел, а вы об аперитиве.

— Оставьте это «мисс Бересфорд», Сьюзен, — похоже было, что из моих слов она выслушала лишь самые первые. — Сколько раз мне надо вас просить?

“Пока в Нью-Йорк не придем", — чертыхнулся я про себя. Вслух же сказал с улыбкой:

— Не надо ставить меня в затруднительное положение. Инструкции требуют, чтобы мы обходились со всеми пассажирами учтиво, почтительно и предупредительно.

— Вы безнадежны, — рассмеялась она. Такая ничтожная песчинка, как я, не могла пробить сверкающую броню ее самодовольства. — И без обеда, бедняжка. Мне показалось, что вы какой-то угрюмый здесь стоите, — она перевела взгляд на матросов, вручную отводивших подвешенный контейнер на предназначенное ему место в трюме. — Ваши люди тоже что-то не проявляют энтузиазма. Угрюмая компания.

Я мельком взглянул на своих подчиненных. Компания, действительно, угрюмая.

— Не беспокойтесь, у них будет перерыв на обед. У ребят сплошные неприятности. Там, в трюме, температура за сорок. Существует неписаный закон: в тропиках днем команда в трюме не работает. И потом, они до сих пор не могут смириться с ущербом. Не забывайте, что не прошло и трое суток после свирепого обыска, устроенного таможней на Ямайке.

Таможня конфисковала у сорока с лишним членов экипажа двадцать пять тысяч сигарет и свыше двухсот бутылок крепких напитков, которые следовало перед заходом в воды Ямайки занести в таможенную подписку корабля. То, что в нее не внесли бутылки, вполне объяснимо: команде строго-настрого запрещено провозить алкоголь. Сигареты же не попали туда ввиду намерения команды по обыкновению с немалой выгодой «толкнуть» питье и курево на берегу. Беспошлинные «белые лошади», «черно-белые собаки» и «верблюды» ходко шли у ямайских друзей животных, всегда готовых щедро вознаградить матросов за умеренный риск, которому те себя подвергали. А тут вдруг впервые за пять лет на вест-индских линиях «Кампари» был обшарен от киля до клотика с безжалостной и неумолимой тщательностью. Это был черный день.

И нынешний не лучше. Утешения мисс Бересфорд, потрепавшей меня по плечу и произнесшей несколько дежурных слов, которые слабо сочетались с насмешливыми огоньками в ее глазах, до меня не доходили. Я уже заметил спускавшегося по трапу с верхней палубы капитана Буллена. Мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Подходя к мисс Бересфорд, он героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и ухитрился даже удержать эту гримасу две секунды — пока проходил мимо нее. Этот шедевр мимического искусства отнял у него столько сил, что ко мне он обратился еще более мрачным, чем был. Человеку, одетому с ног до головы в ослепительно белое, невероятно трудно создать своим приближением впечатление надвигающейся грозовой тучи. Но капитану Буллену это удавалось без особых усилий.

Он был плотным, на редкость крепко сбитым мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, с соломенными шевелюрой и бровями, плоским красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, не мутневшими при принятии любых доз виски. Буллен бросил взгляд на причал, на трюм, потом на меня — все с тем же беспричинным неодобрением.

— Как идут дела мистер? — угрюмо поинтересовался он. — Без помощи мисс Бересфорд уже не справляетесь?

Когда капитан пребывал в дурном расположении духа, то называл меня не иначе как «мистер». В среднем настроении было принято обращение «старший», а при хорошем настроении, которое, честно говоря, редко бывало у капитана, я неизменно именовался «Джонни-малыш». Я был бдителен и пропустил мимо ушей намек на мою некомпетентность. На следующий день он поворчит и сам признается, что был не прав. Всегда так бывало.

— Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу, — я кивнул в сторону грузчиков, тщетно пытавшихся зацепить стропами огромный контейнер, шесть на шесть футов в сечении и футов восемнадцать в длину. — Мне кажется, докеры Карраччо не очень-то привыкли справляться с такими грузами.

Некоторое время Буллен следил за грузчиками на причале.

— С такой сноровкой телегу толком не загрузишь, — подвел он, наконец, безрадостный итог. — К шести вы управитесь, мистер?

Песчаную отмель у входа в гавань мы могли пройти только на вершине прилива, в противном случае пришлось бы ожидать еще десять часов. — Думаю, да, сэр, — и чтобы отвлечь его от неприятностей, я перевел разговор на другую тему: — Что в этих контейнерах? Автомобили?

— Автомобили? Вы с ума сошли? — он скользнул взглядом по беспорядочному скоплению белых домишек города, по крутым темно-зеленым склонам обступавших его холмов. — Да в этой дыре клетку для кроликов на экспорт не смогут сделать, не то что автомобиль. Оборудование. Так по накладным значится. Генераторы, электромоторы, холодильники, кондиционеры. Все в Нью-Йорк.

— Не хотите ли вы сказать, — деликатно уточнил я, — что хунта в качестве объявленной компенсации американским компаниям за некогда реквизированные предприятия отправляет теперь на Север их же оборудование? Воровство у собственного народа?

— Воровством называется акт индивидуального незаконного присвоения чужой собственности, — мрачно отчеканил Буллен. — Когда мошенничеством в крупных масштабах занимается правительство, это называется экономикой.

— Должно быть, у хунты неважно с деньгами?

— А вы как думаете? — проворчал Буллен. — Никто так и не знает, сколько людей было убито во время переворота. А в наше время голыми руками не убивают. Нужно оружие, а оно стоит денег. Кредиты хунте отпускаются в неограниченном количестве. Чтобы тут же вернуть их в качестве компенсации за национализированные предприятия и выплат по процентам. Туристов теперь сюда калачом не заманишь. Так что в казне у них хоть шаром покати.

Буллен отвернулся и устремил взор на гавань. Он стоял, опершись тяжелыми руками на поручень, неестественно прямо, будто только что проглотил аршин. Я тут же уловил, в чем дело. После трех лет совместного плавания это было совсем не сложно. Ему нужно было что-то сказать, выпустить из себя некоторое количество распиравшего его пара, и не было для этой цели лучшей отдушины, нежели испытанный, надежный предохранительный клапан в лице старшего помощника Картера. Но дернуть за веревочку клапана следовало собеседнику капитана. Самолюбие не позволяло ему начать разряжаться по собственной инициативе. Догадаться о том, что его мучило, не составляло труда, и я решился.

Тоном непринужденного собеседника я начал:

— Как с теми радиограммами, что мы слали в Лондон? Ответ пришел?

— Десять минут назад, — он повернулся лениво, будто суть дела уже вылетела у него из головы, но багровый оттенок лица его выдавал. — Они отшили меня, мистер, вот что они сделали. Меня отшили. Моя собственная компания. И министерство транспорта. Распорядились забыть об этом, сообщили, что мои протесты выходят за всякие рамки, предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с соответствующими властями. Какие там еще, к черту, соответствующие власти? Меня! Моя собственная компания! Тридцать пять лет я проплавал на кораблях «Голубой почты», а теперь...

Кулаки у него сжались. Его душил гнев. Повисла зловещая тишина.

— Не иначе, на них кто-то нажал, — пробормотал я.

— Конечно, мистер, конечно, — голубые глаза стали совсем ледяными, он сжал поручень с такой силой, что побелели пальцы. Буллен был капитаном, но не только капитаном. Он был коммодором флота «Голубой почты». Даже члены совета директоров ходили перед ним на цыпочках. Пусть это преувеличение, но во всяком случае как с мальчиком на побегушках не обращались.

— Если мне когда-нибудь доведется добраться до доктора Слингсби Кэролайна, я сверну его проклятую шею, — закончил он почти нежно.

Капитан Буллен мечтал добраться до персоны со странным именем Слингсби Кэролайн. Аналогичное стремление влекло десятки тысяч американских полицейских и агентов ФБР, включившихся в настоящую охоту за упомянутым доктором. Та же мысль владела миллионами обывателей, облизывавшихся на жирный кусок награды в пятьдесят тысяч долларов за сообщение сведений, способствующих его поимке. Но заинтересованность капитана Буллена и команды «Кампари» была особой: пропавший человек был главным виновником всех наших неприятностей.

Доктор Слингсби Кэролайн исчез, что вполне соответствовало его фамилии, в штате Северная Каролина. Он работал в одном правительственном, сверхсекретном военном исследовательском центре к югу от города Колумбия. Как стало известно за последнюю неделю, центр этот занимался разработкой ядерного оружия малой мощности, предназначенного для истребителей-бомбардировщиков и тактических ракет ближнего радиуса действия. В сравнении с уже испытанными мегатонными монстрами эти боеприпасы были, конечно, сущим пустяком, ибо не обладали и тысячной долей их мощности и способны были испепелить все живое лишь на какой-нибудь квадратной миле. Хотя тротиловый эквивалент пять тысяч тонн — тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а если говорить точнее, то ночь, доктор Слингсби Кэролайн исчез. Поскольку он был директором исследовательского центра, это уже само по себе достаточно серьезно, но гораздо большую тревогу вызывало одновременное исчезновение рабочего прототипа атомного заряда, который доктор прихватил с собой. Очевидно, его пытались задержать два ночных охранника, но он убил обоих, как предполагалось, из бесшумного пистолета, так как никто не заподозрил неладное. За рулем собственного «шевроле» универсала он выехал через проходную института около десяти часов вечера. Охранники у ворот, хорошо знавшие машину, владельца и его привычку засиживаться на работе допоздна, пропустили его без всякой проверки. Они последние, кто видел доктора Кэролайна и «Твистера», как по невеселому совпадению назвали ядерное оружие. Что касается голубого «шевроле», то его нашли в окрестностях Саванны спустя десять часов после преступления и менее чем через час после того, как подняли тревогу.

А нам просто крупно не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все случилось.

Через час после обнаружения тел двух убитых охранников приостановили движение на всех внутренних и международных, морских и воздушных линиях юго-востока США. Всем самолетам приказали приземлиться для срочного досмотра. С семи утра полиция начала задерживать и подвергать тщательному обыску любой грузовик, пересекающий границу штата. И уж конечно, любому судну, превышающему размером гребной ялик, был запрещен выход в море. К несчастью, грузо-пассажирский теплоход «Кампари» вышел из порта Саванна в шесть утра. И его автоматически зачислили в список наиболее вероятных мест пребывания исчезнувшего преступника.

Первая радиограмма пришла в восемь тридцать. Не затруднит ли капитана Буллена немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямолинейный, запросил, за каким чертом это понадобилось. Ему разъяснили, что возвратиться нужно в силу крайней необходимости. Капитан отказался до получения по-настоящему убедительных доводов. Они отказались привести таковые, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Но выбора не было, и федеральные власти, принявшие дело от администрации штата, сообщили капитану факты.

Капитан запросил подробности. Его интересовало описание исчезнувшего ученого и бомбы, чтобы самолично проверить, нет ли их у него на борту. Последовала двадцатиминутная пауза, необходимая для получения санкции на разглашение сверхсекретной информации. Затем описания все-таки передали. Между беглецами существовало любопытное сходство. Как оказалось, и «Твистер», и доктор Кэролайн имели по сто восемьдесят восемь сантиметров «длины». Оба весьма стройные — диаметр бомбы всего двадцать восемь сантиметров. Доктор весил семьдесят два килограмма, «Твистер» тянул на все сто десять. «Твистер» облачен в модерновую цельнокроеную оболочку из полированного анодированного алюминия, доктор — в более старомодный серый шерстяной костюм-двойку. На головке «Твистера» красовался колпак из серого пирокерама, голову доктора покрывали черные волосы с седой прядью на макушке.

Относительно Кэролайна предписание гласило: опознать и задержать; по поводу «Твистера»: опознать и ни под каким видом не притрагиваться. Сам по себе ядерный заряд вроде бы был абсолютно надежен и безопасен. Поставить его на боевой взвод мог лишь кто-то из двоих, достаточно разбиравшихся в его устройстве, да и то не меньше, чем за десять минут. Но никто не мог представить себе, как подействует тряска при вынужденном путешествии на тонкий механизм взрывателя «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен уже мог доложить, что ни пропавшего ученого, ни заряда на борту нет. Невозможно передать словами тщательность, с которой был обшарен каждый квадратный фут. Капитан Буллен отбил радиограмму федеральным властям и на этом успокоился.

А в Кингстоне нас подстерегал удар. Не успели войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта и потребовала разрешения на обыск «Кампари» специальной поисковой группой с американского эсминца, дрейфовавшего неподалеку. Команда эта — около сорока человек — уже выстроилась на палубе эсминца.

Там она и оставалась еще добрых четыре часа. Капитан Буллен несколькими простыми, доходчивыми, хорошо подобранными словами, далеко и отчетливо разнесшимися над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил администрации, что ежели военно-морским силам США угодно средь бела дня, в британской гавани, вломиться на борт британского корабля, то они вольны предпринять подобную попытку. Вольны они также, как он добавил, помимо человеческих жертв, понести еще и материальный ущерб, который определит постановление Международного суда по морскому праву. Факт пиратского нападения будет налицо, а заседает вышеупомянутый суд не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в Гааге, страна Голландия, многозначительно уточнил капитан Буллен.

Это умерило их энтузиазм. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как мы узнали позднее, последовал обмен шифрованными радиограммами между Лондоном и Вашингтоном. Капитан Буллен был непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом поддерживали его действия. От дирекции компании и министерства транспорта были получены радиограммы, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Это уже был нажим. Буллен порвал послания и как богом ниспосланную благодать принял предложение портового радиотехника провести настройку судовой радиостанции, благо срок очередной проверки давно истек. Под этим предлогом были сняты с вахты радисты, а старшина, стоявший на вахте у трапа, получил приказ не принимать никаких депеш.

Эта комедия продолжалась тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, в это же утро Гаррисоны и Кертисы, две связанные родственными узами семьи, занимавшие первые каюты на палубе "А", получили радиограмму о том, что кто-то из их семейств погиб в автомобильной катастрофе. И те, и другие тут же отбыли самолетом на родину. На «Кампари» воцарилось мрачное уныние.

Ближе к вечеру дело сдвинулось с мертвой точки благодаря командиру американского эсминца — дипломатичному, учтивому и очень смущенному молодому человеку по фамилии Варси. Он был допущен на «Кампари», не отказался от предложения выпить и, не переступая рамок строгой почтительности, предложил свой план выхода из создавшегося положения: чтобы обыск провели не его люди, а британские служащие таможни в порядке исполнения прямых служебных обязанностей. Американцы же будут присутствовать исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен довольно долго хмыкал и мямлил обиженно, но в итоге согласился. Это предложение позволяло ему сохранить достойную мину и не запятнать свою честь. Он к тому времени оказался в безвыходном положении и знал это. Кингстонские власти отказывались до завершения обыска дать ему медицинскую визу, а без нее нельзя было разгрузить шестьсот тонн привезенного продовольствия. У властей оставалась в запасе еще возможность отказать нам в визе на выход из порта. И вот, кажется, всех таможенников Ямайки оторвали от семейного очага.

В 21.00 начался обыск. Продолжался он до двух ночи. Капитан Буллен клокотал от злости и пыхтел, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже клокотали от злости, частично из-за необходимости терпеть унизительный обыск в личных апартаментах, частично потому, что до поздней ночи не могли лечь спать. А больше всех клокотали от злости матросы, поскольку обычно весьма сговорчивая таможня волей-неволей взяла на заметку обнаруженные при обыске горячительные напитки и сигареты.

Ничего другого, естественно, найти не удалось. Были принесены и отвергнуты с негодованием извинения. Была выдана медицинская виза, и началась разгрузка. К утру мы вышли из Кингстона. На протяжении последующих двадцати четырех часов капитан Буллен размышлял над недавними происшествиями. Итогом стали две радиограммы: в штаб-квартиру компании и в министерство транспорта. В них капитан выражал свое мнение о служащих этих почтенных организаций. А теперь, судя по всему, они в ответ сообщили свое мнение о нем. Я вполне мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени был уже, наверное, где-нибудь в Китае.

Пронзительный крик тревоги резко вернул нас к действительности. Один из двух стропов, державших повисший над люком трюма номер четыре контейнер, неожиданно ослаб, контейнер клюнул в его сторону так, что затряслась от натуги мощная грузовая стрела.

Этот контейнер готов был выскользнуть из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы и случилось, если бы не сообразительность и проворство двух матросов, догадавшихся повиснуть с другой стороны на направляющем тросе и не дать контейнеру соскользнуть. Но достигнутое равновесие оказалось весьма шатким. Контейнер вместе с отчаянно уцепившимися за трос матросами качнулся в сторону борта. Совершенно случайно я взглянул на грузчиков на причале — на лицах их был ужас. Хунта даровала своему народу «свободу» и «равенство». Равенство всех граждан ответить за любое прегрешение против режима перед военным трибуналом. Приговоры же его оставались совершенно свободными от соблюдения требований закона. Ужас грузчиков был вполне объясним. У трибунала разговор короткий: саботаж — расстрел. Контейнер качнулся обратно к люку. Я прокричал наверняка уже запоздалое приказание всем разбежаться и одновременно дал рукой сигнал аварийного спуска груза. Крановщик, к счастью, обладал помимо большого опыта еще и отличной реакцией. Он точно уловил момент, когда раскачивающийся контейнер завис в мертвой точке над люком, лихо спустил его, презрев все нормы техники безопасности, и затормозил за долю секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском врезаться в дно трюма. Пару секунд спустя контейнер осуществил мягкую посадку. Капитан Буллен достал из кармана платок, сдвинул фуражку на затылок и утер покрытый испариной лоб. Делал это он весьма долго и сосредоточенно.

— Вот к чему мы пришли, — подвел он наконец итог. — Капитан Буллен опозорен. Команда разобижена. Пассажиры злятся. На два дня выбились из расписания. Корабль обшарен американцами от киля до клотика, как последняя контрабандная шхуна. Впрочем, мы таковой и оказались. Пассажиры на освободившиеся каюты пока не показываются. К шести надо выйти из гавани. А теперь еще эти остолопы пытаются нас потопить. Нормальный человек все это вынести не может, старший, — он водрузил фуражку на место. — У Шекспира ведь есть что-то по этому поводу, старший?

— Насчет моря бед, капитан?

— Нет, я про другое. Но и это подходящая цитата, — он вздохнул. Пусть вас сменит второй помощник. Третий помощник проверяет трюмы. Пусть четвертый, нет, только не этот пустомеля, лучше боцман, он, кстати, по-испански болтает, как туземец, пусть он покомандует на причале. Будут протестовать — мы больше ничего не грузим. А нам с вами, старший, пора пообедать.

— Я уже сказал мисс Бересфорд, что не буду...

— Если вы полагаете, — сурово прервал меня капитан, — что я собираюсь слушать, как эта банда звенит кошельками и плачется на судьбу, начиная с закуски и кончая кофе, то вы наверняка спятили. Мы пообедаем у меня в каюте.

Там мы и пообедали. Трапеза для «Кампари» была совершенно обычной, то есть такой, о которой может только мечтать любой современный последователь Лукулла. Капитан Буллен на этот раз, по вполне понятным причинам, отклонился от железного на корабле правила, что ни он, ни офицеры за обедом не употребляют спиртного. К концу обеда он обрел свое обычное расположение духа и однажды даже назвал меня «Джонни-малыш». Жалко, что это было ненадолго, но тем не менее весьма приятно, и я с большой неохотой вывалился, наконец, из кондиционированной прохлады капитанской каюты на солнцепек палубы, чтобы сменить второго помощника.

Пока я подходил к трюму номер четыре, он улыбался во весь рот. С лица Томми Вильсона вообще никогда не сходила улыбка. Это был смуглый, жилистый, среднего роста валлиец, поражавший своим оптимизмом и брызжущей через край энергией в самых тяжелых жизненных обстоятельствах.

— Как дела?

— Сами можете убедиться, — он самодовольно махнул рукой на штабель контейнеров на причале, уменьшившийся на добрую треть со времени моего ухода. — Мастерство и тонкий расчет. Когда за дело берется Вильсон, пусть лучше никто и...

— Фамилия боцмана до сих пор была Макдональд, а не Вильсон, — напомнил я.

— Так точно, — он засмеялся, взглянул на причал, где боцман, высокий, крепко сложенный мастер на все руки, уроженец Гебридских островов, разглагольствовал о чем-то с докерами, и восхищенно покачал головой: — Жаль, что я ни черта не могу понять из того, что он говорит.

— Обойдемся без перевода. Я приму вахту. Старик посылает вас на берег. — На берег? — его лицо еще более оживилось. За каких-нибудь два года успехи второго помощника в береговых похождениях стали просто легендарными. — Никто никогда не осмеливался заявить, что Вильсон не выполняет приказов. Двадцать минут на душ, бритье и приведение в порядок формы... — Контора агентства прямо за воротами порта, — прервал его я. — Можно сходить и так. Выясните, что произошло с нашими новыми пассажирами. Капитан начинает волноваться. Если они не появятся до пяти, снимаемся без них.

Вильсон ушел. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Благодаря опыту Макдональда и его непревзойденному знанию испанского непечатного фольклора штабель на причале быстро уменьшался. Вернувшийся Вильсон сообщил, что о наших пассажирах ничего не известно. Агент был чрезвычайно озабочен: «Это очень важные персоны, сеньор, очень-очень важные. Один из них самый важный человек в целой провинции. На запад по прибрежному шоссе за ними уже послан джип. Все может случиться, сеньор, конечно, понимает, то шина спустит, то рессора полетит». Когда Вильсон невинно осведомился, не лежит ли причина этих достойных сожаления явлений в беззастенчивой коррупции администрации, разворовывающей и те жалкие крохи, которые отпускаются на ремонт дорог, агент еще больше разнервничался и с негодованием объяснил, что все дело в паршивом металле, из которого эти вероломные гринго делают свои машины. Вильсон ушел с убеждением, что Детройт открыл специальную линию сборки заведомо недоброкачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого особого района Латинской Америки.

Вильсон удалился. Загрузка трюма номер четыре упорно продвигалась вперед. Около четырех пополудни до меня донесся громкий металлический лязг коробки скоростей и астматический хрип мотора какого-то на диво дряхлого рыдвана. Я было подумал, что это, наконец, пассажиры, но ошибся. Из-за угла к воротам порта подкатил ветхий грузовичок. На кузове этого жалкого создания не осталось и пятнышка краски, белые лохмотья корда торчали из шин, под задранным капотом помещалось нечто, с высоты моего положения казавшееся сплошной глыбой ржавчины. Не иначе как одно из этих уникальных творений Детройта. В косом, расхлябанном кузове помещались три небольших контейнера, свеженькие, обшитые железными полосами. Окутанный сизыми клубами выхлопных газов непрерывно стреляющего мотора, трясущийся, как стакан в руке пьяницы, дребезжащий каждым болтом рамы, грузовик неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Маленький человечек в кепке и белых парусиновых штанах смело выпрыгнул сквозь проем, некогда содержавший в себе дверцу, постоял пару секунд, осваиваясь с незыблемостью матери-земли, и похромал по направлению к трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого хулителя Детройта, и подивился, какие еще свежие неприятности догадался он подвезти.

Выяснилось это ровно через три минуты, когда на палубе появился капитан Буллен, сопровождаемый семенящим по его пятам озабоченным агентом. Голубые глаза капитана сверкали, обычно просто красное лицо багровело, но усилием воли он успешно сдерживался.

— Гробы, мистер, — скупо сообщил он. — Гробы, и все тут.

Вероятно, существует некое ловкое и удачное продолжение подобным образом начатого разговора, но я его не нашел и примитивно, но очень вежливо переспросил:

— Гробы, сэр?

— Гробы, мистер. Кстати, не пустые. Для доставки в Нью-Йорк, — он помахал какими-то бумагами. — Разрешения, погрузочные документы, все в полном порядке. Включая запечатанный приказ от самого посла. Трое их там. Два англичанина, один американский подданный. Убиты во время столкновения демонстрации с полицией.

— Команде это не понравится, сэр, — заметил я. — Особенно индийцам-стюардам. Вы сами знаете, насколько они суеверны.

— Все будет в порядке, сеньор, — спешно вмешался в разговор коротышка в белом. Вильсон оказался прав насчет его нервозности, здесь было даже нечто большее — странное беспокойство, почти отчаяние. — Мы приняли меры...

— Заткнись, — коротко, но ясно сказал капитан Буллен. — Команде нет нужды это знать, мистер. Пассажирам тоже, — было видно, что о пассажирах он подумал в последнюю очередь, да и то случайно. — Гробы запакованы. Вон они, на грузовике.

— Есть, сэр. Убиты во время демонстрации на прошлой неделе, — я помолчал и деликатно продолжил: — При такой жаре...

— Гробы изнутри цинковые. Так что можно грузить в трюм. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из... м-м... покойников приходится родственником нашему новому пассажиру. Я полагаю, не дело расставлять гробы промеж динамо-машин, — он тяжело вздохнул. — Вот мы, вдобавок ко всему прочему, и похоронной колымагой заделались. Дальше, старший, пожалуй некуда.

— И вы принимаете этот... груз, сэр?

— Конечно же, конечно, — опять встрял коротышка. — Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас убит горем. Сеньор Каррерас самый важный человек...

— Помолчи, — устало сказал капитан Буллен и снова горестно тряхнул бумагами. — Да, принимаю. Письмо от посла. Опять давление. До меня через Атлантику долетело уже достаточно радиограмм. Слишком много огорчений. Перед вами бедный, побитый старик, просто бедный, побитый старик, — он склонился, опершись на поручни, и усиленно изображал бедного, побитого старика, но совершенно в этом не преуспел. Через ворота порта по направлению к «Кампари» проследовала процессия машин, и он резко выпрямился.

— Фунт против пенса, мистер, это едут новые огорчения.

— Хвала господу, — прошептал маленький агент. Это была настоящая молитва и по выбору слов, и по интонации. — Сам сеньор Каррерас! Ваши пассажиры, капитан!

— О чем я и говорил, — проворчал Буллен. — Новые огорчения. Процессия, состоявшая из двух огромных, довоенных «паккардов», один из которых тащился на буксире за джипом, подкатила к трапу, и пассажиры начали выбираться. Правда, только те, которые могли, потому что один из них, очевидно, не в силах был это сделать самостоятельно. Шофер в зеленой тропической военной форме и такой же панаме открыл багажник своей машины, достал оттуда складную инвалидную коляску с ручным приводом и ловко, не делая ни одного лишнего движения, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Второй шофер с помощью высокой, тощей медсестры, одетой во все белое, от кокетливой накрахмаленной шапочки до длиннющей, едва не метущей землю юбки, осторожно поднял согбенного старика с заднего сиденья «паккарда» и деликатно усадил в коляску. Старикан — даже с такого расстояния я видел избороздившие его лицо глубокие морщины и снежную белизну все еще густой шевелюры — изо всех сил старался им помочь, но сил этих у него было явно немного.

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Говорить тут не было никакого смысла. Нет такого моряка, который приветствовал бы появление немощного инвалида на борту корабля. От него беспокойство и корабельному врачу, который должен следить за его здоровьем, и уборщикам, которые должны поддерживать чистоту в его каюте, и стюардам, которые должны приносить ему еду, и тем матросам, которые должны катать по палубе его коляску. А если этот инвалид к тому же дряхлый и дышит на ладан, а нам попался именно такой экземпляр, у него всегда есть шанс загнуться в открытом море. А моряки такие дела ненавидят пуще всего на свете. Да и на наплыве пассажиров это всегда сказывается. — Ладно, — набравшись духу, заявил капитан Буллен. — Полагаю, мне надо пойти и поприветствовать на борту наших запоздавших пассажиров. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

— Будет исполнено, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал, как шоферы, просунув под сиденье коляски пару длинных шестов, выпрямились и легко вознесли коляску вместе с ее хозяином по трапу.

За ними проследовала высокая, угловатая сиделка, а за ней другая, одетая точно так же, как и первая, но поприземистей и покоренастей. Старикан привел с собой собственное медицинское подразделение. Это могло означать, что либо ему некуда было девать деньги, либо он ипохондрик, либо уж действительно совсем плох.

Однако больше меня заинтересовали два человека, выбравшиеся из «паккардов» последними. Первый был приблизительно моего возраста и роста, но на этом сходство между нами кончалось. Он был похож разом на Рамона Наварро и на Рудольфа Валентине, но красивей их обоих. Высокий, широкоплечий, смуглый от загара, с превосходно очерченным классическим римским профилем, блестящими кудрями черных волос, узенькой полоской усов, великолепными ровными зубами, казалось, источавшими ту неоновую фосфоресценцию, которая заметна независимо оттого, полдень или кромешная ночь вокруг. Он бы пропал, вероятно, окажись хоть на часок в любом женском колледже. При всем том это был не салонный красавчик. Мощный подбородок, благородная осанка, легкая, пружинистая походка боксера — все выдавало в нем человека, знающего себе цену. С прибытием этого молодца хоть мисс Бересфорд от меня отстанет.

Второй мужчина представлял собой слегка уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только уже седеющие. Ему можно было дать лет пятьдесят пять. В нем угадывались уверенность и властность, которые придаются человеку либо большими деньгами, либо высоким постом, либо тщательно лелеемой самоуверенной глупостью. Я догадался, что это, должно быть, тот самый сеньор Мигель Каррерас, который внушал такой страх нашему агенту. Почему, кстати?

Спустя десять минут весь наш груз был на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове грузовика. Я следил, как боцман заводит стропы под первый ящик, когда позади меня на редкость противный голос сказал:

— Это мистер Каррерас, сэр. Меня послал капитан Буллен.

Я повернулся и смерил четвертого помощника Декстера тем взглядом, который приберегал специально для него. Декстер был исключением из незыблемого правила, гласившего, что коммодору флота доставались лучшие в компании офицеры и матросы, но капитана нельзя было корить за ошибку. Есть люди, для которых должен делать исключение даже коммодор флота, и Декстер был один из них. Вполне привлекательный внешне юноша, двадцати одного года от роду, с белокурыми волосами, голубыми, слегка навыкате глазами, неприятным, хотя и неподдельным, акцентом выпускника закрытой школы и весьма ограниченным интеллектом, Декстер приходился сыном и, к несчастью, наследником лорду Декстеру, президенту и председателю совета директоров «Голубой почты». Лорд Декстер, унаследовавший в пятнадцать лет около десяти миллионов и в дальнейшем искренне считавший свое возвышение результатом исключительного трудолюбия, взлелеял странную идею заставить собственного сына начать карьеру с самого низа и услал его лет пять тому назад на флот кадетом. Декстер был далеко не в восторге от этого мероприятия; все на корабле, начиная с Буллена, были так же не в восторге ни от мероприятия, ни от Декстера, но поделать в данной ситуации ничего было нельзя.

— Здравствуйте сэр, — я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него. Спокойные темные глаза, любезная улыбка не могли скрыть того факта, что морщин у него с двух футов было заметно гораздо больше, нежели с пятидесяти. С другой стороны, они не могли скрыть и того, что впечатление властности и уверенности при близком рассмотрении только усиливалось, и я выбросил из головы мысль, что это впечатление может создавать напыщенная глупость. Это было настоящее, и все тут.

— Мистер Картер? Рад познакомиться, — пожатие было твердым, а поклон — больше, чем небрежным кивком. Отличный английский выдавал выпускника одного из старейших университетов Новой Англии. — Меня интересует погрузка этих ящиков, если вы, конечно, позволите.

— Конечно, сеньор Каррерас, — неотесанный англосакс Картер не искушен был в латиноамериканской учтивости. Я махнул рукой в сторону люка. — Если вы будете любезны встать у борта, вот тут, справа от люка.

— Я знаю, где находится борт, — улыбнулся он. — Мне приходилось командовать собственными кораблями. К сожалению, этот род деятельности оказался мне неинтересен, — он стал наблюдать, как Макдональд закрепляет стропы, а я повернулся к Декстеру, не проявлявшему ни малейшего желания сдвинуться с места. Он никогда не торопился что-нибудь сделать. Это был ужасно толстокожий субъект.

— Чем вы в настоящее время занимаетесь, четвертый? — осведомился я.

— Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, был на редкость знающим офицером, никогда не нуждавшимся в чьей-либо помощи. У него был только один недостаток, воспитанный долгими годами обслуживания пассажиров. Он был слишком вежлив. Особенно по отношению к Декстеру. Я распорядился:

— Возьмите карты, что мы получили в Кингстоне. В них давно пора внести коррекцию, не так ли? — предложение это таило весьма реальную опасность, что через пару дней мы выйдем прямиком на рифы Багамских островов. — Но мистер Каммингс ждет.

— Карты, Декстер.

Он чуть не съел меня взглядом. Лицо его постепенно мрачнело, затем он четко сделал поворот кругом и зашагал. Я отпустил его на три шага и негромко сказал:

— Декстер!

Он остановился и не торопясь обернулся.

— Карты, Декстер, — повторил я. Не меньше пяти секунд он простоял застыв, пытаясь меня переглядеть, но вынужден был опустить глаза.

— Есть, сэр. — Слово «сэр» было произнесено с такой интонацией, что в его чувствах по отношению ко мне сомневаться не приходилось. Он снова повернулся и строевым шагом двинулся дальше. Шея сзади стала пунцовой. Мне было наплевать. К тому времени, пока он доберется до кресла папаши, меня на службе уже не будет. Проводив его взглядом, я повернулся к Каррерасу, смотревшему на меня внимательно и оценивающе. Старший помощник Картер был положен на одну чашу весов, а другая понемногу нагружалась гирями. То ли я прервал этот процесс на середине, то ли сведения предназначались исключительно для личной информации, но результат мне сообщен не был. Каррерас не спеша повернулся и направился по правому борту к трюму номер четыре. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка на левом лацкане его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, которую он носил в петлице, но, возможно, это странное сочетание являлось в их стране символом траура.

Похоже, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимались на борт, он застыл, вытянув руки по швам. Когда третий ящик уже качался над поручнем, он небрежным жестом снял шляпу, как будто чтобы насладиться неожиданно налетевшим с севера, из открытого моря, легким прохладным бризом, и, держа шляпу в левой руке, под ее прикрытием украдкой перекрестился правой. И вдруг, при всей дикой жаре, меня бросило в озноб, как будто мороз прошел по коже. Не знаю уж почему — ведь с моего места я не видел люка трюма номер четыре, который при изрядной доле воображения мог показаться разверстой пастью могилы. У меня одна из бабушек шотландка. То ли я просто псих, то ли обладаю даром провидения, или как у них там в горах это называется. А всего вероятнее, я просто слишком плотно пообедал.

То, что так встревожило меня, на Каррераса ни малейшего влияния не оказало. Он снова надел шляпу, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, посмотрев на него несколько секунд. Проходя мимо меня, приподнял шляпу и улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучшего, как улыбнуться в ответ.

Спустя пять минут ископаемый грузовик, два «паккарда» и джип тронулись с места. Макдональд закреплял баттенсы на люке трюма номер четыре. В пять часов пополудни, за час до крайнего срока, на самом гребне прилива теплоход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс норд-вест, носом в заходящее солнце, унося с собой контейнеры с оборудованием и покойниками, кипящего от злости капитана, недовольную команду и вдрызг разобиженных пассажиров. В этот изумительный июньский вечер корабль никак нельзя было назвать счастливым.


Глава 2


Вторник. 20.00-21.30.

К восьми часам вечера контейнеры с машинами и гробами остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.

Для того, естественно, были причины. Капитана Булле на радовало то, что вышли, наконец, из гнусного, иначе он его и не именовал, порта Карраччо, то, что он снова на мостике, что придумал отличную причину послать вниз меня, а самому к обеду не спускаться и избежать пытки общения с пассажирами. Что касается команды, она утешалась подарком в виде часов сверхурочной работы, щедро записанных на ее счет капитаном Булленом в двукратном количестве по сравнению с действительной отработкой за последние три дня, частично — из чувства справедливости, частично — чтобы хоть как-то отомстить главной конторе за нанесенные ему оскорбления. Офицеры и пассажиры «Кампари» просто следовали одному из законов природы, который гласил: невозможно долго оставаться несчастным на борту теплохода «Кампари».

Как корабль, не ходивший по определенному маршруту, имевший лишь весьма немногочисленные пассажирские каюты и вместительные, редко пустовавшие трюмы, теплоход «Кампари» следовало отнести к классу трамповых судов. Таким он и числился в реестрах «Голубой почты» и в рекламных проспектах. Но, как указывали эти же проспекты с должной сдержанностью, единственно уместной в отношении высокопоставленной клиентуры, для которой они собственно и издавались, теплоход «Кампари» был не обычным трамповым кораблем. На самом деле, он ни в каком смысле не был обычным кораблем. Это был, говоря скромными, незатейливыми и далекими от претенциозности словами рекламного проспекта, «среднего размера грузопассажирский теплоход, предлагающий самые роскошные каюты и лучшую кухню из всех кораблей, ныне плавающих по морям».

Сущий пустяк мешал большим пароходным компаниям, с «Кунард» во главе, предъявить «Голубой почте» иск за это абсурдное заявление — за абсолютное его несоответствие истине.

Выдумал все это президент «Голубой почты», лорд Декстер, в силу позорного эгоизма державший свои мозги при себе и не передавший своему сыну, нашему четвертому помощнику, и малой толики. Все конкуренты, алчным стадом бросившиеся примазываться к великому изобретению, признавали, что это — озарение гения. Лорд Декстер не спорил.

Началось все достаточно прозаично, еще в пятидесятые годы, на другом корабле «Голубой почты» — пароходе «Бренди». По некой странной причуде, объяснимой разве что с помощью психоанализа, лорд Декстер, сам отъявленный трезвенник, именовал свои корабли названиями различных вин и прочих спиртных напитков. «Бренди» был одним из двух кораблей «Голубой почты» на регулярной линии между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая роскошные пассажирские лайнеры, курсировавшие между Нью-Йорком и островами Карибского моря, и не найдя особой причины оставаться в стороне от этого прибыльного, сулящего доллары рынка, оборудовал на «Бренди» несколько кают и поместил рекламу в отдельных избранных американских газетах и журналах, прозрачно намекнув, что он заинтересован лишь в сливках общества. В числе достоинств своего корабля привел полное отсутствие на его борту оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе и званых вечеров. Только гений мог догадаться обернуть достоинством отсутствие стандартного набора увеселений, которого так или иначе не имел «Бренди». В качестве компенсации предлагалась только романтика трампового корабля, плывущего в никому не известном направлении. Это, кстати, не значило, что у корабля не было определенного маршрута, просто капитан держал у себя в голове названия портов захода и оглашал то или иное название только перед тем, как бросить якорь. Второй приманкой был телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Успех поначалу был фантастический. Говоря биржевым языком, акции шли нарасхват. Лорду Декстеру это не понравилось. К нему на корабль попадало слишком много не принадлежащих к сливкам общества, а только пробивающих себе дорогу в их ряды с низких ступеней лестницы, сколачивающих свой первый миллион честолюбцев. Настоящим сливкам такое соседство было не по нутру. Лорд удвоил цены. Потом утроил их и сделал приятное открытие, что в мире существует множество людей, готовых отдать практически все за то, чтобы быть исключительными и из ряда вон выходящими, да так, чтобы все знали, что они такие исключительные и из ряда вон выходящие. Лорд Декстер распорядился приостановить постройку своего нового корабля «Кампари» и велел спроектировать и оборудовать на нем дюжину кают, затмивших роскошью все, существовавшие до тех пор. Затем послал готовый корабль в Нью-Йорк в полной уверенности, что тот скоро окупит перерасход четверти миллиона фунтов при его создании. Как обычно, расчеты оправдались. Нашлись, конечно, подражатели, но с таким же успехом можно было воспроизвести Букингемский дворец, Большой Каньон или алмаз «Кохинор». Конкуренты остались далеко позади. Лорд Декстер нашел свой рецепт и придерживался его неукоснительно: комфорт, удобство, спокойствие, отличный стол и приятное общество. Что касается комфорта, то неправдоподобную роскошь кают надо было видеть, чтобы поверить, что такое возможно. Удобство, по мнению большинства пассажиров мужского пола, нашло свое идеальное воплощение в непосредственном соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа, печатающего последние биржевые сводки, и бара, обладающего, наверное, самым исчерпывающим запасом спиртного в мире. Спокойствие достигалось совершенной звукоизоляцией кают и машинного отделения, творческим подражанием королевской яхте в том смысле, что ни один приказ не отдавался в полный голос, а вся команда и стюарды неизменно были обуты в тапочки на губчатом резиновом ходу, а также отсутствием балов, оркестров, плясок и игр, расцениваемых пассажирами не столь высокого ранга необходимыми спутниками корабельной жизни. Отличный стол был заслугой двух коков, которые после длительных закулисных интриг соблазнились баснословными окладами и покинули: один — лучший отель Парижа, другой — посольство своей страны в Лондоне, чтобы теперь, ежедневно сменяя друг друга и соревнуясь, создавать шедевры кулинарного искусства, с завистью обсуждаемые во всем западном полушарии.

Другие судовладельцы, конечно, могли преуспеть в воспроизведении некоторых, а то и всех этих качеств, хотя почти наверняка не на том уровне. Но лорд Декстер был не обычным судовладельцем. Он был, как уже говорилось, гением и еще раз доказывал это своим умением заполучить к себе на корабль нужных людей.

«Кампари» не сделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не значилась особа, ранг которой мог быть от «видной» до «всемирно известной». Для особ резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политические деятели, министры, ведущие звезды сцены и экрана, модные писатели и художники, если они выглядели пристойно и были знакомы с бритвой, а также второразрядные представители английской аристократии путешествовали в этой каюте по значительно сниженным расценкам. Особы же королевского ранга, экс-президенты, экс-премьеры, знать с титулом герцога и выше вообще ездили бесплатно.

Говорили, что, если всем пэрам Англии, состоящим в списке заявок на места на «Кампари», можно было бы одновременно предоставить каюты, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли следует добавлять, что в бесплатном гостеприимстве лорда Декстера не было ни капли филантропии. Соответственным образом повышалась цена на остальные одиннадцать кают, достаточно обеспеченные обитатели которых были готовы отдать все что угодно за возможность путешествовать в обществе столь благородных персон.

Через несколько лет плавания наш контингент состоял в основном из завсегдатаев. Некоторые катались по три раза в год — достаточно веское подтверждение величины их банковских счетов. К этому времени попасть в списки пассажиров «Кампари» стало труднее, нежели в самый закрытый клуб в мире. Не называя вещи своими именами, лорд Декстер сумел собрать в кучу самых отъявленных снобов из финансового и политического мира и успешно цедил золото из этой шайки.

Я приладил салфетку и оглядел собравшихся за белоснежным столом. В пышной столовой на сизо-серых бархатных креслах живьем сидело не менее пятисот миллионов долларов. Даже, пожалуй, ближе к тысяче. Один старик Бересфорд стоил около трети миллиарда.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций «Харт-Маккормик Майнинг», сидел там же, где и обычно во время многочисленных его прежних рейсов, справа от стола капитана, на самом почетном месте, которое он занял не в силу своих миллионов, а по личному капитанскому настоянию. В каждом правиле есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из возведенной в правило антипатии капитана Буллена к своим пассажирам. Высокий, худой, спокойный человек с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, оттеняющих загорелую лысину, и живыми карими глазами на продубленном солнцем морщинистом лице, Бересфорд был заинтересован лишь в спокойствии, комфорте и кухне. Компания великих мира сего была ему совершенно до лампочки. Этот-то факт особенно и импонировал капитану Буллену, полностью разделявшему это чувство. Бересфорд поймал мой взгляд.

— Добрый вечер, мистер Картер, — в противоположность своей дочери, он не старался заставить своего собеседника поверить, будто разговором ему оказывают величайшее благодеяние. — Как прекрасно снова выйти в море, не правда ли? А где наш капитан?

— Трудится, мистер Бересфорд. Мне поручено передать его извинения обществу. Он не мог покинуть мостик.

— Он на мостике? — сидевшая напротив мужа миссис Бересфорд повернула голову. — Мне казалось, что в это время обычно вы несете вахту, мистер Картер?

— Это так, — я улыбнулся ей. Не знавшая меры в драгоценностях и неуместном роскошестве нарядов, миссис Бересфорд, полная крашеная блондинка, прилично в свои пятьдесят сохранившаяся, постоянно находилась в добром расположении духа, мило шутила и относилась ко всем с равной добротой. Это была ее первая поездка, но она уже успела стать моей любимой пассажиркой. — К сожалению, здесь вокруг столько отмелей, рифов и коралловых островов, что капитан Буллен не решается кому-либо передоверить штурвал, — я не стал добавлять, что будь это ночью, когда пассажиры мирно почивают, капитан Буллен не преминул бы улечься спать, нисколько не волнуясь за компетентность своего старшего помощника.

— А я думала, что старший помощник обладает достаточной квалификацией, чтобы вести корабль, — в очередной раз с очаровательной улыбкой поддела мисс Бересфорд, невинно уставив на меня взгляд неправдоподобно огромных зеленых глаз. — А если с капитаном что-нибудь случится? У вас же есть удостоверение на право вождения судов?

— Есть. У меня также есть шоферские права, но тем не менее вы не заставите меня сесть за руль автобуса в час пик в Манхэттене.

Старик Бересфорд усмехнулся. Мисс Бересфорд задумчиво созерцала меня некоторое время, затем склонилась над салатом. Человек, сидевший подле нее, положил вилку, установил голову в такое положение, чтобы выдающийся орлиный нос не мешал ему меня лицезреть, и высоким голосом, нарочито отчетливо произнося слова, сказал:

— Должен заметить, старший помощник, что ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

Обращение «старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартуэльский значительную долю проводимого на борту «Кампари» времени тратил на то, что ставил людей на место. С его стороны это было довольно неблагодарно, принимая во внимание, что путешествие не стоило ему ни пенса. Против меня лично он ничего не имел, просто демонстративно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех, весьма значительных сумм, что он зарабатывал, заманивая стадо досужих туристов в свое родовое поместье, никак не хватало, чтобы расплатиться с долгами. В то же время женитьба на мисс Бересфорд разом и навеки ликвидировала бы все материальные затруднения. Бедному герцогу приходилось тяжело. Хотя умом он и понимал желанность мисс Бересфорд, непослушные глаза то и дело косились на экстравагантные, изобильные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки, в очередной раз разведенной кинодивы, соседствовавшей с ним с другого боку.

— Мне тоже так кажется, сэр, — признался я. Капитан Буллен отказывался обращаться к нему «Ваша светлость», и будь я проклят, если соглашусь на подобные слова. — Я просто ничего лучшего в тот момент не смог придумать.

Он кивнул, удовлетворенный, и продолжил атаки на свой салат. Старый Бересфорд наблюдал за ним оценивающе, миссис Бересфорд — с улыбкой, мисс Харкурт, киноактриса, — с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с затейливо растрепанной прической.

Блюда сменяли одно другое. В этот вечер на камбузе командовал Антуан. Блаженная тишина, повисшая в салоне, была лучшим свидетельством его искусства. Легконогие индийцы-официанты бесшумно двигались по пушистому темно-серому ворсу персидского ковра, еда появлялась и исчезала, как в сказке. В самый подходящий момент возникала рука с бутылкой самого подходящего вина. Не для меня, правда. Я пил содовую. Так было записано в контракте.

Подали кофе. С этого момента мне надо было отрабатывать свое жалованье. Когда на камбузе нес вахту Антуан и был в форме, застольная беседа сводилась в основном к одобрительному мычанию да бессвязным возгласам восторга, которые только и нарушали благоговейную тишину, царящую в этом храме пищи. Торжественное молчание длилось обычно минут сорок, редко дольше. Я до сих пор не встречал еще богатого человека, который бы не любил поболтать дружески, весело и предпочтительно о собственных достоинствах. А первым партнером для поддержания подобной беседы неизменно оказывался сидящий во главе стола офицер.

Я осмотрелся, желая угадать, кто первый закрутит шарманку. Миссис Харбрайд — настоящая ее скандинавская фамилия была совершенно непроизносимая — худая, костлявая, прямая, как жердь, шестидесятилетняя дама, сколотившая состояние на безумно дорогих и до изумления бесполезных косметических средствах, которые благоразумно предпочитала не употреблять сама? Мистер Гринстрит, ее муж, бесцветная личность с серым, невыразительным лицом, женившийся на ней по одному богу известной причине, будучи сам весьма состоятельным человеком? Тони Каррерас? Его отец, Мигель Каррерас? За моим столом, вместе с Кертисами, которых, как и Гаррисонов, столь неожиданно отозвали из Кингстона, всегда сидело шестеро, но сейчас старик на коляске к общему столу не выходил, а ел в каюте в компании своих сиделок. Четверо мужчин и одна женщина — неудачное соотношение за столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

— Цены «Кампари» совершенно чудовищны, мистер Картер, — он спокойно раскурил свою сигару. — Грабеж на большой дороге — только так их можно назвать. С другой стороны, кухня соответствует рекламе. У вашего шефа божественный дар.

— "Божественный", сэр, пожалуй, самое точное слово. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, возможно, Энрике.

— Энрике?

— Нашего второго шефа. Его вахта завтра.

— С моей стороны, пожалуй, невежливо, мистер Картер, давать оценку правдивости рекламы «Кампари»? — судя по улыбке, фраза не таила никакого подвоха.

— Напротив. Но лучше всего это сделать через двадцать четыре часа.

Энрике вас убедит скорее, чем я.

— Один-ноль в вашу пользу, — он снова улыбнулся и протянул руку к бутылке «Реми Мартэна». Во время кофе официанты исчезали из зала. — А как насчет цен?

— Они ужасны, — я говорил так всем пассажирам, и всем это, по-видимому, нравилось. — Мы предлагаем то, что не может предложить ни один корабль в мире, но цены у нас все же скандальные. Мне говорили это примерно десять человек из присутствующих здесь. Кстати, большинство из них по меньшей мере третий раз на борту.

— Вы можете убедить любого, мистер Картер, — вмешался Тони Каррерас. Говорил он именно так, как и можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, низким, звучным голосом. Он посмотрел на отца: — Помнишь список очередников в конторе «Голубой почты»?

— А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. По крайней мере, половина всех миллионеров Центральной и Южной Америк. Нам просто повезло, мистер Картер, что мы единственные смогли воспользоваться столь внезапно представившейся возможностью после отъезда с Ямайки наших предшественников по каюте. Не могли бы вы, хотя бы схематично, ознакомить нас с маршрутом?

— Предполагается, что это одно из наших достоинств, сэр. Нет установленного маршрута. Расписание зависит в основном от наличия груза и пункта его доставки. Одно могу сказать: мы придем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров поднялось на борт именно там, а пассажиры любят, когда их привозят обратно, — насчет Нью-Йорка он и сам знал, потому что туда везли гробы. — Может быть, мы остановимся в Нассау. Все зависит от того, как пожелает капитан. Компания предоставила ему большие права в смысле выбора маршрута с учетом просьб пассажиров и сводок погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или совсем скоро наступит. Если сводки будут плохие, капитан Буллен уйдет в открытое море и сделает Нассау ручкой, я улыбнулся. — Среди других достоинств теплохода «Кампари» немаловажно то, что мы не мучаем наших пассажиров морской болезнью, разве только когда это совершенно неизбежно.

— Разумно, весьма разумно, — пробормотал Каррерас и оценивающе поглядел на меня. — Но, насколько я понимаю, в порты Восточного побережья мы один-два захода сделаем?

— Не имею представления, сэр. Обычно делаем. Опять все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

— Они все еще его не поймали, — громогласно констатировала мисс Харбрайд. Воинственный патриотизм свежеиспеченной американки требовал выхода. Она осуждающе оглядела своих соседей по столу, как будто мы были виноваты в этой истории. — Невероятно. Совершенно невероятно. Я до сих пор в это не верю. Американец в тринадцатом поколении!

— Мы слышали об этом, субъекте, — как и его отец, Тони Каррерас получал образование, очевидно, в одном из университетов Новой Англии, но в отношении к английскому языку был менее щепетилен. — Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

— Пока он в бегах, любой корабль, отходящий от Восточного побережья, тщательнейшим образом осматривается в поисках его самого и «Твистера». Ни один корабль не избегает длительного обыска, суда простаивают, владельцы теряют деньги и отказываются платить докерам. Те забастовали, и все идет к тому, что после перепалки с судовладельцами они будут бастовать, пока не поймают Кэролайна.

— Предатель! — воскликнула мисс Харбрайд. — Тринадцать поколений!

— Поэтому мы будем держаться в стороне от Восточного побережья? предположил Каррерас-старший. — До тех пор, по крайней мере?

— Как можно дольше, сэр. Но Нью-Йорк — наша обязанность. Когда — я не знаю. Если там все еще будет забастовка, придется подниматься до реки Святого Лаврентия. Сейчас трудно сказать.

— Романтика, тайны и приключения, — улыбнулся Каррерас. — В точности, как в вашей рекламе, — он посмотрел через мое плечо. — Наверно, этот посетитель к вам, мистер Картер.

Я повернулся на стуле. Посетитель был действительно ко мне. Рыжик Вильяме — Рыжик из-за своей буйной копны огненных волос — приближался ко мне в безупречно отглаженных белых брюках, твердо держа в левой руке белоснежную фуражку. Рыжику, нашему младшему кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и крайне исполнителен.

— В чем дело, Рыжик? — столетней давности инструкция предписывала обращаться к кадетам только по фамилии, но Рыжика никто иначе не звал. Это было бы просто противоестественно.

— Капитан просил передать всем свои наилучшие пожелания, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

— Я скоро буду. — Рыжик сделал поворот кругом, а я заметил, как вдруг заблестели глаза Сьюзен Бересфорд. Это, как правило, предвещало какую-нибудь колкость в мой адрес. Можно было предположить, что на этот раз она пройдется насчет моей незаменимости, насчет незадачливого капитана, призывающего в Критический момент своего верного слугу, и хотя я не считал, что она относится к тому роду девиц, которые могут начать подобные разговоры при кадете, уверенности в том у меня не было никакой. На всякий случай я быстренько поднялся, пробормотав:

— Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены, — и торопливо последовал за Рыжиком. Он ждал меня в коридоре.

— Капитан в своей каюте, сэр. Он приказал вам явиться туда.

— Что? Ты же мне сказал...

— Я знаю, сэр. Он приказал мне так сказать. На мостике мистер Джеймисон, — Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником, — а капитан Буллен в своей каюте. С мистером Каммингсом.

Теперь я припомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его столом, хотя в начале обеда он безусловно там был. Апартаменты капитана помещались непосредственно под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучав в полированную тиковую дверь, услышал сердитый ответ и вошел. «Голубая почта», несомненно, хорошо содержала своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит по натуре, ни разу не жаловался на то, что его избаловали. Каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных в лучших миллионерских традициях. Гостиная, в которой я очутился, была этому великолепным примером. Рубиново-красный ковер, в котором по щиколотку утопала нога, пурпурные шторы, панели полированного клена на стенах, балки мореного дуба по потолку, дубовые, отделанные кожей кресла и диван. Капитан Буллен посмотрел на меня. Он не выглядел человеком, наслаждающимся роскошью своего жилища.

— Какие-то неприятности, сэр? — спросил я.

— Садитесь, — он махнул рукой на кресло и вздохнул. — Серьезные неприятности. Бенсон Нога-Бананом пропал. Уайт сообщил десять минут назад. Имя Бенсон Нога-Бананом могло принадлежать какой-нибудь дрессированной обезьяне, в лучшем случае — профессиональному борцу в захудалом провинциальном цирке. На самом деле оно принадлежало нашему учтивому, холеному, многоопытному старшему стюарду Фредерику Бенсону. Бенсон обладал вполне заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины. Именно один из его обиженных подчиненных в процессе получения жестокого, но вполне справедливого разноса, уставя очи долу, обратил внимание на кривизну ног своего начальника и перекрестил его, как только тот повернулся к нему спиной. Кличка прилипла во многом благодаря ворчливости и неуживчивому характеру Бенсона. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, чтобы кто-нибудь, а тем более подчиненный переспрашивал, повторял или комментировал его слова. Вместо этого я посмотрел на человека, сидевшего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, толстый, дружелюбный и весьма расчетливый ирландец, был вторым после Буллена человеком на корабле. Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс никогда не старался это подчеркнуть. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы на вес золота, но Камингс был вообще бесценным сокровищем. За три года его пребывания на «Кампари» мы почти не имели трений или недоразумений между пассажирами, а тем более жалоб с их стороны. Говард Каммингс был гением увещеваний, компромиссов, успокоения взбудораженных чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрезать себе правую руку, нежели отпустить Каммингса с корабля.

Тому, что я посмотрел на Каммингса, было три причины. Он знал все, что происходило на «Кампари», начиная с секретных сделок в телеграфном салоне и кончая сердечными переживаниями юнги машинного отделения. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Ноги-Бананом. Каммингс перехватил мой взгляд и покачал темной головой.

— Извини, Джонни. Я знаю не больше тебя. Видел его незадолго до обеда, было минут десять восьмого, когда я пропускал стаканчик с пассажирами за стойкой. — Стаканчик Каммингса наливался из специальной бутылки из-под виски, наполненной всего лишь имбирным пивом. — Уайт только что был здесь. Говорит, что видел Бенсона в каюте номер шесть во время вечерней уборки примерно в восемь двадцать — полчаса назад, нет, теперь уже почти сорок минут. Уайт ожидал вскорости встретить его, поскольку они с Бенсоном имели давнишнюю привычку в случае хорошей погоды выкуривать вдвоем по сигарете на палубе, пока пассажиры обедают.

— В определенное время? — прервал я.

— Точно. Восемь тридцать, около того, никогда не позднее тридцати пяти. А сегодня нет. В восемь сорок Уайт пошел за ним в каюту. Никаких следов. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока без успеха. Он послал за мной, а я пришел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Как всегда, когда подвернется грязная работенка, он посылает за старым, верным Картером. Я взглянул на Буллена.

— Обыск, сэр?

— Так точно, мистер. Чертовская неприятность. Одна дьявольщина за другой. Только тихо, если можно.

— Конечно, сэр. Могу я получить в свое распоряжение Вильсона, боцмана, несколько стюардов и матросов?

— Вы можете получить хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, — проворчал Буллен.

— Есть, сэр, — я повернулся к Каммингсу. — Как у него со здоровьем?

Головокружениям, обморокам, сердечным приступам не подвержен?

— Плоскостопие, и только, — улыбнулся Каммингс. Настроение не очень-то располагало его к улыбкам. — Прошел месяц назад ежегодное медицинское обследование у доктора Марстона. Здоров на все сто. Плоскостопие — это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену.

— Можно мне сначала, сэр, получить полчаса, ну двадцать минут, на небольшой, тихий осмотр? Вместе с мистером Каммингсом. И ваше дозволение заглядывать куда угодно, сэр?

— Боже мой! Всего лишь через два дня после передряги на Ямайке! Помните, как ерепенились наши пассажиры, когда таможня с американскими ВМС шарили по их каютам? Совету директоров это понравится, — он устало поднял на меня глаза. — Полагаю, вы имеете в виду пассажирские каюты?

— Мы все сделаем тихо, сэр.

— Двадцать минут, в таком случае. Меня найдете на мостике. Если можете, постарайтесь не наступить кому-нибудь на больную мозоль.

Мы вышли, спустились на палубу "А" и повернули направо в стофутовый центральный коридор, в который выходили двери кают. Их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора туда-сюда нервно вышагивал Уайт. Я кивнул ему, и он торопливо подошел к нам — худой, лысоватый субъект с застывшим выражением муки на лице, страдающий от суммарного действия хронического расстройства желудка и собственного избытка старательности.

— У вас все ключи, Уайт? — осведомился я.

— Так точно, сэр.

— Прекрасно, — я кивнул на первую дверь направо, каюту номер один по левому борту. — Можете открыть?

Он открыл. Я проскочил вслед за ним, за мной Каммингс. Зажигать свет нужды не было, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», заплативших незнамо сколько за билеты, гасить свет в каютах было вполне бесполезно да к тому же оскорбительно для них.

В каютах «Кампари» не было коек в полном смысле этого слова. Достойные королей, массивные кровати с пологом, на четырех солидных тумбах, снабжались автоматически поднимающимися в случае качки стенками. Оперативность метеорологической службы, эффективность наших стабилизаторов системы Денни-Брауна, предоставленная капитану Буллену инициатива уходить от плохой погоды так ни разу и не позволили испытать эти стенки в деле. Морская болезнь на борт «Кампари» не допускалась.

Каюта состояла из спальни, гостиной и ванны. К гостиной примыкала еще одна комната. Все иллюминаторы выходили на левый борт. За минуту мы прошлись по всем комнатам, заглядывая под кровати, в буфеты, в шкафы, за занавески — везде, одним словом. Ничего. Мы вышли.

Очутившись в коридоре, я кивнул на противоположную дверь. Номер два.

— Теперь сюда, — скомандовал я Уайту.

— Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Им отнесли три подноса еды сегодня вечером, позвольте припомнить, да, в восемнадцать пятнадцать. Мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, дал указание, чтобы их не тревожили до утра, — Уайт был в восторге от этой инструкции. — Да, сэр, весьма строгое указание.

— Каррерас? — я посмотрел на начальника хозяйственной службы. — Какое он имеет к этому отношение?

— Вы разве не слышали? Оказывается, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм этой страны -"Сердан и Каррерас". Мистер Сердан, основатель фирмы, — тот самый джентльмен преклонных лет из этой каюты. Говорят, что его уже восемь лет как разбил паралич, а характер у него и прежде был несносный. Все это время он сидел на шее у сына и невестки — Сердан-младший, кстати, второй человек в фирме после Каррераса — и надоел им до последней крайности. Как я понимаю, Каррерас вывез старичка на прогулку, в основном чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверно, и дал Бенсону такие указания.

— Мне как-то не показалось, что он уже собрался отдать богу душу, сказал я. — Никто не хочет его прикончить, мы просто зададим ему несколько вопросов. Или сиделкам. — Уайт открыл было рот, чтобы запротестовать, но я бесцеремонно отодвинул его рукой и постучал в дверь.

Нет ответа. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, громче. Уайт подле меня весь кипел от негодования и неодобрения. Я не обращал на него внимания и уже заносил руку для нового, серьезного удара, когда услышал шаги, и неожиданно дверь распахнулась внутрь.

Дверь открыла та сиделка, что покороче, — толстушка. На голове у нее был напялен ветхозаветный белый полотняный чепчик с ленточками, одной рукой она придерживала края большого шерстяного пледа, открывавшего лишь носки шлепанцев. Комната у нее за спиной тонула в полумраке, но я успел заметить, что там находятся две кровати, одна из которых измята. Свободная рука, которой сиделка усиленно терла глаза, делала вывод о ее времяпрепровождении очевидным.

— Приношу вам искренние извинения, мисс. Не предполагал, что вы спите. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш старший стюард. Возможно, вы что-нибудь видели или слышали и это могло бы нам помочь.

— Пропал? — она крепче ухватилась за свой плед. — Вы имеете в виду... вы имеете в виду, что он исчез?

— Скажем проще: мы не можем его найти. Можете вы нам помочь?

— Не знаю. Я спала. Видите ли, — объяснила она, — мы по очереди дежурим по три часа у постели мистера Сердана. Ему необходим постоянный присмотр. Я пробовала немного уснуть, прежде чем сменить мисс Вернер.

— Прошу прощения, — повторил я, — так вы ничего не можете нам сказать?

— Боюсь, что нет.

— Может быть, ваша подруга, мисс Вернер, сможет?

— Мисс Вернер? — она раскрыла в изумлении заспанные глаза. — Но мистера Сердана нельзя...

— Пожалуйста. Дело достаточно серьезное.

— Хорошо, — как все опытные сиделки, она знала, когда можно спорить, а когда нужно уступить. — Но я должна попросить вас вести себя потише и ни в коем случае не раздражать мистера Сердана.

Она ничего не сказала о возможности того, что мистер Сердан сам будет нас раздражать, а ей следовало бы нас предупредить. Когда через открытую дверь мы прошли в спальню, он сидел в кровати. Перед ним на одеяле лежала книга. Яркое бра над изголовьем освещало сверху малиновый ночной колпак с кисточкой, а лицо оставалось в тени, глубокой, но все же недостаточно глубокой, чтобы скрыть злой взгляд из-под кустистых бровей. Мне показалось, что злой взгляд является столь же неотъемлемой принадлежностью его лица, как и мясистый клюв носа, свешивающегося на пышные седые усы. Приведшая нас сиделка собиралась было приступить к церемонии представления, но Сердан заставил ее умолкнуть повелительным взмахом руки. Суровый старикан, подумал я, к тому же сквалыга и неважно воспитан. — Надеюсь, вы в состоянии объяснить вашу возмутительную дерзость, сэр, — от ледяного его тона озноб пробрал бы и белого медведя. — Ворваться без разрешения в мою личную каюту!

Он перевел пронзительный взгляд на Каммингса.

— И вы, вы здесь! Вам же был приказ, будьте вы прокляты! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

— Не могу выразить, как я огорчен, мистер Сердан, — мягко сказал Каммингс. — Только из ряда вон выходящие обстоятельства...

— Чушь! Аманда! Вызовите по телефону капитана. Немедленно!

Длинная, худая сиделка, расположившаяся рядом с кроватью на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязанье — почти готовый бледно-голубой свитер, но я жестом показал ей оставаться на месте.

— Сообщать капитану нет необходимости, мисс Вернер. Он и так все знает и сам нас сюда послал. У нас к вам и мистеру Сердану лишь одна маленькая просьба.

— А у меня к вам, сэр, лишь одна совсем маленькая просьба, — его голос сорвался на фальцет, то ли от возбуждения, то ли от гнева, то ли просто от старости, то ли от всех этих причин вместе взятых. — Убирайтесь отсюда к черту!

Я хотел было глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, но так как за этой двух-, трехсекундной паузой неизбежно последовал бы новый взрыв, сказал сразу:

— Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или мисс Вернер каких-нибудь странных, необычных звуков в последний час. Возможно, вы что-то видели. Пропал наш старший стюард. До сих пор мы не можем найти удовлетворительного объяснения его исчезновению.

— Пропал, как же! — фыркнул Сердан. — Напился, небось, или дрыхнет. И после некоторого раздумья: — А вернее всего и то, и другое.

— Он не из таких, — спокойно возразил Каммингс. — Вы можете нам помочь?

— Мне очень жаль, сэр, — мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хриплого голоса. — Мы ничего не видели и не слышали. Ничего такого, что могло бы вам помочь. Но если мы можем что-нибудь сделать...

— Ничего вам не надо делать, — грубо прервал ее Сердан, — кроме собственной работы. Мы не можем вам помочь, джентльмены. Спокойной ночи. Выйдя в коридор, я наконец-таки осуществил свое намерение глубоко вздохнуть и повернулся к Каммингсу.

— Мне совершенно наплевать, сколько этот дряхлый бойцовый петух платит за свои апартаменты, — со злостью сказал я. — Все равно с него берут слишком мало.

— Могу понять, почему Серданы-младшие были так довольны сбагрить его с рук хоть на немножко, — отозвался Каммингс. В устах всегда невозмутимого и дипломатичного хозяйственного начальника это был крайний предел осуждения человека. Он взглянул на часы. — Немногого мы добились. А через пятнадцать, двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вам продолжить здесь самому, а я с Уайтом пошел бы вниз?

— Ладно. Десять минут. — Я взял ключ у Уайта и принялся за оставшиеся четыре каюты, а Каммингс спустился палубой ниже, где находилось еще шесть.

Спустя десять минут, так ничего и не обнаружив в трех каютах из четырех, я очутился в последней, большой, ближе к корме по левому борту, которая принадлежала Джулиусу Бересфорду и его семейству. Обшарил спальню супругов Бересфордов, но опять с нулевым итогом, хотя и начал уже действительно шарить, разыскивая не столько, самого Бенсона, сколько любые следы его пребывания там. Тот же результат в гостиной и ванной. Я двинулся во вторую, меньшую спальню, которую занимала бересфордовская дочка. Ничего за шкафами, ничего за шторами, ничего за четырехтумбовым ложем. Подошел к кормовой переборке и раздвинул створки перегородки, превращавшей эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил про себя, не была обижена по части одежды. В гардеробе находилось что-то около шестидесяти, семидесяти вешалок, и ни на одной из них, готов поспорить, не висело ничего дешевле трех, а то и пяти сотен долларов. Я продирался сквозь Балансиаги, Диоры, Сен-Лораны, осматривая все вокруг. Ничего.

Я сомкнул створки и подошел к небольшому стоящему в углу шкафу. Он был полон мехов: шуб, накидок, палантинов. Зачем нужно было их тащить с собой в круиз по Карибскому морю, оставалось доя меня загадкой. Я положил ладонь на особенно великолепный экземпляр макси-длины, сдвигая его в сторону, чтобы просунуть голову внутрь, когда услышал позади себя легкий щелчок дверной ручки, и приятный голос сказал:

— Это действительно прекрасная норка, не правда ли, мистер Картер? В любой момент за нее можно получить столько, сколько вы зарабатываете за два года.

дальше