Алистер Маклин


ДВА ДНЯ И ТРИ НОЧИ

«Кольт» – солидная фирма. Во всяком случае, ее продукция пользуется устойчивым спросом на всех шести континентах, включая Антарктиду. И хотя статистические справочники не сообщают о частоте применения кольтов на Земле Франца Иосифа или островах Зеленого Мыса, тот факт, что за последние сто лет конструкция этого револьвера совершенно не изменилась, говорит сам за себя: очевидно, его тактико-технические данные удовлетворяют клиентов. Причем жалоб не поступает ни от тех, кто покупает кольты, ни от истинных пользователей.

Если когда-нибудь вам придется выбирать между кольтом и его конкурентами – не задумывайтесь. Только заносчивый болван или напыщенный сноб может предпочесть маузер или люгер, поскольку их пули (большая начальная скорость, маленький калибр и стальная оболочка) легко проходят насквозь и улетают куда-то далеко, оставляя после себя в теле небольшое, часто безопасное отверстие. То ли дело кольт. Его большая свинцовая пуля, попадая в цель и расплющиваясь, превращается в бесформенный кусок металла, безжалостно разрывающий мышцы, кости или, к примеру, кишечник.

Короче говоря, человек, подставивший свое правое бедро пуле из кольта, обычно не слишком заботится о том, насколько эстетично выглядело со стороны его падение и не рассчитывает в случае, если это падение было достаточно грациозным, сорвать аплодисменты зрителей, когда таковые имеются. Скорее всего, вместо этого такой человек будет первое время лежать без сознания, а впоследствии пожалеет, что очнулся, поскольку, имея дело с полностью раздробленной бедренной костью, хирургу придется спасать его жизнь путем ампутации.

Такое развитие событий вряд ли покажется радостным даже самому закоренелому мазохисту.

Впрочем, я и не радовался. Для этого было, по крайней мере, две причины: во-первых, я не мазохист, а во-вторых, кольт был направлен прямехонько в мое бедро.

Теперь, если я уже достаточно рассказал вам о достоинствах кольта, стоит, пожалуй, отметить и его недостатки. Вернее, единственный недостаток: его полуавтоматический механизм требует безошибочного и даже жестокого обращения. Это револьвер для настоящих мужчин. Если на спуск нажимает неуверенная или слабая рука, выстрел даже с близкого расстояния может оказаться неточным.

Хотя, конечно, в данном случае этот вариант отпадал.

Рука, держащая направленный на меня револьвер, легко, но уверенно опиралась на поверхность столика радиста и была абсолютно неподвижна. Она не могла дрогнуть. Она была из камня. Я четко видел это, хотя в радиорубке, куда я секунду назад вломился, было темно, а свет, растекавшийся из-под колпака настольной лампы по облупившемуся лаку стола, освещал только кисть руки с кольтом и не позволял рассмотреть ее владельца.

И все же по сверхъестественной неподвижности застывшей у стены фигуры я понял: шансов у меня больше не осталось. У хозяина кольта, судя по всему, были не только каменные руки, но и железные нервы. Он сидел в полумраке бесстрастно, свободно, без напряжения, его голова была чуть повернута набок, а неподвижные (в дополнение к камню и металлу стеклянные) глаза иронично поблескивали из-под козырька фуражки.

Я снова взглянул на направленный в мое правое бедро неподвижный кольт. Угол его наклона не изменился ни на одну тысячную градуса. Только палец на спусковом крючке, мне показалось, дрогнул. Я инстинктивно напряг мышцы, ожидая выстрела и удара пули. В таких случаях это неплохой способ защиты. Еще эффективнее было бы заслониться газетой. Какого черта в свое время никто не посоветовал полковнику Самуэлю Кольту осчастливить человечество усовершенствованием других необходимых вещей, ну хотя бы – застежек для бюстгальтеров!

Глубокие тени пролегли по его щекам, лбу и губам и не позволяли разглядеть лицо. Надеюсь, кроме гримасы кровожадного восторга, оно выражало и другие, более гуманные чувства. Например, любовь к детям. Впрочем, я давно уже не ребенок.

Очень спокойно, очень, очень медленно я поднял руки до уровня плеч, демонстративно выставил ладони вперед и даже слегка раздвинул пальцы. Если все же у владельца кольта слабые нервы, я бы не хотел, чтобы он заподозрил меня в попытке оказать сопротивление. Но неподвижная рука и немигающий взгляд напомнили мне, что нервы у него из какого-то особо прочного металла. Возможно, из титана. Да и о каком сопротивлении могла идти речь. Все преимущества были на его стороне: моя фигура, словно мишень в тире, контрастно рисовалась в проеме открытой двери на фоне мутно-красных отсветов заката в северо-западной части горизонта, а его левая рука касалась колпака лампы, так что уже через секунду, повернув колпак, он мог ослепить меня. Но главное – это ведь не я, а он держал в руке кольт. Нет, в этой ситуации я не собирался сопротивляться. В конце концов, мне платят деньги за риск и даже за презрение к опасности, а вовсе не за то, чтобы я играл роль неврастеника с суицидальными наклонностями.

Я поднял руки еще выше. Надеюсь, это выглядело достаточно миролюбиво. Я придал лицу выражение самой уничиженной покорности. Надеюсь, и это выглядело естественно. Человек с кольтом все еще оставался неподвижен. Только убийственно сверкали его белые зубы (наверное, из мрамора, впрочем, мрамор так не блестит) и немигающие глаза. Эта улыбка, этот издевательский наклон головы, эта ироническая поза… Его неподвижное молчание могло означать только одно – смертный приговор. Я почти физически ощущал, как смерть входит в эту тесную комнатушку, и, самое обидное, у меня не было никакой возможности подсказать ей, кого из нас двоих правильнее выбрать в качестве добычи.

– Здесь какое-то недоразумение, – проблеял я. – Я не враг. Нам нужно поговорить…

Звуки с трудом протискивались из моего горла, а пересохшие губы и язык лишали возможности нормально артикулировать. И все же мое обращение, судя по всему, не вызвало у него отрицательных эмоций – он все еще не выстрелил. Но и не изменил позы. Это было страшно.

Я выдавил из себя что-то еще, стараясь быть максимально мирным и ласковым. Я пытался разжалобить его, задобрить, заинтересовать или что-нибудь в этом роде. Лишь бы остаться в живых. В какой-то момент мне показалось, что количество высказанных глупостей можно попытаться перевести в качество, и я кивнул в сторону табурета, стоящего у стола:

– У меня был трудный день… Разрешите, я сяду? Давайте обсудим все трезво. Вы можете не беспокоиться. Я буду все время держать руки вверх. Вот так. Ладно?

Реакция – абсолютный ноль. Мраморные зубы, стеклянные глаза и металлический кольт в каменной ладони. Я почувствовал, как от отчаяния и ярости мои пальцы начинают сжиматься в кулаки, и тут же, спохватившись, растопырил их.

Удерживая на лице подобострастную улыбку, я стал перемещаться к табурету, не спуская глаз с противника. От идиотской гримасы заныли щеки, занемели поднятые руки. Это были не слишком приятные ощущения, но сейчас я мог бы дать клятву застыть в этой ритуальной позе до конца жизни. Хотя, возможно, так и случится. Кольт убивает быка с расстояния пятьдесят метров. Что останется от моего бедра? Надо постараться думать о чем-нибудь другом. Бесполезно. У меня всего лишь две ноги, и обе мне очень дороги.

Они обе были все еще целы, когда я добрался до табурета и пристроился на нем с высоко поднятыми вверх руками. Вдруг мне захотелось вздохнуть. Оказалось, что уже достаточно долгое время я вообще не дышу. Просто не было возможности об этом подумать. Думалось скорее о пулях, кровотечениях и прочих маленьких земных радостях, сильно действующих на воображение.

Кольт еще не успел отреагировать на мое перемещение. Его ствол не последовал за мной, когда я передвигался по радиорубке, и все еще самоуверенно целился в то место, где я был несколько секунд назад.

Одним броском я рванулся по направлению к ненавистной руке. Но мой бросок не был достаточно молниеносным. Все равно это не имело смысла. Я уже знал, то можно было врезать ему без такой спешки. А можно было бы и вообще не бить. Однако мне не удалось вырвать кольт из его руки, которая при прикосновении действительно показалась каменной, разве что – гораздо холоднее камня.

Я оказался прав. Здесь действительно побывала смерть. Костлявая уже сделала свое дело и удалилась, оставив труп.

Я встал, проверил, хорошо ли закрыты жалюзи на окнах, бесшумно закрыл дверь, задвинул засов и включил большой свет.

В криминальных романах герои-детективы, ведущие расследования на старых английских виллах, всегда точно знают, когда было совершено убийство. Это обычно с непроницаемо умным видом сообщает прибывший на место преступления доктор. Совершив над бездыханным телом несколько псевдомедицинских пассов, он глубокомысленно заключает: «Смерть наступила в прошлую пятницу, в 23 часа 27 минут». После чего он может еще философически улыбнуться и, как бы смиряясь с несовершенством человеческих знаний, добавить: «Ну, может быть, на несколько минут раньше или позже…»

На самом деле даже очень хороший врач – я, конечно, не имею в виду детективное чтиво – сталкивается при решении такого рода задач с множеством сложностей. Здесь важно все: вес, возраст, строение тела покойника, температура, влажность и даже освещенность помещения, причина смерти и еще тысяча других всевозможных обстоятельств и воздействий. Короче говоря, даже при самом тщательном исследовании момент смерти может быть определен очень приблизительно, с точностью разве что до нескольких часов.

У меня не было ни возможности, ни желания заниматься подобными исследованиями, поэтому я удовлетворился констатацией того, что человек, сидящий напротив меня, погиб достаточно давно, так как наступило трупное окоченение, но и достаточно недавно, так как это окоченение не исчезло. Наверное, таким же мягким на ощупь становится человек, пролежавший в сугробе на протяжении целой сибирской зимы. Говорят, зима там продолжается девять месяцев. Впрочем, и одеваются там теплее.

Этот был одет в морскую форму. Четыре золотые полоски на манжетах. Следовательно, капитан. Вернее, был капитаном. Что он делал в радиорубке? Насколько я разбираюсь в морской иерархии, в функции капитана не входит контроль за санитарным состоянием помещений. А уж тем более ему нечего делать за приборной доской. Впрочем, до доски он не добрался...

Он сидел на стуле. Его голова затылком опиралась на куртку, висевшую на вбитом в стену крючке. Щека прикасалась к стене. Трупное окоченение уже много часов удерживало его в таком положении. Но почему он сразу не сполз на пол или не упал лицом вниз на стол?

Я не видел никаких следов насилия, но даже человек с таким богатым воображением, как у меня, не мог представить себе, что капитан умер естественной смертью как раз в тот самый момент, когда его кольт был уже готов к выстрелу.

Эта загадка нуждалась в разъяснении. Я попробовал приподнять тело. Безрезультатно. Я попробовал еще раз с большим усилием и услышал треск рвущегося материала. Внезапно труп подался в моих руках вверх и тут же упал боком на левую сторону стола, направив кольт, словно указующий перст, в потолок.

Теперь я уже знал, как он умер и почему не упал. Капитан был убит чем-то, что все еще торчало в его позвоночнике примерно между шестым и седьмым позвонками. Скорее всего, рукоятка этого «чего-то» зацепилась за висящую куртку, удерживая таким образом тело в сидячем положении.

В силу специфики моей профессии я нередко вижу трупы. Может быть, реже, чем практикующие патологоанатомы, но уверен, что даже им не часто приходится видеть людей, убитых с помощью стамески. Обыкновенной столярной стамески с острием шириной тринадцать миллиметров, усовершенствованной только тем, что на деревянную рукоятку натянули резиновый держатель от велосипедного руля (удобно, гигиенично и не оставляет отпечатков пальцев).

Острие ушло на глубину как минимум десять сантиметров. Даже если стамеска была острой как бритва, нужно отдать должное силе убийцы. Я попытался вытащить стамеску из раны. Не удалось. Ничего удивительного – кости и хрящи заклинили орудие убийства. Я не стал повторять попытку – наверняка кто-то передо мной уже пробовал это сделать. На его месте я все же был бы старательнее. Правила хорошего тона предписывают не оставлять такие полезные вещи без присмотра владельца. Но, может быть, у него не было времени, может быть, его кто-то спугнул, а может быть, у него в рабочем кабинете есть целый набор плотницкого инвентаря и это позволяет ему время от времени забывать стамеску-другую в спинах своих жертв.

Я оставил стамеску в покое. Я мог обойтись и без этого инструмента. Тем более что у меня был свой. Правда, не стамеска, а всего лишь нож. Я вытащил его из целлофанового мешка, зашитого в подкладку куртки. На первый взгляд этот нож не производил большого впечатления: рукоятка длиной всего лишь около десяти сантиметров, двустороннее лезвие – всего лишь семь. Но я и не собирался никого пугать. Зато он был достаточно острый и перерезал самый толстый кабельный канат так, словно это был шнурок от ботинка.

Интересно, как мне придется использовать его за следующей дверью?

Это была дверь в каюту радиотелеграфиста.

Я вытащил из кармана миниатюрный фонарик в форме авторучки, погасил верхний свет и настольную лампу и... не смог сдвинуться с места.

Как долго я так стоял? Не знаю. Может быть, две минуты, может, пять. Чего я ожидал? Тоже не знаю. Я пытался объяснить себе эту передышку тем, что глаза должны привыкнуть к темноте, но знал, что это неправда. Может быть, я надеялся услышать какой-нибудь шум, шорох, отзвук – хоть что-нибудь, что помогло бы мне решиться. А может, просто боялся открыть эту дверь.

Я никогда не верил в астрологию и гороскопы, но сейчас сам мог бы заплатить несколько фунтов за безошибочное предсказание, что человека, который попытается войти в эту дверь не ждет ничего хорошего. Впрочем, он все равно не последовал бы моему совету и полез бы в эту чертову комнату. Он всегда делает все наоборот. Я хорошо его знаю, поскольку этот человек – я сам.

Я переложил нож в левую руку – я не левша, но многие действия удаются моей левой руке так же хорошо, как и правой, – и взялся за ручку двери.

Есть два способа открывать двери так, чтобы они не скрипели (если они вообще могут не скрипеть). Первый из них – резкий рывок. Я выбрал второй. Примерно через двадцать секунд я уже почти мог проскользнуть в образовавшуюся щель, и тут, на последнем сантиметре, проклятые петли скрипнули. При нормальных обстоятельствах я не услышал бы этот звук с расстояния более двух метров. Но сейчас мои нервы были натянуты, как леска на удочке рыболова, предвкушающего большой улов. Вполне возможно, моя рыбалка закончится главным уловом в жизни – пулей в лоб.

Скрип двери произвел эффект разорвавшегося прямо над моей головой шестидюймового снаряда. Я замер. Я превратился в соляной столб. Я был неподвижнее, чем каменный владелец кольта. Эту неподвижность, эту тишину будоражили только оглушительные удары парового молота – так билось мое сердце.

Тот, кто ждал за дверью, запросто мог ослепить меня фонарем, или выстрелить, или вбить мне в грудь очередную стамеску, или, наконец, совершить все три действия одновременно. Но он, судя по всему, не спешил.

Я переждал, пока мое дыхание выровняется, и, неслышно ступая, проскользнул в комнату, все время держа фонарик в вытянутой в сторону руке. Это было неудобно, но необходимо. Стреляя из темноты в человека, держащего лампу или фонарь, вы, скорее всего, будете целиться в источник света, который обычно люди держать прямо перед собой. Мой фонарик, перемещенный на длину вытянутой руки от цели, вряд ли мог служить хорошей мишенью. Я научился этой штучке у одного своего коллеги. Вернее, меня научила пуля, которую извлекли из его левого легкого. Жаль, что я не смог тогда поблагодарить его за урок. Вернее, он уже не мог принимать благодарности. Только соболезнования. Родственникам.

Моя левая рука, слившись с ножом, была готова к удару.

Если мой противник, затаившийся в каюте, что-то замышлял, имело смысл уравнять шансы. Я, точно угадав направление, хлопнул по выключателю. Зажегся свет.

Он действительно был там. Но уже ничего не замышлял. Я мог его не опасаться. И он мог уже не опасаться никого. Он лежал на койке ничком. Я не стал щупать пульс – достаточно было взглянуть на его торчащий локоть: ни один живой локоть не выдержал бы в таком положении больше минуты.

Я наспех осмотрел каюту. Никого, кроме трупа, здесь не было. Следов борьбы тоже. Точно так же, как в радиорубке. Причина смерти была очевидна. Разрез шириной в сантиметр на его позвоночнике не привел к обильному кровотечению – на постели всего лишь несколько капель крови. Больше быть и не могло: при разрубленном спинном мозге сердце не бьется слишком долго. Правда, могло быть внутреннее кровотечение, но тоже небольшое.

Жалюзи были закрыты. Я обыскал пол, все углы, мебель. Что я хотел найти? Наверное, то, что и нашел. Ничего. Я вышел, плотно закрыв за собой дверь, и устроил такой же обыск в радиорубке. Результат тот же. Мне здесь больше нечего делать. Я успешно выполнил задание. Это самое страшное поражение в моей жизни.

Перед тем как уйти, я не стал еще раз вглядываться в лица убитых. Я слишком хорошо знал их. Семь дней назад мы вместе сидели за столом. Обедали. Вместе с нами был командир. Вчетвером мы неплохо провели время в нашей любимой лондонской пивнушке. Они был веселы и беззаботны, словно забыли о своей работе, словно взяли короткий отпуск от профессиональной осторожности и профессионального спокойствия. Они чувствовали себя нормальными людьми, и улыбались, и рассказывали старые анекдоты, и подтрунивали друг над другом. Тогда, попрощавшись с нами, они ушли вдвоем, уже снова привычно бдительные и собранные. И вот теперь…

Я знаю, что с ними случилось. В конечном счете, это ждет каждого человека нашей профессии. То же самое когда-нибудь случится и со мной. Даже самый ловкий, самый сильный и самый удачливый агент рано или поздно встречается с преступником более ловким и более удачливым. Например, этот преступник может добросовестно орудовать стамеской с тринадцатимиллиметровым острием, и тогда все годы тренировок, риска и самосовершенствования оказываются бесполезными. В последний момент можно утешиться мыслью, что найдется агент еще более ловкий и удачливый и что этот круговорот бесконечен. Хотя, скорее всего, те двое не думали об этом в последние минуты. Вероятнее всего, они вспомнили обо мне. Судорога безысходности сжала мое сердце. Ведь это я, лично, отправил их на смерть.

Конечно, тогда я не мог предполагать, что все обернется настолько трагично, но ответственность за принятие решения лежит исключительно на мне. Ведь это была моя, и только моя, идея. Они даже были против, они возражали, словно предчувствуя неизбежность финала. Но я оказался тонким психологом и красноречивым оратором, я разбил все предубеждения, отмел все возражения и доказывал свою правоту до тех пор, пока не преодолел скептицизм командира и пока он с опаской и неохотой, но все же отдал распоряжения, необходимые для воплощения моего плана.

Я внушил этим двоим, Бейкеру и Дельмонту, что они должны полностью положиться на меня, что согласно моему плану им не грозит ровным счетом ничего. Они слепо доверились мне и вот лежат мертвые.

В следующий раз я изменю текст своей проповеди. Я скажу примерно так: «Не сомневайтесь, господа, доверьтесь мне. Только не забудьте предварительно распорядиться насчет завещания».

Я послал этих двоих на смерть. Это была катастрофа. Но я уже ничего не мог с этим поделать. Оставалось только уйти.

Я открывал дверь на палубу, как человек, решивший войти в комнату, кишащую кобрами и ядовитыми пауками. В эту ночь я, ни секунды не сомневаясь, предпочел бы самое тесное соседство с кобрами и пауками, лишь бы избежать общения с представителями рода «гомо сапиенс», находящимися на борту торгового судна «Нантесвилль».

Но выбора не было. Широко открыв дверь, я остановился на пороге. Стоял неподвижно, стараясь дышать ровно и беззвучно. В этот момент у меня не было ни рук, ни сердца. Только слух. Только звуки проникали в меня, и я пытался извлечь что-нибудь полезное из этой едва различимой какофонии. Я слышал, как волны бьются о корпус корабля, иногда на этом фоне возникало мелодичное дребезжание, это пела якорная цепь, натягивающаяся, когда «Нантесвилль» боролся с ветром; а вот оркестровый аккомпанемент самого ветра; а вот короткое соло далекого кулика… Как успокаивающе безобиден был этот тихий оркестр. Я любил эти звуки. Но сейчас мне нужно было услышать совсем другое – звуки опасности: голоса, бряцанье металла, шаги, шелест одежды… Нет. Если кто-то все же притаился во мраке и выжидал в засаде – у него была сверхчеловеческая выдержка. Я не боялся встретить сверхчеловека. Гораздо больше меня страшили обыкновенные люди с ножами, револьверами, а в последнее время все чаще со стамесками. Стараясь сделать это идеально беззвучно, я шагнул за порог.

Я никогда не плавал в пироге по Ориноко, и никогда с ветки высокого дерева молниеносным броском на меня не спрыгивала десятиметровая анаконда, чтобы сжать мне горло смертоносным кольцом. Но теперь мне уже не придется ехать так далеко, чтобы испытать все эти экзотические ощущения. Руки, схватившие-сдавившие-расплющившие меня сзади, не могли быть руками человека, и в беспощадности, с какой они в первые же секунды почти задушили меня, не было ничего человеческого.

Это был момент ошеломляющей паники. В моей наполовину уже оторванной голове пронеслась мысль, что вот, мол, и я встретил своего «более удачливого».

И все же я отреагировал. Изо всех сил я лягнул правой ногой назад, надеясь попасть в противника. Но он хорошо знал все подобные штучки – его нога оказалась быстрее. Нет, не нога, но, наверное, огромное копыто сокрушительным ударом обрушилось на мою несчастную нижнюю конечность. Мне не показалось, что он сломал мне ногу. Скорее всего, он разорвал ее пополам.

Но моя левая нога, несмотря на головокружение от недостатка кислорода, все еще действовала. Я точно угадал место на палубе и резко ударил пяткой по носку его левого ботинка. Когда моя пятка опустилась на палубу, его ноги там уже не было.

Я был обут в тонкие резиновые тапочки аквалангиста, и страшная боль от удара по металлическим плитам палубы пронзила меня от головы до пят, а вернее, в данном случае в обратном направлении.

Я поднял руки, пытаясь схватить и выломать мизинцы – самые уязвимые детали рук моего душителя. Но и этот секрет был ему знаком. Его руки сплелись на моем горле в какую-то цельнолитую петлю, внутри которой громадные пальцы, словно огненные черви, искали мою сонную артерию.

Уверен, я не был его первой жертвой, но еще несколько секунд промедления – и я мог оказаться последней. Он неутомимо продолжал выдавливать из моих легких последние остатки кислорода, и в моих глазах уже плясали тысячи предсмертных огоньков.

В эти первые несколько секунд меня спас водолазный комбинезон, который был надет под курткой. Его толстый резиновый воротник защитил шею. И все же руки моего убийцы уже выполнили половину работы, оставалось или ждать, пока они довершат ее, или…

Я резко рванулся вперед. Половина веса противника перенеслась мне на плечи, и, хотя захват железных рук не ослаб, он дернулся, ожидая, что я попытаюсь схватить его за ноги, и на секунду потерял равновесие. Я использовал этот момент. Держа всю его тушу на плечах, я развернулся на 180 градусов и, оказавшись спиной к борту, откинулся назад. Один шаг, второй, третий – я очень надеялся, что палуба хотя бы чуть-чуть короче, чем беговая дорожка стадиона, так оно и было, – хребет моего душителя под соединенным весом наших тел ударился обо что-то твердое и, надеюсь, железное.

Если бы в эту секунду на его месте был я и если бы мой позвоночник не преломился пополам, то и я, и лучшие хирурги военно-морского флота Ее Величества имели бы множество проблем с моими позвоночными дисками, пытаясь вправить их на место.

Но этот тип не издал ни звука. Я даже подумал, что имею дело с одним из тех гигантов глухонемых, которых в качестве компенсации за полное отсутствие интеллекта природа наградила сверхъестественной силой.

Однако ему пришлось отпустить меня, иначе мы вместе свалились бы в черную и холодную воду залива Лох-Гурон. Я не замедлил воспользоваться свободой и одним прыжком развернулся лицом к нему.

Он уже поднимался мне навстречу. Я ожидал увидеть Атланта, Геркулеса, а он оказался ниже меня ростом. Но я давно уже вырос и мальчишеских амбиций. Рискну предположить: у меня не возникло бы никаких комплексов, даже если бы мне пришлось удирать от карлика, окажись он сильнее меня. Но в этот раз о побеге не могло быть и речи. Моя левая нога была еще не вполне в порядке, правую же я вообще не чувствовал – возможно, она осталась валяться возле радиорубки.

Я вытянул правую руку вперед, пряча в ладони нож так, чтобы лезвие не блеснуло в слабом свете звезд.

Он приближался ко мне, спокойный и решительный, абсолютно уверенный в успехе. Бог свидетель, он имел право на эту уверенность. Его руки хищно вытянулись по направлению ко мне. Очевидно, его все еще волновали изгибы моей шеи.

Выждав момент, когда его пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица, я резко ударил снизу. Острие ножа пробило ему середину ладони.

Теперь я убедился, что он не глухонемой. Он подавил в себе крик, преобразовав его в три слова, не подлежащие печатанию и выражающие нелестный отзыв о моих родителях, потом отскочил назад, вытер обе стороны руки об одежду и облизал их, как раненый зверь. Потом, внимательно разглядывая сочащуюся из руки черную в лунном свете кровь, он издал первые членораздельные звуки:

– Значит, у парнишки есть ножик…

Если что-то в этот вечер еще могло удивить меня, то этим сюрпризом оказались его голос и манера говорить. Я ожидал услышать первобытный рык, соответствующий всему его отталкивающему облику, но он обратился ко мне мягко, интеллигентно и даже ласково. Возможно, с такими манерами и с таким произношением завсегдатая элитарных клубов Южной Англии он мог бы успешно трудиться в качестве гувернера какого-нибудь графского отпрыска. Жаль только, мой папа не был графом.

– Нужно отобрать у мальчика ножик, правда? – продолжал он в том же тоне и вдруг громко позвал: – Капитан Стикс!

Если предки капитана выбрали именно такую фамилию, чтобы в решающий момент испортить мне настроение вполне уместной ассоциацией, – они просчитались. Нельзя испортить то, что уничтожено до полного исчезновения.

– Замолчи, идиот, – ответил рассерженный голос откуда-то сзади. – Ты что, хочешь, чтобы...

– Будьте спокойны, капитан, – отвечал этот тип, ни на секунду не спуская с меня глаз. – Он – мой. Мы с ним здесь, у радиорубки. Правда, у него нож. Но я сейчас отберу.

– Ты уверен? Ты не упустишь его? Ну давай... – Капитан говорил как человек, удовлетворенно потирающий руки в предвкушении десерта. Судя по акценту, это был австриец или немец. – Но будь внимателен, – продолжал он. – Этот нужен мне живым. Жак! Генри! Крамер! Все сюда! Быстро!

– Живьем, – сладким голосом уточнил стоящий передо мной человек, – значит, не совсем мертвым. – Он снова пососал ранку на руке. – Если ты будешь паинькой и сам отдашь ножик, я кое-что предложу тебе...

Я не стал слушать его ни секунды. Я знал все, что он может мне предложить: сейчас я должен развесить уши и задуматься о своей судьбе, а он в это время обрушится на меня всем телом и повалит на палубу, после чего матросам только и останется, что отскабливать меня от досок. Если, конечно, на этом корабле есть матросы, способные драить палубу.

Я не стал мудрить. Шагнув вперед, я блеснул ему в глаза лучом фонарика. Он моргнул, и этого мгновенья мне хватило, чтобы лягнуть его в место, которое столь многофункционально, что может быть использовано еще и как болевая точка.

Это был не настоящий удар. Моя нога болела как сломанная, а темнота не позволяла точно рассчитать движения. Это было пол-удара, четверть удара. Но и этого должно было хватить. После такой атаки любой человек уже катался бы с диким воем по палубе. Но только не он. Он устоял на ногах, хотя и переломился в пояснице и, поддерживая рукой низ живота, как будто вправлял паховую грыжу.

Насколько я сведущ в медицине, паховая грыжа не слишком стимулирует ее обладателя к резким движениям. Следовательно, на несколько минут я был свободен от моего опекуна на этом корабле.

Я шагнул в темноту, зашел за угол радиорубки и лег плашмя на палубу.

В это время у ступенек появились люди. Три или четыре фонаря начали обшаривать палубу. Интересно, кого они ищут?

Чтобы сбежать с корабля, мне нужно было как минимум попасть к корме. Я решил переждать, пока проход к ней освободится. С тем же успехом я мог бы ожидать второго пришествия. Они отрезали мне все пути.

Теперь, когда маскироваться уже не имело смысла, кто-то включил большие фонари, и яркий, ослепляющий свет залил весь корабль. Странно, что, попав в подобную ситуацию, муха не боится оказаться черной точкой на белом потолке. Я вжался в палубу и попытался представить, что бы на моем месте сделала отважная муха. Но в голову лезли мысли о мухобойках, свернутых в трубочку газетах и прочей гадости. Очевидно, я был трусливой мухой.

А Стикс и компания уже приближались к радиорубке. Их крики и проклятия свидетельствовали о том, что найден раненый, который, судя по отсутствию криков и проклятий, ни кричать, ни проклинать был все еще не в состоянии.

Я услышал, как властный голос с немецким акцентом прорычал:

– Заткнитесь все! Кудахчете, как в курятнике. Жак, ты взял автомат?

– Конечно, капитан.

Жак ответил тоном, который при других обстоятельствах показался бы вполне миролюбивым, но я понимал, что речь идет отнюдь не об автомате с газированной водой.

– Иди на корму, – прозвучал приказ, – стань лицом к баку. Мы пойдем на носовую палубу, пройдем цепью к корме и выгоним его на тебя. Если он не захочет сдаться сам, стреляй по ногам. Я намерен с ним пообщаться. И сними автомат с предохранителя.

Я напрасно восхищался кольтом, этим пугачом, этой детской игрушкой, способной выплюнуть только одну пулю за один раз. То ли дело автомат Жака. Я почувствовал, как снова инстинктивно сжимаются мышцы моего правого бедра, и сделал вывод, что теперь я вполне бы мог стать живым методическим пособием на лекциях по теории условных рефлексов. Хотя, судя по развитию событий, если мне и придется общаться со студентами-медиками, то только на кафедре патологоанатомии.

– Капитан, а если он прыгнет за борт?

– Сообрази сам, Жак.

– Конечно, капитан.

Я сообразил быстрее Жака. Мне не хотелось прыгать в воду под пули его автомата. Что же делать? Молиться? Но за то время, что мне осталось, я не успею прочитать даже «Отче наш».

Я тихо перевернулся в сторону правой стены радиорубки. Это было чуть дальше от места, с которого капитан Стикс подавал этим людям, короткие, отрывистые, но пока, к счастью, не слишком эффективные приказы. Стараясь преодолеть все расстояние одним махом, я оказался у рулевой рубки. Освещение здесь было достаточное, и я сразу же нашел то, что надеялся найти: ящик с осветительными ракетами. Двух быстрых движений хватило, чтобы перерезать веревки, закрепляющие ящик на палубе. Потом я вытащил из кармана большой целлофановый мешок, снял с себя куртку и прорезиненные спортивные брюки, которые были надеты на водолазный комбинезон, и, запаковав их в мешок, привязал все к поясу. Это было не слишком удобно, но необходимо. Без обычной одежды мне не обойтись. Если бы я хотел привлечь внимание не только обитателей «Нантесвилля», но и жителей порта, откуда я плыл и куда у меня забрезжила надежда вернуться, самым лучшим способом было бы показаться им на глаза в водолазном комбинезоне. Впрочем, так же эффективно было бы раздеться донага.

Нагнувшись, я выволок ящик к дверям рулевой рубки. Нужно было выпрямиться, и я не стал медлить – теперь или никогда. Ящик весил около двадцати килограммов, но я не почувствовал веса. В этот момент, словно цирковой силач на арене, поднявший рекордный вес, я был весь как на ладони на глазах у зрителей, освещенный тысячей прожекторов... Я не ждал аплодисментов и зрительского обожания. Наверное, я был бы очень скромным артистом. В ту же секунду, когда ящик полетел за борт, я скрылся за каким-то брезентовым чехлом. Уже прячась, я сообразил, что не проткнул отверстия в ящике и теперь не знаю, утонет ли он. Весело будет, если он всплывет. Впрочем, после такой ночи моя голова вполне похожа на ящик. Вот только Жак может не поверить.

На главной палубе раздался крик, примерно в семи – десяти метрах от мостика. Я испугался, что кто-то заметил меня. Но еще через секунду из-за борта донесся спасительный всплеск. Жак, слава Богу, тоже не был глухим.

– Он прыгнул в воду! Правый борт у рубки! Фонарь, быстро!

Браво, Жак! Как приятно работать с профессионалами: всего лишь три короткие фразы – и вся информация передана: что случилось, где, и, наконец, что теперь делать. Прочесывающие палубу мужчины бросились на мостик, пробежав мимо моего укрытия.

– Ты видишь его, Жак? – Стикс говорил быстро, но его голос звучал спокойно.

– Пока нет.

– Через пару минут вынырнет. Надолго воздуха не хватит. Крамер, двоих в шлюпку! Возьмите фонари. Ищите его. Генри, приготовь ящик с гранатами. Карло, быстро на палубу, включи правый прожектор!

Шлюпку я почему-то не предвидел. Гранаты понравились мне еще меньше. По телу пробежала нервная судорога. Я знал, как печально воздействует на человека даже небольшой подводный взрыв. Раз в двадцать печальнее, чем на суше. И все же мне придется прыгнуть в воду. Разве что предварительно расправиться с прожектором. Он торчал сантиметрах в шестидесяти над моей головой, и силовой кабель проходил совсем рядом. Я приложил к кабелю лезвие ножа, но вспомнил о гранатах и снова отвел его. С таким же успехом я мог просто вскочить и закричать: «Эй, ребята, я здесь!» Вряд ли они поверили бы, что прожектор погас просто потому, что устал светить.

Пора! Прихрамывая, я проскочил сквозь рулевую рубку, вышел на этот раз к левому борту и, соскользнув по трапу, побежал в сторону бака. Здесь никого не было. С места охоты раздался крик и через секунду автоматная очередь. Наверняка это Жак. Интересно, что он там заметил. Может быть, ящик все же всплыл на поверхность и Жак решил, наконец, прикончить меня. Мысленно я пожелал ему удачи. В любом случае, пока они заняты мной там, здесь у меня остаются кое-какие шансы на спасение.

«Нантесвилль» стоял на якоре, державшем его с левого борта. Перемахнув через борт, я спустился на канате, который наспех, но достаточно прочно привязал к поручню, по корпусу вниз, встал ногами в якорный клюз и схватился за цепь. Не знаю, сколько мне осталось жить, но до последнего дня я буду жалеть о том, что судьи мирового легкоатлетического первенства не включили в этот момент свои секундомеры. Это был бы, вне всякого сомнения, новый мировой рекорд по спусканию на якорной цепи. Не помню только, кто был предыдущим чемпионом.

Вода была холодная, но я ведь не случайно надел комбинезон. Море волновалось, я сразу же почувствовал сильное приливное течение. Это было кстати. Я поплыл вдоль левого борта, девяносто процентов времени находясь под водой. Пока что я никого не заметил, и, казалось, пока что никто не заметил меня. На пере руля я нашел свой акваланг и ласты прицепленными там же, где я их оставил. Если бы мне рассказали о чудаке, который пытается надеть акваланг прямо в воде при волнующемся море, у меня нашлось бы достаточно слов. Чтобы дать оценку его умственным способностям. Но если бы вслед за этим поступило уточнение, что этот самый чудак пытается надеть свой акваланг, находясь в воде по левому борту «Нантесвилля», в то время как с правого борта несколько человек, вооруженных гранатами, ищут его, я назвал бы эту выходку с аквалангом не слишком эффектным акробатическим трюком.

Теперь я был готов отправиться в путь. Я слышал то приближающийся, то удаляющийся звук лодочного мотора. К счастью, он ни разу не приблизился ко мне ближе чем метров на тридцать. Там уже не стреляли. А гранаты Стикс, очевидно, решил поберечь до следующего раза. Я поправил балласт на поясе и опустился в темную безопасную воду. Может быть, там, в воде, и живут страшные морские чудовища, но сейчас я почему-то не боялся их.

Определив направление по светящемуся циферблату компаса, я начал продвигаться вперед. Через пять минут я уже мог выплыть на поверхность и вскоре оказался на скалистом островке, где была спрятана моя надувная лодка.

Я вылез на скалу и посмотрел в сторону корабля. «Нантесвилль» был иллюминирован, как при переходе экватора. Не хватало только веселой музыки и фейерверка. Прожектор прочесывал поверхность залива, а моторная лодка все еще кружила по воде. Я услышал лязг выбираемой якорной цепи. Пора. Я опустил лодку на воду, вытащил два коротких весла и поплыл на юго-запад. Правда, я все еще оставался в зоне досягаемости прожектора, но, как оказалось, я все-таки имел дело не с суперменами, а значит, они вряд ли заметят меня, одетого во все черное, в маленькой черной лодке на фоне черной воды.

Проплыв милю, я сложил весла и завел мотор. Вернее, попытался завести. Моторы на моих лодках обычно работали как часы. Сбои бывали крайне редко, как исключение. Это происходило разве что в случаях, когда я был одновременно и уставшим, и промокшим, и промерзшим. Но сейчас был именно такой случай.

Я снова взялся за весла. Попытался представить себя в гондоле с прекрасной венецианкой. Не получилось. Тогда я представил, что я – галерный раб. Это было ближе к истине.

Я греб и греб. Это продолжалось не так уж долго. Всего лишь целую жизнь. Без десяти минут три я, наконец, нашел свой катер – «Огненный крест».


Вторник, 3.00, рассвет.

– Кэлверт, это вы?

Дэвис позвал меня так тихо, что я еле услышал. Его черный силуэт был почти неразличим на черном фоне ночи. Большие тучи, перекрывая небо и заслоняя звезды, надвигались с юго-запада. На поверхность моря упали первые капли дождя.

– Да, это я. Помогите вытащить лодку.

– Ну как?

– Потом. Сначала лодка.

Держа канат в руке, я взобрался по трапу и перелез через поручни. Это было нелегко: я страшно замерз, у меня болели все мышцы, а правая нога с трудом выдерживала мой вес, хотя я никогда не считал себя толстяком.

– Нужно спешить, – объяснил я. – Вот-вот возможны гости.

– Вот даже как. – Чувствовалось, что я подбросил Дэвису повод для озабоченности. – Дед Артур будет в восторге.

Я не ответил. Наш командир – контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон, кавалер ордена Бани и владелец целой коллекции других престижных наград, наверняка не будет в восторге. Но мысль об этом нужно оставить на потом. А сейчас мы втащили лодку на борт, выпустили из нее воздух, отцепили мотор и перенесли все это на бак.

– Найдите два водонепроницаемых мешка, – распорядился я, – и поднимите якорь только очень тихо. Положите кусок брезента под цепь.

– На нашем месте я бы так и сделал. Но мы останемся. Просто нужно поднять якорь.

Когда Дэвис вернулся с мешками, лодка была уже в чехле. Я стянул с себя акваланг и запаковал его в один из мешков вместе с водолазным комбинезоном, балластом, часами, компасом и глубиномером. Во второй мешок я поместил мотор, с трудом удержав себя от того, чтобы просто не вышвырнуть его за борт.

Дэвис включил лебедку, и цепь начала постепенно подниматься. Обычно приспособления такого рода производят много шума. И на этот раз чуда не произошло. Дома городка чуть светлели метрах в двухстах от нашей стоянки. Если бы я был одним из его жителей, чудовищный грохот, который издавала наша поднимающаяся якорная цепь, лишил бы меня спокойного сна минимум на месяц. Но оказалось, в поселке есть добрая традиция – принимать перед сном сильнодействующее снотворное. Дэвис уже ударил ногой по выключателю лебедки, а ни один дом в поселке так и не поднял тревогу – ни в одном окне не загорелся свет.

– Якорь поднят.

– Застопорите на минуту барабан. Если он сорвется, я останусь без рук.

Зачем я это сказал? Я ведь ясно чувствовал, что в результате проведенного за последние несколько часов комплекса атлетических упражнений рук у меня уже не было.

Я подтянул оба мешка и связал их веревкой. Потом, высунувшись под релингом, я привязал веревку к якорной цепи и, когда она была уже достаточно надежно закреплена, перетащил мешки за борт. Они свободно повисли на цепи.

– Опускать придется вручную, – поделился я с Дэвисом приятной перспективой. – Я буду держать вес, а вы поднимайте цепь и раскручивайте ее с барабана.

Теперь нужно было опустить за борт около восьмидесяти метров якорной цепи. Кстати, если кто не знает: она сделана из металла.

Учитывая, что у меня уже не было рук, болела нога и не действовала шея, я мог бы справиться с этой работой только в особенно благоприятных условиях. К счастью, они были: дождливая темная ночь, пронизывающий холодный ветер и удобная спецодежда в виде нижнего белья.

Когда, наконец, эта пытка закончилась, мы спустились в каюту. Теперь, если кому-то зачем-то захотелось бы узнать, что привязано к якорной цепи «Огненного креста», ему пришлось бы воспользоваться батискафом или, как минимум, тяжелым водолазным костюмом.

Дэвис закрыл дверь и задвинул на окнах тяжелые плюшевые занавески. Только после этого он зажег небольшую настольную лампу. Надеюсь, она светила не слишком сильно, чтобы снаружи заметили, что кто-то из членов команды страдает бессонницей. Но и этого света хватило, чтобы Дэвис мог оценить мой цветущий вид.

– Вам нужно будет купить новую рубашку, Кэлверт, – сказал он. – У этой слишком тесный воротник. Оставляет следы.

Я перестал вытираться и посмотрел в зеркало. Мои шея и горло представляли собой страшное зрелище. Это было нечто опухшее, синее, перерезанное четырьмя отвратительными грязно-малиновыми кровоподтеками в тех местах, где пальцы душителя нашли особенно интересные места для исследования. Синий, зеленый, фиолетовый. Прекрасные цвета.

– Он напал сзади, – объяснил я. – Преступная среда не позволяет ему реализовать свой талант. Он мог бы стать чемпионом мира по тяжелой атлетике. И ботинки у него тяжелые.

Я повернулся к лампе, чтобы исследовать свою правую икру, и обнаружил на ней великолепный синяк. Из его размеров можно было сделать вывод, что меня ударил слон, а если в палитре составляющих его красок не хватало какого-то оттенка, то только справочник колеров мог дать ответ – какого. Разве что недоставало моей любимой краски – натурального цвета моей ноги.

В центре синяка кровоточила широкая рана, которая, судя по всему, очень заинтересовала Дэвиса.

– Если бы не комбинезон, вы могли бы потерять много крови. Давайте я перевяжу.

– Не хочу перевязку, хочу виски. А впрочем, одно другому не мешает. Валяйте. Наши гости могут удивиться, если придется ходить здесь по колено в крови.

– Вы уверены, что они придут?

– Когда я подплывал, я боялся, что они уже здесь. Не знаю, кто эти люди с «Нантесвилля», но точно знаю, что они не дураки. Наверняка они уже вычислили, что непрошеный гость мог приплыть на надувной лодке, и наверняка догадались, что я не просто любопытствующий местный житель. Во-первых, эти места издавна пользуются дурной славой, а во-вторых, мирный человек вряд ли вел бы себя на «Нантесвилле» так, как я, и вряд ли ушел бы оттуда так, как я. Подозреваю, что он вообще не ушел бы оттуда.

– Не сомневаюсь. Но какой из этого вывод?

– Однозначный. Они понимают, что мы не местные жители. Мы приезжие. Мы не остановились ни в гостинице, ни в пансионате – в таком захолустье это можно выяснить легко и быстро. Значит, живем на корабле. Может ли этот искомый корабль стоять на якоре к северу от Лох-Гурона? Конечно, нет. При сильном ветре, какой был этой ночью, оттуда невозможно пройти лодкой вдоль берега. Значит, наш корабль – на юге, в канале. Хотя вполне возможно, вы правы, они до этого не додумаются. Тогда идемте спать.

– Какое оружие принести?

Я ожидал, что в голосе Дэвиса будет больше юмора.

– Ни в коем случае. У вас тоже не должно быть ничего. Такие люди, как мы, не могут быть вооружены.

– Согласен. Гидробиологи обычно не носят в карманах пистолеты, тем более если они работают под эгидой Министерства сельского хозяйства и рыбной ловли. Ну что ж, надеюсь, вы сумеете их перехитрить, в конце концов, вы здесь главный.

– Только не надо о моей хитрости и о званиях. Я готов спорить на любую сумму, что дед Артур лишит меня всех званий, когда я сообщу ему о результатах моего путешествия.

– Вы можете мне ничего больше не говорить, – попытался успокоить меня Дэвис. Он уже заканчивал перевязывать мою ногу. – Так нормально?

Я попытался сделать несколько шагов.

– Хорошо. Большое спасибо. Но будет еще лучше, если мы раскупорим вот эту бутылку. Только наденьте пижаму. Даже если мы лунатики и обречены бродить по ночам, естественней, если мы делаем это в соответствующем облачении.

Сам я с остервенением тер голову полотенцем. В этой ситуации даже единственный мокрый волос на моей голове показался бы подозрительным.

– У меня не так уж много информации, – начал я. – Но то, что мне известно, – довольно печально.

Дэвис налил мне солидную порцию виски, свою, гораздо менее солидную порцию он разбавил водой. Я глотнул. У виски был тот специфический вкус, какой возникает после того, как вы вволю, до судорог поплавали в холодной воде, часа два гребли при пронизывающем ветре, а перед этим несколько раз окончательно попрощались с жизнью.

– Я добрался туда без осложнений. Сначала я спрятался за мысом, ожидая ночи, а потом на веслах выплыл к островку. Там я оставил лодку. До корабля я добрался под водой. Это был «Нантесвилль». Естественно, они изменили название, и теперь он под другим флагом. Из белого его перекрасили в черный, а надстройка теперь серая. Но я узнал его. Я еле доплыл. Пришлось бороться с течением. Это стоило мне полчаса каторжного труда. Если когда-нибудь мне снова придется повторить этот подвиг, меня наградят посмертно.

– Я где-то читал, что здесь самое сильное течение шотландского побережья...

– Честно говоря, у меня нет охоты сравнивать. Добравшись до корабля, я минут десять отдыхал, держась за перо руля, чтобы суметь забраться по канату.

– Рискованно.

– Не слишком. Было темно хоть, глаз выколи. К тому же я был осторожен и не рассчитывал на то, что вокруг дебилы. Я подтянулся на канате и увидел на палубе двоих или троих. Всего на корабле семь-восемь человек. Настоящая команда исчезла.

– Она может быть на корабле?

– Не знаю. Во всяком случае, никаких следов не осталось. Я даже не знаю, живы ли они. Как только я оказался на корабле, везение кончилось. Идя к мостику, я сразу же наткнулся на какого-то человека. Я махнул ему рукой и что-то пробормотал. Он мне что-то ответил, я не понял, что. На всякий случай я незаметно пошел за ним. Он дошел до камбуза и доложил по телефону, что по кораблю шатается кто-то чужой, возможно, из команды и, возможно, хочет сбежать. Я не мог заставить его замолчать: его револьвер был направлен на дверь, в которую мне пришлось бы войти. Тогда я побежал в сторону мостика.

– В сторону мостика? Кэлверт, когда вы последний раз были у психиатра? Вы же почти попались!

– У меня не было выбора. Кроме того, я сделал ставку на то, что они считают меня одним из испуганных и потому безопасных матросов «Нантесвилля». Если бы с самого начала они заметили комбинезон аквалангиста, меня изрешетили бы в ту же секунду. Но не это важно. Главное, что с тех пор мне уже не везло. По дороге я встретил еще одного. Тот не обратил на меня внимания – очевидно, он еще не знал о тревоге. Я побежал на бак и спрятался за лебедкой. Минут десять они сильно шумели. Светили прожекторами, искали, ругались. Потом все пошли на корму – наверное, решили, что я вернулся туда.

Это дало мне возможность забраться на мостик и обыскать каюты офицеров. Они были пустые. У механика мебель была перевернута, а на ковре осталось пятно засохшей крови. В соседней каюте койка капитана буквально пропиталась кровью.

– Ведь их предупредили, чтобы они не оказывали сопротивления!

– Да, я знаю. Потом я нашел Бейкера и Дельмонта.

– Так вы нашли их... – Дэвис вглядывался в дно пустого стакана. Его лицо ничего не выражало. Может быть, так он старался облегчить мою боль. Но ее невозможно было облегчить.

– Дельмонт пытался вызвать помощь. Его предупредили, чтобы он не делал этого. Разве что произойдет нечто экстраординарное. Скорее всего, его нашли и демаскировали. Ему вогнали в спину тринадцатимиллиметровую стамеску и втащили в каюту радиста рядом с радиорубкой. Бейкер, судя по всему, тоже пришел туда позднее, переодевшись в военную форму... Последняя отчаянная попытка... В руке он держал револьвер, но смотрел и целился не в ту сторону. Его спина оказалась мишенью для той же стамески.

Дэвис налил себе порцию виски явно большую, чем обычно. Запрокинув голову, одним глотком он выпил полстакана.

– Я думаю, они не все ушли на корму? – спросил он. – Наверняка остались полномочные представители, чтобы вас встретить.

– Да. Это было очень торжественно. Они вежливые и умные люди. Они оставили для встречи со мной делегацию в составе одного человека. Рядом с ним второй был бы лишним. Я знаю, это он убил Бейкера и Дельмонта. И я знаю, что, если мы с ним еще раз встретимся, мне вряд ли опять повезет.

– Но вы живы. Значит, счастье все-таки не оставило вас...

Самое большое, чего я хотел в эту минуту, – иметь возможность передать девять десятых своего счастья Бейкеру и Дельмонту. Я знаю, Дэвис считает, что в их смерти виновен я. Так же будет думать командир. А самое страшное, что я и сам думал так же.

– Дед Артур... – начал Дэвис. – Вам не кажется...

– Да оставьте вы в покое деда Артура! Я плевать на него хотел! Вы что думаете, мне это легко?!

Оказалось, что уже долгое время во мне копилась злость. Теперь она вырвалась наружу.

По лицу Дэвиса пробежала тень. И я не заметил в ней теплоты или сочувствия.

– Вернемся к «Нантесвиллю», – посерьезнел он. – Сейчас, когда вы идентифицировали корабль, когда известны его новое название и флаг... А кстати, какие?

– "Альта Фьорд" под норвежским флагом. Но это не имеет большого значения.

– И все же мы должны сообщить деду Артуру.

– Чтобы те, кто придут, нашли нас в машинном отделении в наушниках? Вы с ума сошли!

– Вы действительно так уверены, что они явятся к нам?

– Да, я уверен. И вы можете быть уверены тоже.

– Ну хорошо. Если они придут, мы...

– Если придут! Господи! Да поймите же вы, им неизвестно, сколько времени я провел на их корабле, может быть, много часов, и, может быть, я запомнил их внешность, подслушал их разговоры. Откуда им знать, что я вряд ли смогу узнать кого-нибудь из них, а их имена мало что мне говорят. Они могут подумать, что у меня был фотоаппарат или магнитофон и сейчас я уже передаю данные Интерполу. А ведь кто-то из них вполне может фигурировать в картотеках. Они же профессионалы.

– Но они совершили ошибку, и вы ушли.

– Они могут исправить ее и прийти за мной.

– Хорошо, тогда я иду за оружием.

– Нет.

– Но тогда нужно бежать отсюда.

– Нет.

– Вы отдаете себе отчет..?

– Вполне.

– Но подумайте о Бейкере и Дельмонте.

– Ни о чем другом я и не думаю. А если вы хотите покинуть катер – прошу покорно.

Он осторожно поставил стакан на столик, потом снова взял его в руки. Чувствовалось, что так же он пытается взять в руки себя. Наконец ему удалось улыбнуться.

– Вы говорите ерунду, Кэлверт. Наверное, от недостатка кислорода у вас помутилось в голове. Посмотрите, на кого вы похожи. Ваше горло, ваша нога... Если я уйду, кто будет защищать вас, когда они все-таки явятся?

Я искренне извинился перед Дэвисом. Может быть, я не слишком хорошо знал его. Мне трудно судить, как он готовит суп из устриц или как относится к философскому учению Шопенгауэра. Но те десять встреч, которые были у нас за последние десять лет, дали мне достаточно информации, чтобы понять: единственное, чего Дэвис точно не умеет, – это бросить коллегу в одиночестве в опасный момент. Странно, но я не считал это большим недостатком.

– Так что вы говорили насчет деда Артура? – переспросил я.

– Если мы знаем, где сейчас «Нантесвилль», дед мог бы приказать какому-нибудь военному кораблю следить за ним с помощью радара.

– Мы знаем, где они были... Уже когда я отплывал, они поднимали якорь. На рассвете они могут уйти за сто миль в любую сторону от того места.

– Значит, мы спугнули их. Это убьет деда. – Он вздохнул. Возможно, он представил, что ожидает меня в самом недалеком будущем, и сострадание все же шевельнулось в его душе. Он даже попытался меня утешить: – Но мы знаем теперь название и флаг...

– Я уже говорил, это ничего не значит. Утром они запросто могут назваться «Хокомару» из Иокогамы, плыть под японским флагом, и, думаю, что для этого им даже не придется беспокоить японское консульство.

– Может быть, тогда авиаразведка? Мы могли бы...

– Пока мы это организуем, шансы станут минимальными. Пилотам придется прочесать двадцать тысяч квадратных миль поверхности моря. Вы слышали последнюю метеосводку? Низкие тучи, мгла. Им придется летать низко, а это значит, девяносто процентов работы – впустую. Да и как они идентифицируют судно в дождь и при слабой видимости? А даже если они и найдут его, что дальше? Помашут крылом?

– Но ведь есть еще флот. Пилот может вызвать военные корабли.

– Какой флот? Средиземноморский? Или дальневосточный? У военных моряков здесь нет ни одной боевой единицы. А если бы и были, что они могли бы сделать? Затопить «Нантесвилль», зная, что настоящая команда – двадцать пять человек – может быть заперта в трюме?

– Есть специальные десантные подразделения...

– Стикс будет ждать их с автоматами, нацеленными в заложников.

Дэвис пожал плечами. Его лицо выражало усталость. Зато я наверняка выглядел как огурчик.

– Хорошо, я пойду надену пижаму, – сказал он и уже с порога добавил: – Если «Нантесвилль» скрылся, то, может быть, нам удастся избежать их визита. Вы подумали об этом?

– Нет, я вообще стараюсь как можно меньше думать.

– Честно говоря, и я слабо верю в это.


* * *

Они прибыли в четыре часа утра. Прибыли самым легальным и официальным способом. Они находились на борту сорок минут, чувствуя себя так свободно и уверенно, что я даже засомневался, действительно ли это пираты.

Дэвис вошел в мою каюту, включил свет, потрепал меня по плечу и неестественно громко воскликнул:

– Проснитесь!

Я, конечно, не спал, но на всякий случай разыграл небольшую комедию. Я постонал, позевал и, наконец, открыл глаза – в каюте был только Дэвис.

– Что случилось? Который час? – Я решил не выходить из образа – вдруг кто-нибудь из гостей подслушивает за дверью.

– Сам ничего не понимаю, – ответил Дэвис раздраженным голосом. – На борту полиция. Хотят увидеться с вами по какому-то важному делу.

– Полиция? Я не ослышался, полиция?

– Да. Прошу пройти за мной. Они вас ждут.

– Полиция на борту нашего корабля? Я не понимаю...

– Ради Бога, идите. Сколько последних рюмочек вы позволили себе вчера вечером перед тем, как лечь? Их четверо. Два полисмена и два таможенника. Они говорят, что их дело не терпит отлагательств.

– Четыре часа утра! За кого они нас принимают? Не терпит отлагательств! Ты им сказал, кто мы? Ну, хорошо, хорошо. Я уже иду.

Дэвис вышел. Через тридцать секунд я вошел в рулевую рубку, где застал сценку из фильма о жизни контрабандистов. В роли главного преступника был Дэвис. Развязка, судя по всему, была близка, так как блюстители порядка окружили его и явно превосходили числом. Не хватало только сваленной посреди каюты добычи – обнаруженных наркотиков и нелегального оружия.

Навстречу мне поднялся один из полицейских. Это был высокий сержант, лет пятидесяти, крупного телосложения и несколько надменного вида. Он пронзил меня холодным взглядом, оценил пустую бутылку рядом с двумя невымытыми стаканами и не улыбнулся. Судя по всему, он не любил богатых искателей морских приключений, которые слишком много пьют по вечерам, а проснувшись чуть раньше обычного, долго не могут прийти в себя. Как бесконечно должен был он презирать появившееся перед ним изнеженное инфантильное существо, одетое в красный шелковый халат, расписанный китайскими драконами, и прикрывавшее хилую шею шелковым же шарфиком, купленным наверняка в одном из самых престижных магазинов Лондона.

Честно говоря, изнеженное существо тоже не любило таких шарфиков, но узор на моем горле вызвал бы еще большее удивление полисмена.

– Сэр, вы владелец корабля? – утвердительно спросил сержант со страшным шотландским акцентом. Он попытался быть вежливым, но обращение «сэр» чуть не застряло у него в горле.

– Сначала объясните мне, какого черта вам здесь надо и какого черта я должен отвечать на ваши идиотские вопросы, – отозвался я на повышенных тонах. – Мой корабль – это такая же крепость, как мой дом! Вы не имеете права вторгаться сюда без ордера на обыск. Вы что, законов не знаете?

– Он знает законы, – ответил за сержанта один из стоящих за его спиной таможенников – маленький человечек, гладко выбритый, несмотря на столь ранний час. – Прошу вас не раздражаться. Сержант не имеет ничего общего с этим делом. Мы подняли его с постели три часа назад. Он только помогает нам.

Я проигнорировал его и снова воззвал к сержанту:

– Сейчас глубокая ночь. Что бы вы сказали, если бы четверо незнакомых людей вломились в ваш дом? Это преступление!

Я знал, что рискую. Но я делал ставку именно на это. Если они были теми, кого я ждал, и если я был тем, кого они ищут, то, с точки зрения здравого смысла, я не разговаривал бы с ними подобным образом. Но предположим, они были настоящими служителями закона, предположим, моя совесть, что касается нынешней ночи, была совершенно чиста, – следовательно, я имел право немножко повыпендриваться.

– Вы можете предъявить документы? – нажимал я.

Сержант сверкнул глазами:

– Какие документы! Я сержант Макдональд, комендант местной полиции уже восемь лет. Спросите кого угодно, меня здесь все знают.

Если он действительно был сержант Макдональд и если сержант Макдональд действительно значился в списках отдела кадров полиции, можно было понять, отчего он так нервничал. Наверное, за восемь лет безупречной службы я был первым, кто потребовал у него документы.

– А это постовой Макдональд, – добавил он, взглянув на стоящего рядом коллегу.

– Сын, – угадал я. – Хорошо, когда дети столь же вежливы и воспитанны, как их отцы.

Они еще раз переглянулись. Кажется, я перегнул палку. Даже если отец и сын были настоящие полицейские, в этот момент они готовы были превысить в отношении меня свои служебные полномочия. Я решил немного выпустить пар:

– Впрочем, с вами приехали работники таможенной службы, а им, насколько я знаю, ордер на обыск не требуется, таковы таможенные правила. Думаю, иногда полиция завидует вашим правам? – обратился я к таможенникам. – Вы можете везде ходить и все обыскивать, не заботясь о формальностях.

– Вы совершенно правы, – отрезал младший таможенник. Это был блондин среднего роста, чуть полноватый для своих лет, он говорил с легким акцентом уроженца Белфаста. И он, и его коллега, как и подобает, были одеты в голубые плащи, фуражки с козырьками, коричневые перчатки и свежеотутюженные брюки. – Мы имеем на это право. Но мы стараемся не злоупотреблять своими полномочиями. Мы хотим, чтобы с нами сотрудничали.

– Короче говоря, вы собираетесь произвести на корабле обыск? Не так ли?

– Именно так.

– Но зачем? – В моем голосе звучало искреннее удивление. И действительно, откуда мне было знать, что им от нас нужно. – Если вы хотите, чтобы мы помогли вам, объясните, по крайней мере, что происходит.

– О, это пожалуйста, – сказал уже доверительным тоном старший таможенник. – Прошлой ночью на приморском шоссе похищен грузовик, который вез товары общей стоимостью двадцать тысяч фунтов. Об этом сообщали в вечерних известиях. У нас есть информация, что весь груз был переправлен на небольшой корабль, который – это нам также известно – стоит на якоре где-то здесь.

– Почему именно здесь?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. У нас есть разные источники информации. И давайте не затягивать процедуру. Вы ведь не единственный. Мы работаем уже пятнадцать часов, до вас мы осмотрели три порта, двенадцать кораблей. Вы ничем не отличаетесь от остальных проверяемых. Просто мы должны сделать свое дело – и точка.

– А что было в грузовике?

– Химические вещества. Груз принадлежал химическому концерну «Ай-Си-Ай».

– Химические вещества? Вот здорово! – Я заговорщически переглянулся с Дэвисом. – Тогда вы найдете их здесь. Не знаю, потянут ли они на двадцать тысяч фунтов, но...

– Что означает это признание? – среагировал сержант Макдональд.

Я подумал, что у всех служак-полицейских одинаковые лица и голоса, будь то в центре Лондона или в далекой деревушке. Наверное, этот деревянный тембр и это деревянное выражение лица выдаются им вместе с мундиром. Хотя от этого они не становятся такими же веселыми, как Буратино.

Сержант Макдональд был похож скорее на пуделя Артемона. Моя фраза о химических веществах заставила его принять охотничью стойку. Неужели его визит, в самом деле, не связан с моими ночными приключениями?

– Так что вы имеете в виду? – Макдональд был нетерпелив.

Весьма довольный произведенным эффектом, я закурил сигарету и начал лекцию:

– Видите ли, сержант, этот корабль – собственность государства. Вы поняли бы это сразу же, если бы обратили внимание на флаг. Мы биологи. Специализируемся на морской флоре и фауне. Естественно, что некоторые помещения здесь переоборудованы в лаборатории, и естественно, что в лабораториях находятся химические реактивы. Или взгляните, например, на эти полки. Здесь наша библиотека. Я не приглашаю вас стать ее читателем. Книги в основном узкоспециальные. Если вы все еще сомневаетесь, я могу дать вам номера телефонов в Глазго и Лондоне, чтобы чиновники нашего министерства подтвердили мои слова. Мы можем, если хотите, позвонить вместе...

– Все это звучит очень подозрительно, – еще больше возбудился сержант. – Откуда вы знаете, что мы ни с кем не сможем созвониться, поскольку вот уже несколько часов телефонная линия повреждена и неизвестно, когда появится возможность восстановить связь?

Вот это новость! Значит, мы полностью отрезаны от внешнего мира. Очень удачная ситуация для того, кто страдает манией преследования. Вполне возможно, сейчас достаточно одного автомата (ну разве что еще стамески), чтобы объявить себя хозяином этих мест. Жаль только, я не гожусь на эту роль. Во-первых, согласно сегодняшнему диагнозу у меня мания преследования, а во-вторых, я уже не хозяин даже на собственном корабле.

– Но вы превратно истолковываете мои слова, – попытался я успокоить сержанта. – В конце концов, мы здесь всего лишь на службе, точно так же, как и вы.

То, что я оказался не скучающим аристократом, а всего лишь мелким государственным служащим, произвело на сержанта благоприятное впечатление. Мне даже показалось, что в душе он уже согласился не расстреливать нас на месте, а подождать с этим, пока против нас появятся неопровержимые улики.

– Мы тоже на службе, – выступил вперед один из таможенников. – Поэтому позвольте нам осмотреть корабль. Все мы понимаем, что это чистая формальность. И тем не менее, она должна быть выполнена. Для нас ваш корабль ничем не отличается от соседних кораблей.

– Конечно, конечно. Мы рады вам помочь, мистер...

– Томмас, с вашего позволения. Благодарю за понимание. Предъявите, пожалуйста, судовой журнал и прочие бумаги.

Я предъявил ему документы. В дополнение к ним я с удовольствием предъявил бы наркотики, нелегально ввозимое оружие, а также любое количество химикатов концерна «Ай-Си-Ай». Единственный груз, который мне не хотелось бы предъявлять, болтался на большой глубине, помогая якорю удерживать наше судно на месте. Следовательно, моя совесть могла быть чиста: там он был гораздо полезнее, чем здесь.

Томмас передал документы своему помощнику и снова обратился ко мне, на этот раз исключительно деловым тоном:

– Мой коллега господин Дюран сделает фотокопии. Лучше будет, если он займется этим в радиорубке. Вы не против?

– Пожалуйста, но мне кажется, здесь было бы удобнее и светлее.

– Не волнуйтесь, у нас современная аппаратура, она может работать даже в полной темноте. А мы пока займемся досмотром. Начнем с лаборатории?

Он сказал «чистая формальность». Но это был самый дотошный обыск, какой только вы можете себе представить. Впрочем, и не пытайтесь – у вас не хватит фантазии. Создавалось впечатление, что они решили отыскать что-нибудь размером с крышечку от кока-колы, что не входило бы в инвентаризационную ведомость судна. Сначала Томмас, а потом пришедший из рубки Дюран засыпали меня сотнями вопросов относительно всех электрических и механических приспособлений нашего катера. Они заглядывали во все шкафы и рундуки. Они тщательно перерыли ящик с веревками и канатами, и я поздравил себя с тем, что не поленился и не спрятал там лодку, мотор и акваланг, как хотел с самого начала. Они проверили даже клозет. Может быть, им показалось, что там мог быть оборудован неплохой тайник для похищенного грузовика с химикатами.

И все же самое пристальное внимание они обратили на машинное отделение. Оно того заслуживало. Без преувеличения, это была наша гордость. Здесь все было новым, надежным и блестящим: два мощных мотора, под сто лошадиных сил каждый, генератор, несколько дополнительных источников питания, помпы, резервуары для топлива, воды и масла и, наконец, два длинных ряда аккумуляторов, которыми Томмас особенно заинтересовался.

– Зачем вам такой огромный запас энергии, господин Петерсен? – обратился он ко мне по имени, которое прочитал в моих документах.

Я (то есть господин Петерсен) объяснил, что, наоборот, этого запаса явно недостаточно, поскольку на корабле кроме двух больших двигателей есть еще пять электромоторов в лаборатории, плюс к этому электрическое освещение, центральное отопление, радар, автопилот, зонды, радио, навигационные приборы...

– О, достаточно, достаточно, – прервал меня Томмас, который стал вдруг очень вежливым и предупредительным, – все равно я не слишком ориентируюсь во всех этих корабельных тонкостях. Пойдем дальше.

Дальше обыск почему-то происходил в ускоренном темпе, и уже через несколько минут мы смогли вернуться в рулевую рубку.

Здесь за время нашего отсутствия настроение также изменилось к лучшему: старший Макдональд позволил уговорить себя отведать чего-нибудь горячительного из запасов «Огненного креста», и хотя его поведение все еще нельзя было назвать джентльменским, но в его глазах можно было угадать что-то человеческое и даже теплое. Впрочем, его сын оставался таким же неприступно-официальным, как и в момент нашего вынужденного знакомства. Чувствовалось, что он не одобряет либеральность отца в общении с потенциальными злоумышленниками.

А темы досмотра все росли, и, несомненно, в ущерб качеству. Если на корме казалось, что они собираются разобрать корабль по винтикам, то во время осмотра носовых помещений впору было включать секундомер. Это стоило поощрить:

– Простите меня, господа, что я встретил вас не слишком вежливо. – Если в моем голосе в этот момент присутствовало что-то, кроме меда, то это, разумеется, была патока. – Я, знаете ли, сова, мне трудно вот так, сразу... В четыре часа утра... Может быть, сто граммов на посошок?

– С удовольствием, – ответил Томмас. – И вы нас простите за столь раннее вторжение.

Все это напоминало церемонию обмена верительными грамотами с соблюдением всех тонкостей дипломатического этикета. Но теперь все это не имело никакого значения. Они ничего не нашли. Мы были чисты. Но перед законом ли?

И вот уже их большая, казалось, очень мощная лодка исчезла в утреннем тумане.

– Любопытно, – подумал я вслух.

– Что?

– Их лодка. Я не смог ее разглядеть. Вы не заметили, на что она похожа?

– Нет, не заметил. Меня не научили видеть в темноте. – Дэвис был разражен, а может, просто так же, как и я, не выспался.

– Как раз это я и имел в виду. Они идут совсем без огней – ни прожекторов, ни габаритов, даже кабина не освещена, самая яркая точка – фосфоресцирующая панель компаса.

– Сержант Макдональд уже восемь лет не вылезает из этой дыры. Вам был бы нужен свет, чтобы пройти по собственной гостиной?

– Вообще-то нет. Но в моей гостиной обычно не стоят на якоре штук двадцать кораблей, а если даже такое случается, они стоят на одном месте и не меняют ежеминутно положение в зависимости от ветра и течения. В моей гостиной вообще нет ни ветра, ни течения, дорогой Дэвис. И тем не менее, проходя из коридора в спальню, я предпочитаю включить свет.

Это было попадание в «десятку». Там, откуда все еще доносился стук мотора патрульной лодки, внезапно возник сноп белого света, который словно прорезал ночную темень. Прожектор был достаточно сильный. Он осветил яхту, стоящую метрах в ста впереди, потом скользнул по поверхности моря вправо, где нащупал другой корабль и, не задержавшись на нем, продолжил свой поиск.

– Вы произнесли слово «любопытно». Слово подобрано точно. Что вы думаете об этих полицейских?

– А вы? Пока я проводил экскурсию по кораблю с Дюраном и Томмасом, вы могли приглядеться к ним.

– Мне было бы приятнее думать, что это переодетые бандиты. Это бы упростило ситуацию. И все же мне кажется, что это самые настоящие Макдональды, самые типичные полицейские Макдональды, которых я когда-либо встречал.

– Значит, их обманули так же, как и нас. А кстати, как они нас обманули?

– Если цель их визита – ваша лодка, то, скорее, мы обманули их.

– Не знаю, не знаю, Дэвис. Поведение Томмаса в машинном отделении было очень странным. Вы ведь этого не видели. Может быть, это напрасные опасения, но когда мы пытались разглядеть, куда плывет их лодка, я вспомнил одну его реплику. В конце досмотра машинного отделения он сказал: «Корабли? Я не слишком в них разбираюсь». Судя по всему, он испугался, что задал мне слишком много вопросов, и хотел как-то успокоить меня. Он не разбирается в кораблях! Да таможенники полжизни проводят на кораблях! Они знают корабль лучше судостроителей. А вы обратили внимание на их мундиры? Такое впечатление, что их только что доставили от перворазрядного портного.

– Ну, у таможенников пунктик насчет аккуратности.

– Что вы, Дэвис, я не хотел оскорбить честное племя таможенников. Но, по их словам, мы – тринадцатый досмотренный корабль за сегодняшнюю ночь. Вы считаете, можно провести такую же детальную ревизию, как у нас, на двенадцати кораблях и не помять стрелки на брюках? Больше похоже на то, что они сняли свои костюмы с вешалок как раз перед визитом к нам. Или вы считаете меня слишком мнительным?

– О чем вы еще говорили с ними? – Дэвис спросил это так тихо, что его голос не перекрыл звук отдаляющегося и уменьшающего обороты мотора. Луч прожектора с лодки осветил вход в порт. – Может быть, их что-то особенно заинтересовало?

– Они вообще любознательные люди. Хотя постойте... Мне кажется, Томмаса особенно заинтересовали наши аккумуляторы, но я не думаю...

– О господи, Кэлверт!.. Кажется, я тоже становлюсь мнительным.

– Что такое?

– Вы заметили, как легко они впрыгнули в свою лодку?

– Ну и что? Привычка, они проделывали это тысячу раз.

– Но им ничего не мешало, у них ничего не было в руках. Короче, где копировальный аппарат Дюрана?

– Ого! Значит, он не делал фотокопии. Зачем ему так хотелось в радиорубку? Дэвис, у меня там на столике наклеены картинки от жевательной резинки – наверное, он хотел ими полюбоваться. Скорее!

Мы помчались в радиорубку. Дэвис вытащил из сумки с инструментом гаечный ключ и с максимально возможной скоростью отвинтил гайки на верхней крышке радиопередатчика.

Следующие пять минут от тупо смотрел внутрь корпуса, потом так же долго и так же тупо – на меня, потом, словно очнувшись, начал привинчивать крышку обратно.

Если то, что мы увидели, могло называться радиопередатчиком, значит, говяжий фарш вполне можно заставить принять участие в корриде.

Успокоившись, я стал рассматривать сквозь иллюминатор ходовой рубки окружавшую нас темноту. На черной воде светлели белые барашки ломающихся волн, пришедших с юго-запада. «Огненный крест» буквально танцевал на этих волнах. Вальс? Раз-два-три. Нет, скорее нечто маршеобразное. С траурными нотами.

Мои элегические размышления прервал Дэвис, протянув мне свежевскрытую пачку сигарет.

– Совмещение профессий, – заключил я.

– Что?

– Если кто-нибудь достигает высокого профессионализма в одной сфере деятельности – например, в удушении людей голыми руками, – то ему следует попробовать себя в новом качестве. Ну скажем, попытаться крушить внутренности радиопередатчиков.

– Вы думаете, это Дюран?

– Теперь я понимаю, почему моя шея заныла, как только он приблизился. А вы заметили, что Дюран ни на секунду не снял перчатки, даже когда держал рюмку. Конечно, на таких, как он, все заживает, как на собаке, но вряд ли за эти несколько часов след от моего ножа мог рассосаться полностью. Он неплохой актер. Там, на «Нантесвилле», у него был бесподобный южный диалект, здесь он говори как житель Северной Ирландии. Как вы думаете, сколько еще акцентов в его репертуаре? Интересно, как у него со сленгом рикш предместьев Кейптауна.

– Вы все шутите. – Дэвиса не слишком обрадовали мои открытия. – Если бы это был Дюран, то почему он просто не прикончил нас? И прежде всего, вас – свидетеля номер один?

– Этому есть, по крайней мере, два объяснения. Во-первых, было бы не слишком удобно устраивать кровавую бойню в присутствии двух блюстителей закона. Кстати, это еще один довод в пользу того, что Макдональды – действительно полицейские. Разве что пришлось бы убрать и их. Но ведь это невозможно: Макдональды вечны, как сама полиция.

– Самое время пофилософствовать... А зачем в таком случае они вообще тащили с собой полицейских?

– Ну, им, наверное, приятно было воспользоваться эскортом... А если серьезно, я думаю, они все же опасались, что мы можем разнервничаться и занять круговую оборону, а полиция должна была придать всей процедуре максимальную официальность.

– Ладно. А второе объяснение?

– Стикс, посылая именно Дюрана, решил протестировать меня. Это было рискованно, но он, судя по всему, парень не из робких. Он отправил Дюрана прямо в пасть волку, чтобы проверить, узнает ли его волк.

– Ну и как волк?

– У Стикса были все основание нервничать. Ведь там, на «Нантесвилле» был момент, когда я направил луч фонарика в лицо моего противника. Откуда им знать, что, готовясь ударить, я разглядывал совсем другое место. Гораздо ниже. Стикс мог рассчитывать только на чудо. И чудо случилось – я не узнал Дюрана. Пусть радуются. Хотя вам, как проверенному материалисту, я скажу: чудес не бывает – я его узнал. Простите за плохой каламбур, Дэвис, но чудо здесь заключалось в том, что я сдержался и не дал ему понять, что чуда не произошло. Одним словом, кризис, кажется, миновал: раз я не узнал Дюрана, я тем более не смогу узнать остальных людей с «Нантесвилля». Значит, нас можно пока оставить в живых. Ненадолго, разумеется.

– Вы думаете, они и теперь не оставят нас в покое?

– Я думаю, что в недалеком будущем они постараются обеспечить нам вечный покой.

– Значит, они вернутся?

– К сожалению, я уверен в этом.

– Достать пистолеты?

– Время еще есть. Они ведь знают, что мы отрезаны от мира. Корабль из Глазго приходит сюда два раза в неделю. Он был здесь сегодня утром. Значит, следующий – через три-четыре дня. Телефонные линии повреждены, и – здесь вы тоже можете доверять профессионализму людей Стикса – их не удастся быстро починить. Наш передатчик похож на продукцию камнедробильной машины... Единственное, что в этой ситуации приходит мне в голову, – начать дрессировать почтовых голубей. У вас не найдется парочки?

– Вы забыли о «Шангри-Ла».

Это была яхта, стоящая на якоре недалеко от нас. Нечто шикарное, сверкающе-белое, иллюминированное от носа до кормы, во всем своем тридцатиметровом великолепии. Если теперешний владелец, будучи покупателем, расплатился за нее чеком на двадцать пять тысяч фунтов, вряд ли он мог рассчитывать на сдачу.

– Там наверняка есть суперсовременная радиостанция, – продолжал Дэвис. – А вот другие корабли поменьше, за исключением двух или трех, там может вообще не быть передатчиков.

– А хотите, Дэвис, поиграем в предсказания? Знаете, сколько передатчиков останется во всем заливе к утру?

– Не трудитесь, я и сам за эту ночь стал провидцем. Кроме того, я верю в таможенную службу. Наверняка они скопируют документы на всех кораблях, имеющих возможность выйти в эфир. И наверняка фотокопии окажутся столь же удачны, как это было у нас.

– Вы гений, Дэвис.

– Но если речь зашла о связи... – Он взглянул на часы. – Сейчас ровно пять. Я предлагаю побеспокоить деда Артура.

– Все равно придется когда-нибудь это сделать...

Дэвис надел дождевик и направился к двери.

– Пока вы будете разговаривать, я поброжу по палубе. На всякий пожарный. И, пожалуй, возьму револьвер. Наши друзья могут вернуться раньше, чем вы рассчитываете. Они ведь направились в порт. Значит, их миссия выполнена – все радиостанции в заливе выведены из строя. Теперь они могут высадить полицейских и сразу же...

– Не думаю, Дэвис. Другие корабли в заливе гораздо меньше нашего. Только на одном из них, кроме нашего, есть отдельная радиорубка. На остальных передатчики стоят просто в каютах, значит, чтобы нейтрализовать аппаратуру, Дюрану пришлось бы сделать то же самое с командой. Мне кажется, Макдональды могли бы возражать против такой процедуры.

– Вам пора на пенсию, Кэлверт. Макдональдам вовсе не обязательно находиться в это время на борту.

– Я наверняка не доживу до пенсии. Берите пистолет.


* * *

«Огненному кресту» было около трех лет. Его создавали на сауптгемптонской верфи. Настоящее произведение искусства. Жаль только, что по причине скромности деда Артура этот шедевр никогда не будет продемонстрирован широкой публике. «Огненный крест» снаряжали согласно планам, утвержденным лично нашим командиром, но, честно говоря, это был чистейший плагиат, поскольку изначально все чертежи были разработаны каким-то таинственным японским конструкторским бюро, и японцы же создали оригинал «рыболовецкого судна» для какого-то таинственного индонезийца. В один прекрасный день английский фрегат поспешил на помощь потерпевшим аварию «рыболовам». Когда главный механик фрегата, несмотря на протесты спасенной команды, спустился в машинное отделение, он буквально обалдел и на некоторое время усомнился в непогрешимости теории вероятности: на судне было два прекрасных мотора и – ладно бы еще один – они оба одновременно отказали.

Впрочем, загадка скоро объяснилась, ко всеобщему удовольствию: главный механик фрегата снова уверовал в математику, дед Артур отдал распоряжения саутгемптским корабелам, а индонезийскую команду отправили от греха подальше в Сингапур, где она очень удачно оказалась в лагере для военнопленных.

Карьера «Огненного креста» складывалась по-разному и не всегда лучшим образом. Сначала он совершенно бесцельно курсировал по Балтийскому морю, пока однажды советские власти в Ленинграде и Клайпеде не объявили его «персоной нон грата» с немедленной высылкой в Англию. Родина тогда встретила любознательных скитальцев не слишком приветливо, и дед Артур имел несколько неприятных минут во время конфиденциальной аудиенции у высокопоставленного чиновника, на которой, кроме того, что сделали выговор за неудачную балтийскую экспедицию, командиру намекнули, имея в виду «Огненный крест», что он ублажает себя за деньги налогоплательщиков слишком дорогими и совершенно бесполезными игрушками.

После этого какое-то время корабль плавал под флагом таможенной службы в надежде поучаствовать в большой войне с контрабандистами. Но очень скоро оказалось, что не только войны, но даже сколько-нибудь крупные операции существуют лишь в приключенческих романах и, может быть, в отчетах таможенной службы, составляемых перед утверждением бюджетных ассигнований. Вскоре таможенники вернули «Огненный крест» ведомству деда Артура, не присовокупив при этом ни слова благодарности.

Короче говоря, «Огненный крест» стал чуть ли не бельмом на глазу нашего командира, когда появилось теперешнее дело и дед Артур оптимистично заключил, что на этот раз ничто не помешает ему доказать, как дальновиден и мудр был начальник, столь точно предугадавший необходимость корабля столь странной конструкции. Увы! Уже через несколько минут его радужный оптимизм сменился самым мрачным пессимизмом…

Оригинальность конструкции нашего корабля заключалась в том, что у него было два гребных винта и два распределительных вала, но только один мотор. Второй мотор был своего рода муляжем, сделанным, правда, весьма и весьма натурально. Достаточно было отключить топливный насос, открутить четыре винта (остальные были фальшивые), и можно было поднять верхнюю часть кожуха левого мотора вместе с декоративной топливной системой. Здесь вашему взору открывался мощный ультрасовременный приемопередающий радиоаппарат, который занимал более восьмидесяти процентов объема фальшивого мотора. С помощью этого аппарата и двадцатиметровой спрятанной в одной из мачт телескопической антенны можно было установить связь даже с Луной. Но сегодня у нас не было такого намерения. Бюро и квартира деда Артура находились совсем недалеко, в Кингсбридже, в Лондоне.

Остальные двадцать процентов пустого объема мотора занимала коллекция разных штучек, которые наверняка восхитили бы сержанта Макдональда. Здесь находились несколько пакетов со специально изготовленными для нас взрывными комплектами, содержащими взрывчатку, капсюли, химические детонаторы, а также миниатюрные устройства, способные задержать взрыв на пять секунд или пять минут, в зависимости от пожелания заказчика. Все это было оборудовано специальными присосками. Рядом лежали несколько мешков с амуницией для «медвежатника» – от комплекта дверных отмычек до приспособления для вскрытия сейфов. Тут же имелось несколько подслушивающих аппаратов, устроенных так, что их можно было выстрелить из ракетницы на достаточно большое расстояние. Плюс к этому несколько упаковок с таблетками в количествах, способных усыпить батальон солдат до состояния полной летаргии. Венчали коллекцию четыре пистолета с солидным боезапасом: два люгера и два немецких «лилипута» калибра 4,25 – самые маленькие и самые эффективные автоматические пистолеты, особенно привлекательные тем, что их легко можно спрятать даже в рукаве пиджака, естественно, при условии, что костюм не был подогнан по мерке в ателье на Карнаби-стрит.

Дэвис взял люгер, проверил магазин и вышел. Конечно, в случае внезапного нападения он прикроет меня. Но оба мы понимали, что поединок со всеми пиратами мира – пустяк по сравнению с тем разговором, который мне сейчас предстоит.

Я вытащил из фальшивого мотора два изолированных кабеля питания, соединил их острыми, как пила, пружинными зажимами с аккумуляторами, надел наушники, включил устройство автоматического вызова и замер в ожидании. Частота, на которой я должен работать в эфире, была подобрана и отрегулирована так, что ни один любитель-коротковолновик не смог бы на нее выйти.

Через минуту замигала красная лампочка приемника. Я повертел ручку точной настройки, пока интенсивный зеленый свет не залил глазок индикатора.

– Я Центр, Центр...

– Здравствуйте, я Каролина, мне нужно поговорить с командиром.

– Прошу подождать.

Значит, дед еще спит. Жаль. Сейчас его вытащат из постели, и настроение у него с самого начала будет соответствующее. Прошло три минуты.

– Здравствуйте, Каролина. Я Анабелла.

– Здравствуйте. Мои координаты 425,213.

Этих отметок не было ни на военных, ни тем более на гражданских картах. Они существовали только на восьми специально отпечатанных экземплярах, один из которых был сейчас у меня, а другой – у деда Артура.

– Я слушаю вас, Каролина. Докладывайте.

– Вчера вечером я нашел пропавший корабль. Шесть – восемь километров от места, где я сейчас нахожусь. Я был на его борту.

– Где вы были?

– Я был на его борту. Прежняя команда корабля исчезла. Новая команда – гораздо меньше.

– Вы нашли Бетти и Дороти?

Наши передатчики проходили сквозь специальную систему различных электронных преобразователей звука, делающих бесполезной всякую попытку разобрать членораздельные слова в потоке ничего не значащего бульканья, кваканья и прочей белиберды. Но дед Артур был человеком старой закваски, он запрещал называть в эфире фамилии и требовал использования псевдонимов. В этот раз для пущей секретности он выбрал женские имена, первые буквы которых соответствовали нашим. Таким образом, сам дед Артур был Анабеллой, Кэлверт – Каролиной, Дэвис – Долорес, а Бейкер и Дельмонт – Бетти и Дороти. В целом это звучало очень лирично, почти как перечисление циклонов в бассейне Карибского моря.

– Да, я нашел их. – Глубокий вздох резанул мне легкие. – Они не вернутся домой, Анабелла.

– Не вернутся... – повторил он почти неслышно.

Пауза была долгой. Мне даже показалось, что связь прервана, но в этот момент издалека донесся лишенный выражения голос:

– Я предупреждал вас, Каролина.

– Да, вы предупреждали.

– Что с кораблем?

– Он ушел.

– Куда?

– Не знаю. Возможно, на север.

– Что значит «возможно»?!

Дед Артур никогда не повышал голоса. Тем более на подчиненного. Тем более в эфире. Но сейчас он нарушил все три табу одновременно.

– Что значит «на север»? В направлении Исландии? Или к норвежским фьордам? Теперь они могут перебросить груз на любой корабль в Атлантике или в Баренцевом море! Это миллионы квадратных миль! Вы потеряли корабль! Сколько потрачено усилий, времени, денег! Как детально разработаны планы! Все напрасно. Вы потеряли корабль!

Насчет скрупулезно разработанных планов мог бы промолчать – их разрабатывал я сам.

– И вы потеряли Бетти и Дороти.

Он снова употребил псевдонимы. Значит, взял себя в руки. Но мне от этого не легче.

– Да, Анабелла, я потерял Бетти и Дороти. Но это еще не все. Дело обстоит еще хуже. Вы в состоянии меня выслушать? – Кажется, я и сам готов был разозлиться.

– Я слушаю вас, Каролина.

Отчет об утреннем визите таможенников на «Огненный крест» вполне походил на развязку греческой трагедии. Дед Артур выступил в финале в качестве хора:

– Вы потеряли корабль! Вы не уберегли Бетти и Дороти! По вашей милости противник демаскировал нашу базу! Секретности, которая гарантировала успех, больше не существует. В этой ситуации продолжение оперативных действий теряет всякий смысл. Я приказываю вам в девять вечера явиться в мое бюро. Прошу передать Долорес мой приказ – вести судно в порт.

– Да, адмирал. – К черту эти идиотские псевдонимы! – Мне нечего сказать. Я подвел вас. Я готов принять любое наказание.

– Сегодня в девять вечера, Каролина. Я жду.

– Вам придется долго ждать, Анабелла.

– Что это значит?

Холод и презрение, проскользнувшие в его голосе, были невыносимы. Горло перехватила судорога отчаяния, гораздо более чувствительная, чем объятия Дюрана. И все же я должен был испить эту чашу до дна.

– Тут не аэродрома. Корабль из Глазго прибудет через три-четыре дня. Шторм усиливается. Уже сейчас лодку невозможно вывести за волнорез. Короче, мы здесь заблокированы.

– Вы считаете меня идиотом? Сейчас же сойти на берег! Ровно в двенадцать вас примет на борт вертолет спасательной службы. А в девять вечера – у меня.

Это было даже соблазнительно – подчиниться деду Артуру, уже через несколько часов встретиться с ним и еще через несколько минут послать его к черту, чтобы впервые в жизни почувствовать себя свободным человеком. Но я помнил о Бейкере и Дельмонте.

– Я прошу у вас двадцать четыре часа, Анабелла.

– Не отнимайте у меня время. До свидания.

– Я очень прошу вас, адмирал.

– Не смешите меня. Выполняйте приказ. До свидания.

– До свидания... Но я очень удивлюсь, если наше свидание состоится.

Я выключил микрофон, зажег сигарету и стал ждать. Ему понадобилось полминуты, чтобы послать вызов. Я заставил его подождать столько же и снова включил микрофон.

Что-то произошло во мне в ту минуту. Теперь я был спокоен. Жребий брошен, и плевать я хотел на любые последствия.

– Каролина, это вы?

– Да, это я.

– Что вы сказали?

– "До свидания". Вы попрощались, и я тоже ответил «до свидания».

– Я не советую вам шутить со мной. Вы сказали...

– Если вы все же собираетесь выслать за мной вертолет, позаботьтесь, чтобы рядом с пилотом сидел полицейский. Еще лучше – взвод. Вооружите их до зубов. Но предупредите перед вылетом, что сохранность зубов не гарантируется. Предупредите их, что им придется похитить опасного маньяка, имеющего в кармане люгер и умеющего им пользоваться. Еще обязательно скажите им, что ваши распоряжения противозаконны, так как я не совершил никакого преступления, а значит, буду действовать в целях самообороны. Судить потом будут не меня, а вас. Кроме того, прошу принять к сведению, что я больше не считаю себя вашим подчиненным. Один из пунктов моего контракта однозначно гласит, что в случае, если я не принимаю непосредственного участия в операции, мне предоставляется возможность расторгнуть договор. Вы вызываете меня в Лондон. Следовательно, операция отменена. Следовательно, прошу принять мою отставку. Вы получите официальное уведомление ближайшей почтой. И еще. Бейкер и Дельмонт для вас не более чем подчиненные. Я дружил с ними много лет, с тех самых пор, когда мы вместе начали работать на вас. Может быть, вам трудно это понять, но мы были не просто сослуживцами: каждый из нас стал частью чего-то общего... Так что, если вы решили сыграть роль неумолимого судьи и обвинить меня в их смерти – прошу покорно. Но не забывайте, что все мои просчеты в этой операции случились с вашего одобрения и при вашем участии. Можете собирать присяжных, но судить меня вам придется заочно. Я не хочу терять последний шанс спасти операцию. Вы оставляете меня одного, и я готов остаться один. До свидания.

– Не так быстро, Каролина. – В его голосе появилось что-то новое. Что бы это ни было – все лучше, чем холодное безразличие. – Вы слишком возбуждены.

Никто и никогда еще не разговаривал с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джейсоном в таком тоне. Удивительно, но это не произвело на него плохого впечатления. Впрочем, ничего удивительного: старая лиса командир уже наверняка просчитал все варианты. А так как его мозг работал быстрее любого компьютера, к тому же был силен в анализе и построении недоступных компьютеру парадоксов и алогизмов, было очевидно, что он уже включился в мою игру, а вернее, уже продумал свою, учитывающую кроме моих слабых усилий еще тысячи неизвестных мне данных, условий и комбинаций. А может быть, он придумал хитрую ловушку для зарвавшегося агента и теперь пытается меня успокоить, чтобы усыпить мою бдительность. Разница, если разобраться, небольшая.

– Если вы остаетесь, Каролина, – сказал он после некоторого перерыва, – то, наверное, не только для того, чтобы посыпать голову пеплом. У вас есть какой-нибудь замысел?

– Да, адмирал... – Хотел бы я, чтобы в моей посыпанной пеплом голове промелькнул не то что замысел, но хотя бы одна дельная мысль.

– Я даю вам двадцать четыре часа.

– Сорок восемь.

– Пусть так. Сорок восемь. Потом вы возвращаетесь. Вы обещаете это?

– Обещаю.

– И... Каролина...

– Да, адмирал?

– Будем считать, что я не обратил внимания на тон вашего монолога. Забудем об этом.

– Извините, адмирал. Спасибо.

– Итак, сорок восемь часов. Прошу докладывать мне ежесуточно в полдень и в полночь.

В наушниках щелкнуло. Дед Артур пошел досматривать утренние сны.

Я вышел на палубу. На горизонте уже светлело. Ветер словно подгонял холодную тяжелую мглу и распластывал ее по поверхности неспокойного моря. «Огненный крест» рывками болтался вокруг натянутой якорной цепи. С небольшими перерывами она скрипела, меняя положение. Я подумал, что через несколько часов такой болтанки я могу лишиться акваланга и резиновой лодки с мотором. Впрочем, было не слишком понятно, зачем они могут мне теперь пригодиться.

Дэвис укрылся от ветра на корме.

– Что вы думаете об этом? – спросил он, увидев меня на палубе.

Я проследил за его взглядом. «Шангри-Ла» блестела на море то по правому борту, то – уже через минуту – с кормы. На мостике был виден какой-то свет.

– Наверное, у кого-то бессонница, – ответил я. – Может быть, капитан решил проверить, хорошо ли держится корабль на якоре. Не похоже? Ну тогда, может быть, наши приятели крушат их радиопередатчики с помощью лома или отбойного молотка. Или вот вариант попроще: свет обычно горит там всю ночь.

– Нет. Они зажгли его десять минут назад. А вот смотрите – погасили. Интересно... Ну, как дед Артур?

– Не так уж плохо. Сначала он меня уволил, а потом снова принял на работу. Временно. На двое суток.

– Сорок восемь часов? Что вы рассчитываете успеть за столь короткое время?

– Если бы я знал. Для начала я должен выспаться. И вам советую сделать то же самое. Уже почти светло, днем они вряд ли решатся на повторный визит.

Проходя через мостик, Дэвис ни с того ни с сего спросил:

– Что вы думаете о младшем Макдональде? Мне кажется, его что-то гложет, как будто у него на душе какая-то непосильная тяжесть.

– Может быть, он просто, как и я, не любит, когда его посреди ночи вытаскивают из постели. А может, его угнетает то, что в постели он одинок. В любом случае проблемы молодого Макдональда меня не волнуют. У него впереди вся жизнь. А у меня только два дня и три ночи. Причем одна из них уже кончилась. Пошли спать...

Мне следовало бы прислушаться к словам Дэвиса. Может быть, тогда я смог бы его спасти.


Вторник, 9.00 – 22.00

Философы напрасно спорят о том, что такое счастье. Я мог бы ясно и однозначно ответить на этот вечный вопрос. Я мог бы даже предложить интересующимся испытать это на практике. Для этого нужно всего лишь произвести комплекс определенных действий: для начала – многочасовая морская разминка с разнообразными упражнениями общеукрепляющего свойства (в том числе, акваланг, весла и скоростное лазанье по якорным цепям), с непременным посещением массажиста, специализирующегося по проблемам шейного отдела позвоночника, потом – выход на сцену профессионального театра с исполнением главной роли в спектакле абсурдистского толка и наконец – участие в бурном производственном совещании в качестве управляющего обанкротившимся филиалом, вызванного «на ковер» к генеральному директору фирмы.

Если после всего этого вам зададут сакраментальный вопрос: «В чем смысл жизни?» – вы, так же как и я, не задумываясь, ответите: «В том, чтобы спать!» И действительно, только десятичасовой целительный сон может возвратить вас к жизни.

Все это настолько бесспорно, что лишь упрямый до идиотизма скептик может усомниться в правильности моего подхода. И все же такие скептики встречаются. Специально для них существует методика доказательства от противного: вы проделываете весь комплекс предложенных ранее упражнений, потом укладываетесь в постель, чтобы «отрубиться», а еще через час-полтора ассистенты поднимают вас для продолжения эксперимента. Надеюсь, ни у кого из вас не вызывает сомнения, что мне показался более эффективным именно этот, второй, вариант.

Казалось, я только дополз до койки, но уже кому-то было жизненно необходимо мое присутствие.

– Эй, «Огненный крест»! Есть кто живой? Отзовитесь! Есть тут кто-нибудь?

Судя по некоторой обреченности, крики и не менее громкие удары по борту продолжались уже достаточно долгое время. Странно, что я не услышал их сразу же. Может быть, наш учитель музыки в колледже не совсем ошибался, когда говорил, что слон наступил мне на ухо. Впрочем, нога у слона огромная, а уши у меня небольшие. Он просто раздавил мне голову. Причем случилось это минуты две назад.

– Эй, там, на «Огненном кресте»! Вы что, оглохли? – продолжал взывать мужской голос.

Я мысленно посвятил этому настырному типу несколько наиболее изощренных из известных мне проклятий, но все-таки сдвинул дрожащие ноги, спустил их с койки на пол и попытался подняться. Я чуть не свалился замертво. Во-первых, у меня была только одна нога, во-вторых, страшно болела шея, в-третьих, голова, раздавленная слоном, отказывалась давать телу логичные команды.

Я оценил свое отражение в зеркале и подумал, что, если бы мне пришлось играть короля Лира в финале бессмертной шекспировской трагедии, мой гример остался бы безработным. Бледное, усеянное морщинами и кустарничками щетины лицо, красные воспаленные глаза… Я отвернулся. Меня никогда не привлекали фильмы ужасов.

Я приоткрыл дверь по другую сторону коридора. Дэвис беззаботно посапывал. Счастливчик.

Я снова надел халат из китайского шелка, повязал на шею, для разнообразия, цветастый платок, прошелся по волосам расческой и поплелся на палубу.

Вокруг меня раскинулся мир столь холодный, мокрый, серый и противный, что никаких других чувств, кроме отвращения, он не мог вызвать у своих обитателей. Впрочем, не у всех. Наверняка люди, населяющие яхту, приблизившуюся к «Огненному кресту» на расстояние вытянутой руки, чувствовали себя гораздо лучше. Яхта была чуть меньше, нашей, зато в рулевой рубке у них было столько приборчиков, циферблатиков и кнопочек, что их владельцу вполне мог позавидовать пилот экспериментального военного самолета-истребителя. Надстройка понижалась в сторону кормы, которая была рассчитана, очевидно, таким образом, чтобы футбольная команда, включая запасных и дублеров, могла принимать здесь солнечные ванны.

На палубе стояли три матроса в черных штормовках и бескозырках. Двое из них держали багры, зацепленные за буртик «Огненного креста». Примерно полдюжины резиновых кранцев предохраняли стерильно чистое лаковое покрытие от контакта с плебейской покраской нашего судна.

Мне не пришлось читать название корабля ни на корме, ни на ленточках бескозырок. Я и так знал, что передо мной не что иное, как «Шангри-Ла».

Посреди палубы стоял крупный мужчина в белом с золотыми пуговицами мундире. Типичный морской офицер. В руке он держал зонт, которым прикрывался от назойливых дождевых капель.

– Ну наконец-то, – произнес он, увидев меня.

Я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь так членораздельно говорил сквозь нос.

– Вы, кажется, не очень спешили. А я, между прочим, промок.

На белом, идеально выстиранном и выглаженном мундире действительно было несколько мокрых пятен.

– Я могу войти на борт?

Не дожидаясь ответа, он прыгнул с проворностью, неожиданной для его возраста и комплекции, и вошел в каюту. Я вошел следом и закрыл за собой дверь.

Он был небольшого роста, но крепкого сложения. Лицо бронзовое от ветра и загара, подбородок квадратный, волосы с проседью, густые брови, длинный нос, а губы такие тонкие, словно его рот был застегнут на «молнию». Он выглядел на пятьдесят пять или что-то около этого.

Он внимательно оглядел меня с ног до головы. Мне показалось, я произвел на него приятное впечатление, но по каким-то причинам он не подтвердил этого ни словами, ни жестом.

– Простите, что я заставил вас ждать. Трудно было проснуться. Я мало спал. Посреди ночи приходили таможенники, а потом я не мог уснуть...

Один из моих основополагающих принципов – всегда говорить только правду. Конечно, если есть такая возможность. Изредка это все же случается.

– Таможенники!

Это прозвучало так, будто он хотел сказать «чушь собачья!» или что-то в этом роде. Потом он передернул плечами и продолжал:

– Неслыханно! Они просто невыносимы! Нам следовало послать их ко всем чертям и не пускать на борт. Чего они хотели?

Чувствовалось, что однажды он тоже имел дело с таможенниками и у него остались не слишком приятные воспоминания.

– Они искали химические товары, украденные из грузовика на приморском шоссе, и, судя по всему, ошиблись адресом.

– Идиоты! – Он протянул мне руку, давая таким образом понять, что тема таможенников исчерпана. – Ставракис, сэр Антони Ставракис.

– Петерсен, – представился я, отвечая на рукопожатие.

Он сдавил мою ладонь. Я поморщился. Не то чтобы он был страшным силачом, но его пальцы были унизаны бриллиантовыми перстнями, которые впились в мою руку. Я хотел поздравить себя с тем, что, наконец, встретился с человеком, носящим перстни на каждом пальце, но с сожалением отметил, что его мизинец сиротливо гол.

– Здравствуйте, сэр Антони, – зафиксировал я свое восхищение. – Я много слышал о вас.

– Наверняка ничего хорошего. Газетчики меня не жалуют. Знают, что я их терпеть не могу. Они считают, что я выскочка с Кипра, который разбогател благодаря различным махинациям. Это так и есть. Еще они пишут, что свое британское подданство и титул я купил за деньги. Это тоже правда. Ну и что? Может быть, я и их когда-нибудь куплю. Всех. Или куплю себе титул барона. Барон Ставракис. Не правда ли, звучит? Только подожду, пока цены упадут. Я хочу воспользоваться вашей радиостанцией. У вас ведь есть?

– Что?

Он так внезапно сменил тему разговора, что мне показалось – я попался на горячем. Но тут же спохватился: он ведь не может иметь в виду нашу действующую радиостанцию, а говорит о разбитом передатчике.

– Мне нужен радиопередатчик. Вы что, не слушаете новости? Там творится нечто ужасное. Пентагон отказался от большого военного заказа. Цены на сталь резко падают. Я должен срочно отдать распоряжения моему маклеру в Нью-Йорке.

– Какая жалость... Конечно, пожалуйста, но... А разве у вас нет своей рации?

– Она неисправна. – Его губы превратились в тонюсенький шнурочек. – Поверьте, это очень срочно, господин Петерсен.

– Ну да, ну да. Вот моя радиостанция. Прошу. Вы сможете ею воспользоваться?

Он снова высокомерно улыбнулся в ответ. Наверное, других улыбок в его арсенале просто не имелось. Его ирония была естественна: наверняка радиостанция на «Шангри-Ла» столь сложна и великолепна, что усомнившись в способности Ставракиса управиться с нашей простейшей моделью приемо-передатчика, я почти оскорбил его. С тем же успехом я мог бы поинтересоваться у пилота огромного авиалайнера, сможет ли он справиться с управлением двухместным самолетом.

– Я надеюсь, смогу, господин Петерсен.

– Ну, пожалуйста, не буду вам мешать. Я в каюте рядом. Позовите меня, как только закончится разговор.

Если в своей жизни я был когда-нибудь в чем-нибудь уверен на сто процентов, так это в том, что сэр Антони Ставракис позовет меня гораздо раньше, чем окончит разговор. Но я просто не имел права предупредить его, что аппарат неисправен. Мелькнула мысль, не успею ли я за это время побриться. Не успел бы. Уже через минуту в дверях показался мой именитый гость.

– Ваш передатчик поврежден, господин Петерсен.

– О, сейчас я помогу вам. Эти старые аппараты иногда капризничают.

– Если я говорю вам, что он поврежден, это значит, что пользоваться им невозможно.

– Но ведь он работал...

– Ну, хорошо, попробуйте.

Я вошел в каюту, где стояла радиостанция и «ну, хорошо, попробовал». Я энергично и эмоционально крутил все ручки и щелкал тумблерами. Безрезультатно. Рация действительно не работала. С чего бы это?

– Наверное, нет контакта. Или что-то с питанием, – предположил я. – Сейчас проверю.

– Лучше попробуйте снять верхнюю крышку.

Я посмотрел на него с нескрываемым удивлением:

– Мне кажется, сэр Антони, вы знаете что-то, чего не знаю я.

– Открывайте. Увидите собственными глазами.

Я открутил крышку и увидел. Потом был разыгран небольшой спектакль на тему «замешательство, переходящее в возмущение». Наконец, вновь обретя чувство собственного достоинства, я воскликнул:

– Вы знали! Откуда вы об этом знали?

– Но ведь это очевидно.

– А... Я, кажется, понимаю... – До меня начало «доходить». – Ваша радиостанция в таком же состоянии? И, наверное, ночью у вас были гости?

– Да. И на «Орионе» они были тоже. – Губы моего собеседника снова исчезли. – «Орион» – это вон та большая посудина недалеко от берега. Кроме наших двух это единственный корабль в заливе, имеющий радиостанцию. Вернее, имевший. Я как раз оттуда.

– И там тоже? Но кто это сделал? Зачем? Это же безумие!

– Вы думаете? Нет. У меня есть сомнение по этому поводу. Знаете, моя первая жена... – Он прервал себя на полуслове, передернул плечами и продолжал выцеживать слово за словом. – Понимаете, в чем дело. Душевнобольные поступают всегда иррационально, действуют вслепую, без цели и смысла. В нашем случае все наоборот. Они действовали методично, хладнокровно и уверенно. Тут ничего не было отдано на откуп случайности. Они хорошо подготовились и знали, что и с какой целью делают. Сначала я подумал, что их цель – оставить без связи меня. Но ведь моя изоляция ничего никому не дает.

– Но ведь вы говорили о бирже в Нью-Йорке.

– Это все мелочи, мой друг. Конечно, неприятно, но...

«Наверняка ничего страшного, – подумал я. – Действительно, мелочи – какие-нибудь несколько миллионов фунтов».

– Нет, господин Петерсен, – продолжал он, – я не мог быть целью этой акции. Предположим, в этой истории есть два действующих лица: А и Б. А считает, что ему дозарезу необходима постоянная связь с континентом, а Б, естественно, старается помешать ему любой ценой. Но как велика должна быть ставка, чтобы прибегнуть к таким сильным средствам! Поверьте мне, мой друг, здесь разыгрывается крупная игра. Я чувствую это.

Этот Ставракис был явно не дурак. Хотя где написано, что миллионерами становятся только умственно отсталые?

– Вы сообщили в полицию? – спросил я.

– Собираюсь сделать это сейчас. Но сначала я должен позвонить. Если только наш приятель не поразбивал все телефонные будки в окрестностях порта.

– Вы недооцениваете его. Он перерезал телефонный кабель. И неизвестно, в каком месте.

Ставракис посмотрел на меня, направился к двери, остановился и снова посмотрел в мою сторону.

– А вы откуда знаете?

– Полиция, – ответил я. – Они сопровождали таможенников.

– Полиция? А что они тут делали? – Он сверлил меня глазами так, будто хотел просверлить насквозь. – И кстати, простите за прямоту, что тут делаете вы? Не хочу быть нескромным, но в сложившихся обстоятельствах, может быть, вы согласитесь ответить на мой вопрос.

– Да, пожалуйста! Мой коллега и я – биологи. Это судно – собственность Министерства сельского хозяйства и рыбной ловли. У нас есть все документы.

– Неужели морская биология? – наигранно возбудился Ставракис. – Представьте себе, это мой «конек». При случае мне будет интересно побеседовать с вами. Если, конечно, вы будете снисходительны к моему дилетантизму. – По его тону чувствовалось, что думает он в этот момент совершенно о другом. – Вы можете описать мне этого полицейского?

Я мог.

– Да, это действительно он, – задумчиво произнес мой гость. – Любопытно. Действительно, любопытно. Я должен с ним поговорить. Ах, этот Арчи!

– Арчи?

– Сержант Макдональд. Судя по вашему рассказу, это именно он. Я провожу здесь уже пятый сезон. Люблю здешние места. Французская ривьера или Эгейское море ерунда по сравнению с этим побережьем. Естественно, я знаю тут многих. Он был один?

– С ним был коллега, помоложе. Кажется, его сын. Очень печальный молодой человек.

– Это Питер Макдональд. Вы разделили бы его печаль, если бы знали, что несколько месяцев назад он потерял двух братьев – шестнадцатилетних близнецов. Они учились в школе. Здесь неподалеку. Однажды они пошли в горы и не вернулись. Снежная буря. Представляете себе эту трагедию? Отец старается не подавать виду. Я знал этих мальчишек. Они были славные...

Я попытался прокомментировать эту историю, но он уже не слушал меня.

– Я покидаю вас, господин Петерсен. Передам дело в руки Макдональда, а потом – в море.

Я взглянул на темные тучи, нависшие над бурлящими волнами.

– Вы выбрали странное время для морских прогулок.

– Чем хуже погода, тем лучше. Конечно, как и все, я люблю спокойное море, но на «Шангри-Ла» установили новые стабилизирующие устройства, и у меня еще не было случая их опробовать, ведь мы приплыли позавчера. Сегодня прекрасные условия для такого рода испытаний. Как вы считаете? – Он улыбнулся, протягивая мне руку. – Простите, что побеспокоил. Вы, наверное, сочли меня грубияном и самодуром. Многие думают так же. Но я готов загладить неприятное впечатление. Приглашаю вас с коллегой на «Шангри-Ла». Придете? Устроим что-то вроде званого ужина. Давайте в восемь часов. Я пришлю за вами моторную лодку.

Жаль, что он не пригласил нас на обед. Дэвису уже поднадоели наши вечные консервы с фасолью. Но в любом случае, нам будет, о чем вспомнить. Немногие, даже самые титулованные особы, могут похвастать тем, что получили приглашение разделить трапезу Великого Магната. Да что там, такой случай для большинства стал бы главным событием года, а то и всей жизни. Но я принадлежу к меньшинству.

Он не ждал от меня ответа. В его мире не существовало людей, способных отказаться от такого приглашения. Правда, я не имел отношения к этому миру, но вспомнил о Дэвисе и заранее порадовался за него: сегодняшний вечер станет настоящим праздником для его вкусовых рецепторов и, как следствие, для желудка.


* * *

– Вы рассказали мне о своем радиопередатчике и хотите знать, что я собираюсь предпринять по этому поводу, – подытожил Макдональд-отец усталым голосом. – Я уже обо всем знаю, господин Петерсен. Сэр Антони Ставракис детально изложил мне все полчаса назад. Еще раньше здесь был владелец «Ориона», он говорил со мной на эту же тему.

– Успокойтесь, сержант, я не собираюсь устраивать скандал. Я вообще редко срываюсь, разве что полиция поднимает меня с постели посреди ночи. Кстати, наши приятели таможенники уже уехали?

– Да. Сразу же, как только доставили меня в порт. От этой таможенной службы сплошное беспокойство... Но, возвращаясь к вопросу о ваших передатчиках, я, честно говоря, просто не знаю, что делать. Зачем их сломали? Кто вообще мог такое придумать?

– Именно это меня интересует. За этим я к вам приехал.

– Господин Петерсен, – тон Макдональда стал еще более официальным, – я могу с вами вернуться на «Огненный крест», могу взять блокнот, собирать показания, искать следы... Но поймите, я даже не буду знать, в каком направлении вести расследование. Тут ведь надо разбираться в дактилоскопии, в анализах, в микрофотографии... А я всего лишь сельский полицейский. Я не в состоянии один заменить целую следственную группу. Конечно, я могу позвонить в Глазго и попытаться вызвать специалистов, но вы бы на их месте послали сюда детективов из-за нескольких разбитых ламп?

– Но авторитет сэра Ставракиса...

– Что вы имеете в виду?

– Он пользуется большим авторитетом. У него огромные связи и средства. Вы не боитесь, что ему не понравится вся эта история?

– О, что вы, что вы! Мы все здесь гордимся тем, что сэр Ставракис иногда посещает наши места. Это такой человек! – Чувствовалось, что сержант Макдональд умеет скрывать свои мысли, но сейчас это умение было абсолютно лишним: в его глазах лучилась неподдельная любовь и преданность. – Мы знаем, какой это большой человек! Мы не обращаем внимания на газетные сплетни. Вы не найдете ни одного человека на побережье, который думал бы о господине Ставракисе что-нибудь плохое.

– Вы неправильно меня поняли, – попытался я прервать поток славословий. – Я совершенно его не знаю...

– Зато мы знаем его с самой хорошей стороны. Посмотрите туда. – Он показал на расположившееся за молом большое строение шведского типа. – Это новая мэрия, дар сэра Антони. А там, выше, на взгорье, видите шесть павильонов? Это дом для престарелых, еще один его подарок. За все это он заплатил из собственного кармана. А вы знаете, что иногда он устраивает для нашей молодежи морские прогулки на «Шангри-Ла»? А знаете, что он собирается организовать тут строительные верфи, чтобы обеспечить местных жителей работой?

– Да-да, я согласен, все это характеризует господина Ставракиса с самой положительной стороны. Но меня сейчас интересует только один вид благотворительности: не может ли он или кто-нибудь другой установить на «Огненном кресте» новый радиопередатчик?

– Господин Петерсен, я буду держать это дело в поле зрения, но ничего больше обещать не могу. Если появятся какие-то новости, сразу же дам вам знать.

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить и ретироваться. Я с самого начала не строил иллюзий по поводу возможных результатов этого визита, но кому-то могло бы показаться странным, что экипаж «Огненного креста» не поучаствовал во всеобщей суете вокруг радиопередатчиков.

Кроме того, надо было создавать хоть какую-то видимость деятельности. Ведь время не стояло на месте, и у меня осталось только две ночи и полтора дня.


* * *

В полдень связь с Лондоном была плохая. Во-первых, днем радиоволны всегда распространяются хуже, чем ночью, во-вторых, я не мог пользоваться телескопической антенной.

Тон деда Артура был чрезвычайно официален, такие же нотки я слышал совсем недавно в голосе сержанта Макдональда.

– Мы нашли наших друзей, – сообщил он.

– Каких? – спросил я. Его назойливая конспирация часто приводила к побочному эффекту – я просто не понимал, о чем он говорит.

– Их двадцать пять.

Ага, значит, он говорит о пропавшей команде «Нантесвилля».

– Двое в плохом состоянии, но мы надеемся, что все обойдется.

Это объясняло следы крови в каютах капитана и механика.

– Где они были?

Он продиктовал координаты. Их нашли недалеко от Бристоля, значит, «Нантесвилль» похитили сразу же по отплытии. История повторялась: два дня всех держали на заброшенной ферме (свежий воздух, хорошая еда и теплые пледы на ночь), на третий день часовые исчезли.

– Но как они завладели... – я хотел сказать «Нантесвиллем», но вовремя сдержался, – кораблем? Какой-то новый метод?

– Именно так, – подтвердил дед. – Я восхищен их фантазией. После эксперимента с нелегальными пассажирами, после истории с потерпевшим аварию прогулочным катером, после варианта с морским патрулем и, наконец, после «пожара» на борту яхты я надеялся, что они повторятся. Но они придумали нечто новое. Они запустили по курсу корабля спасательный плот с десятью потерпевшими, а поверхность моря вокруг была покрыта маслом, как после катастрофы. Вы догадываетесь, что было дальше?

– Да, Анабелла.

Да, я знал, что было дальше. Тут им не пришлось отходить от привычного сценария. На борту оказалось, что потерпевшие не очень-то настроены благодарить за спасение. Они дружно выхватили револьверы, быстро решили спорные вопросы с командой и заняли корабль. Потом каждому из членов команды натянули на голову марлевый мешок и переправили сначала на другой корабль, а ночью – на берег, на заброшенную ферму. Это всегда происходило на побережье Ирландии. Три первых случая – на севере, два последних – на юге. Куда пираты уводили корабли – неизвестно.

– А Бетти и Дороти? – спросил я. – Когда увезли команду, они остались на корабле?

– Думаю, да, но окончательную информацию можно будет получить только у капитана. Он один знал об их присутствии на корабле. Доктора пока не разрешают побеседовать с ним. Время уходит, Каролина, что вы успели сделать?

Неужели у командира не было других, более приятных тем для беседы?

– Часа два я проспал, – сказал я, прекрасно, впрочем, отдавая себе отчет в том, что сон, с точки зрения деда Артура, совершенно бесполезное занятие, естественно, если речь идет не о сне самого деда Артура. – Потом я имел дружеские беседы с полицией и владельцем судна, стоящим на якоре недалеко от нас. Вечером мы собираемся нанести ему визит.

Пауза.

– Что вы собираетесь нанести, Каролина?

– Мы приглашены на ужин.

Большая пауза.

– Каролина, у вас остается немногим более сорока часов.

– Я знаю об этом, Анабелла.

– Я надеюсь, у вас все в порядке с головой?

– Я не очень понимаю, что имеется в виду. Во всяком случае, с ума я пока что не сошел.

– Значит, вы не собираетесь отказаться от этого дела? Хотя, я понимаю, это был лишний вопрос. Вы не откажетесь. Вы слишком упрямы и слишком...

– Слишком глуп?

– А кто этот моряк, который пригласил вас?

Ответ был невыносимо длинным. Прежде всего потому, что мне приходилось пользоваться этим проклятым шифром, чтобы назвать корабль и фамилию владельца. Кроме того, разобравшись, о ком идет речь, дед Артур стал очень болезненно воспринимать каждую новую подробность моей беседы со Ставракисом и каждую мелочь из моего разговора о миллионере с полицейским.

Пользуясь тем, что дед меня не видит, я даже скорчил в его адрес ироническую гримасу. Конечно! Даже у министров возникали сложности, когда они хотели получить аудиенцию у Великого Магната. Госсекретари – вот его обычный уровень. Именно те госсекретари, которые были единственным кошмаром в жизни командира, единственной силой, которая могла помешать ему расширять и развивать свою тайную империю.

– Каролина, вы должны быть максимально осторожны в общении, и, пожалуйста, держите себя в соответствующих рамках.

– Бетти и Дороти не вернутся, Анабелла. Я хочу, чтобы те, кто виновен в этом, заплатили сполна. Надеюсь, по этому пункту у нас нет противоречий.

– Да, конечно. Но неужели вы думаете, что человек с таким положением, с таким состоянием...

– Простите, Анабелла, я вас не понимаю.

– Такой человек! Это невозможно! Я ведь его знаю. Мы обращаемся друг к другу по имени, иногда вместе обедаем. Я хорошо знаю его вторую жену... Она бывшая актриса... А этот человек, он ведь известный филантроп и вообще принадлежит к элите. Я не представляю, как он может тратить время и деньги на такую деятельность.

– Вы имеете в виду Ставракиса? – Удивление в моем голосе было искренним настолько же, насколько сильным было желание успокоить разнервничавшегося деда Артура. – Но, Анабелла, я ни минуты не подозревал его, у меня нет для этого никаких оснований.

– Ну...

Обычно этим междометием трудно выразить облегчение, радость и одобрение одновременно, но сейчас командиру это удалось.

– В таком случае, зачем вы приняли приглашение?

Если бы кто-то случайно подслушивал наш разговор, он мог бы отметить в голосе деда Артура нотку ревности. И был бы прав. У адмирала имелась единственная слабость, но эта слабость достигала вселенских масштабов. Он был снобом. Суперснобом. Королем снобов.

– Я хочу побывать на его корабле, чтобы осмотреть поврежденный передатчик.

– Что это даст?

– Не знаю. У меня есть какое-то смутное предчувствие, пока еще очень неопределенное.

Пауза. Если большие паузы – признак великого актера, то великий актер рядом с дедом Артуром чувствовал бы себя провинциалом-любителем.

– Предчувствие? – наконец проснулся командир. – Утром вы говорили о каком-то замысле. Это его развитие?

– Нет, но хорошо, что вы вспомнили об этом. Я прошу вас связаться с дирекцией банков в Шотландии, а потом с крупными шотландскими газетами, хотя бы с «Глазго Геральд», а также с местной прессой.

– Ну... – На этот раз в междометии не было облегчения и радости, зато одобрение присутствовало в полной мере. – Я чувствую, что вы начинаете приходить в себя, Каролина. Так держать. Что и зачем я должен искать?

Я высказал ему свои соображения, и это также отняло массу времени, поскольку приходилось пользоваться его дурацким шифром.

– Великолепно, – воодушевился дед Артур. – Я направлю своих людей. Они сейчас же займутся этим делом. Уже в полночь я смогу что-нибудь вам ответить.

– В полночь можете передать эту информацию в газеты. Она как раз успеет появиться в утреннем выпуске.

– Вы требуете невозможного, – попытался обороняться деде Артур. – Даже если я нажму на все рычаги... Ну хорошо, в девять вечера.

– В четыре, Анабелла.

– Сегодня? В четыре пополудни? Да ведь уже около часа дня! Вы действительно сошли с ума!

Я был неумолим:

– Не так уж все сложно, Анабелла. Через десять минут вы сможете снарядить десять агентов. Через двадцать минут – двадцать. И так далее. Ведь перед вами открыты все двери. И особенно двери кабинетов Скотланд-Ярда. Кроме того, Анабелла, помните, это не я заставляю вас торопиться – это они. Профессиональные преступники никогда не убивают просто так, ради удовольствия или поддавшись эмоциям. Они делают это, только чтобы выиграть время. Каждый выигранный час – козырь в их игре. Каждый час, который мы отыгрываем, становится козырем для нас. Или вы считаете наших противников дилетантами?

– Прошу вас выйти на связь в четыре, – капитулировал дед усталым тоном. – Посмотрим, что я смогу сделать к тому времени. А что будете делать вы?

– Попытаюсь выспаться.

– Ну что ж, у вас много времени, Каролина...

После этой убийственно презрительной реплики он прервал связь. Ну да, конечно, он спокойно спал в своей постельке, в то время как я... Кроме того, во мне снова просыпался дар провидца, и я готов был поставить сто – нет, тысячу, миллион! – против того, что следующей ночью спать мне не придется. Это предчувствие перерастало в уверенность, то же самое происходило с моим предчувствием относительно «Шангри-Ла».


* * *

Будильник прозвенел без десяти четыре. Сон не освежил меня. Теперь я чувствовал себя еще хуже. Сказывались вчерашние треволнения. А может, всему виной был слишком шикарный обед, который я проглотил перед тем, как отойти ко сну: банка жирной тушенки и какая-то слизь из банки с надписью «Картофельное пюре». Жаль, что эту трапезу не смогли разделить со мной друзья – сэр Артур Арнфорд-Джейсон и сэр Антони Ставракис.

Кажется, я начинаю брюзжать. Ничего себе симптомы. Вот так однажды проснешься – а ты уже старик. Впрочем, по штату мне уже полагается быть стариком. Ведь солдатам империи деда Артура месяц должен засчитываться минимум за год безупречной службы в других, более спокойных войсках. Правда, здесь неплохо платят, но профсоюз на этом предприятии заботится о работниках из рук вон плохо. Безобразно организованы питание и отдых, а уж о технике безопасности и говорить не приходится – профессиональный травматизм очень высок.

Дэвис вышел из своей каюты, я – из своей. Вид у него был немногим лучше моего. Я оценил его так и не отдохнувшее лицо, встретил взгляд его тревожных, никогда не успокаивающихся, усталых глаз, и вдруг меня пронзила острая трепетная жалость к нему, к себе, к тысячам таких же разбросанных по всему миру агентов командира и сотен других командиров, ко всем этим людям, не умеющим радоваться в свободное от службы время и не умеющим со вкусом тратить заработанные деньги. Что поддерживало нас в ежедневной борьбе с тысячами преступников, хорошо знающих цену себе и каждому своему поступку, умеющих прожить эту единственную жизнь в свое удовольствие? В чем разгадка этого парадокса? Почему все же мы уверены в своей правоте, а главное, почему они, такие сильные и сплоченные, как бы ни скрывали этого, тоже ощущают наше превосходство? Или все это только иллюзии? А может быть, наше противостояние – война психопатов, где нет правых и виноватых и жизнь, нормальная человеческая жизнь горько смеется над нами и презирает и тех и других…

Мы вышли на палубу. Было четыре часа пополудни, а это означало, что день неумолимо, а для нас даже безжалостно клонится к вечеру. Солнце еще не зашло, во всяком случае, мы надеялись, что это так, хотя его лучи, конечно же, не могли пробиться сквозь массу клубящихся в небе черных туч. Тяжелая и густая завеса дождя тоже не благоприятствовала как просто мореходству, так и занятиям морской биологией. Разве что для Ставракиса и его неиспытанных стабилизаторов такая погода была не самым плохим вариантом. Наверное, качка совсем не заметна экипажу «Шангри-Ла», собравшемуся за обедом. Я представил себе, как кок, возможно, взятый напрокат в одном из изысканных ресторанов, отдает последние распоряжения… Нет, об этом лучше было не думать. Я пошел за Дэвисом в машинное отделение.

Дэвис достал блокнот, надел наушники и замер около меня, приготовившись стенографировать. Я всегда удивлялся, откуда у него столько разнообразных и самых неожиданных навыков. Неужели у него хватает сил и оптимизма между перестрелками изучать стенографию или кройку и шитье? В любом случае я очень надеялся, что дед Артур даст Дэвису возможность похвастать своим мастерством в скорописи.

Дед не обманул моих ожиданий.

– Примите поздравления, Каролина, – начал он без всякого вступления. – Кое в чем вы оказались правы.

Сквозь монотонность его обычного тембра проскользнула нотка тепла. Впрочем, это мог быть эффект атмосферных явлений, часто вызывающих помехи в эфире. Во всяком случае, он уже не требовал, чтобы я сегодня же оказался у него в лондонском бюро.

– Мы разыскали эти счета и чеки. – Тут последовал целый ряд цифр, дат, сумм и другой информации, которая, сказать по правде, меня не слишком интересовала. – Последние вклады – двадцать седьмого декабря, в обоих случаях по десять фунтов. Вклады на сегодняшний день одинаковые: семьдесят восемь фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Счета не закрыты. – Тут он прервал передачу, чтобы принять мои поздравления, после чего продолжил: – Но это еще не все, Каролина. Мы проанализировали с помощью газет таинственные происшествия на море в окрестностях тех мест, где вы сейчас находитесь. Ваша мысль оказалась просто блестящей. Как мы раньше не догадались это сделать? У вас есть под рукой карандаш?

– Здесь Дэвис.

– Тогда записывайте. Никогда еще шотландское побережье не знало такого количества морских катастроф...

Это звучало многообещающе, как первая фраза приключенческого романа. Продолжение тоже могло развлечь самого взыскательного читателя, если бы дед Артур по моему совету опубликовал результаты поисков в утренних газетах. Это был список из пяти кораблей. Даже человек, совершенно далекий от морской тематики, ощутил бы в этом списке что-то тревожащее. Но даже самый искушенный морской волк при всем желании не смог бы не только указать причину происшествий, но и уловить хоть какую-то закономерность. Это могла быть яхта, а мог быть спасательный катер; на борту могли находиться рыбаки, а могли – морские офицеры-навигаторы; суда могли быть впоследствии найдены где-нибудь в скалах, а могли исчезнуть бесследно. Общими во всех случаях были только три фактора: первый – спокойная, безветренная погода (но это лишь усиливало загадочность), второй – команда бесследно исчезала, третий – все таинственные случаи происходили недалеко от этих мест.

Командир рапортовал обо всем с гордостью Америго Веспуччи, не желающего знать, кто такой Христофор Колумб.

В ответ Колумб не то чтобы обиделся, но позволил себе съязвить:

– Вы до сих пор думаете, Анабелла, что «Нантесвилль» идет в сторону Исландии или норвежских фьордов?

– Я думаю то, что нужно думать. – Тон адмирала снова стал сугубо официальным. – Я, например, думаю, что даты этих происшествий кое с чем ассоциируются.

Глубокомысленность, с какой дед Артур сделал этот вывод, была достойна первооткрывателя. С тем же пафосом он мог бы сообщить нам, что дважды два равняется четырем.

Совпадения действительно были разительны и исключали всякую возможность случайности: все эти небольшие суда исчезали через несколько дней после похищения разыскиваемых кораблей.

На всякий случай я все же сказал об этом деду Артуру.

– Не будем дискутировать о вещах очевидных, – заключил он в ответ, снова не акцентируя внимание на том, что очевидным все это стало лишь несколько часов назад и с моей подачи. – Итак, мы можем с большой вероятностью утверждать, что район поисков определен. Что вы намерены делать дальше?

– Можете ли вы заставить радио и телевидение сотрудничать с нами?

– Что вы имеете в виду, Каролина? – встревожился командир.

– Я хочу подбросить в сводку ночных новостей сообщение о морском происшествии и надеюсь, что репортеры поверят мне на слово и не будут перепроверять эту информацию.

– Ну что ж. – Деда Артура явно «отпустило»: очевидно, он понял, что я не потребую предать гласности фамилии и явки всех его многочисленных агентов. – Во время войны такие фокусы были делом обычным. Да и после войны... Ну, предположим, я попытаюсь убедить их, что речь идет не об очередной политической интриге, а о деле действительно важном. Конкретно что вы хотите услышать в новостях?

– Проинформируйте слушателей, что из этого района терпящий бедствие корабль выслал сигнал «SOS», после чего связь прервалась, а местонахождение корабля неизвестно. Передайте, что может произойти самое худшее, и так далее. Сообщите также, что спасательная операция начнется завтра с утра. Это все.

– Хорошо, я попытаюсь. Но зачем это нужно?

– Мне нужен предлог, чтобы проинспектировать окрестности, не вызывая подозрений.

– Вы собираетесь снова рисковать «Огненным крестом»?

– Я знаю, Анабелла, вы невысокого мнения о наших с Дэвисом умственных способностях, но не надо считать нас законченными идиотами. На море шторм. Ваш «Огненный крест» настолько надежен, что в такую погоду не переплывет даже Темзу. Кроме того, поиски в море заняли бы слишком много времени. Нет. В восточной части острова на расстоянии семи километров от городка есть небольшой заливчик. Там плоский пляж, окруженный лесом и холмами. Необходим вертолет большого радиуса действия. В мое полное распоряжение. На рассвете.

– Но теперь вы считаете меня идиотом! – прошипел дед Артур. Наверное, мне все же не стоило так скептически отзываться о навигационных свойствах его любимого детища – «Огненного креста». – Вы думаете, мне достаточно щелкнуть пальцами, и через несколько часов у вас появится вертолет?

– Точнее – четырнадцать часов. Кроме того, рискну напомнить, что сегодня в пять утра вы были готовы щелкнуть пальцами, и вертолет появился бы в полдень, через семь часов. Я, конечно, понимаю, тогда стимул был гораздо больший – вывести меня в Лондон...

– Прошу связаться со мной в полночь. И надеюсь, вы ведаете, что творите.

– Да, сэр, – ответил я и выключил передатчик, чтобы дед Артур не переспросил, что я имею в виду: «Да, я ведаю, что творю» или «Да, я надеюсь, что ведаю».


* * *

Если Ставракис заплатил за ковер, находящийся в салоне «Шангри-Ла», пять тысяч фунтов, это значит, что он приобрел вещь, бывшую в употреблении. Первый владелец должен был заплатить как минимум вдвое больше. Пять на девять метров, благородной (бронзовой, темно-зеленой, золотой) окраски, он раскинулся, словно поле зрелой пшеницы. Еще более сильное впечатление от ковра давали ощущения. Ступая по нему, вы словно переходили вброд неглубокую реку. Я никогда в жизни не видел такого шикарного ковра и таких шикарных, закрывавших две трети стен гобеленов. Честно говоря, рядом с ними ковер выглядел дешевой подстилкой.

Свободная от гобеленов часть стены была обшита деревом драгоценных пород, гармонично сочетающимся оттенками с изысканным и даже несколько вычурным баром в глубине салона. Банкетки, кресла, табуреты у бара были обтянуты зеленой кожей с тиснением золотом. Я думаю, в Великобритании найдется достаточно людей, которые не в состоянии купить две такие табуретки даже на весь свой годовой доход.

Столь же роскошно смотрелись низкие столы кованой меди, разбросанные по салону в поэтическом беспорядке. На сумму, полученную от их продаже, вполне можно было бы прокормить семью из пяти человек в течение года, даже если бы они питались в ресторане гостиницы «Савой».

Две картины Сезанна висели слева и две Ренуара – справа. Я не сомневался, что это подлинники. Но все равно в этом салоне такие полотна были ошибкой. Уверен, они бы лучше чувствовали себя на кухне. Я тоже. И Дэвис наверняка бы к нам присоединился.

Может быть, дело в том, что наши твидовые пиджаки и супермодные платки на шеях грубо контрастировали с темными галстуками и фраками остальных присутствующих, а может быть, в том, что темы всех разговоров, казалось, были специально подобраны так, чтобы выработать у нас комплекс неполноценности. Психиатрам давно известно, что беседы об акциях, дивидендах и миллионах долларов прибыли всегда оказывают гнетущее впечатление на представителей низших классов. Нас спасало только то, что, во-первых, люди нашей профессии не причисляют себя ни к каким классам, а во-вторых, уже скоро мы убедились, что обмен мнениями на столь возвышенные темы вовсе не имеет целью произвести на нас впечатление – просто для этих людей бизнес был квинтэссенцией существования и, естественно, составлял главную часть их разговоров.

Тут были еще двое, кто чувствовал себя явно не в своей тарелке: директор парижского торгового банка Анри Бишар, маленький подвижный человечек с лысым, как колено, черепом, и шотландский адвокат по фамилии Мак-Кольм, большой и грубоватый мужчина. Я не думаю, что они страдали от неловкости больше, чем мы, но по ним это было лучше заметно.

дальше