Яков Наумов, Андрей Яковлев

Двуликий Янус


В римской мифологии Янус - бог времени, а также всякого начала и конца, входов и выходов - изображался с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны: молодым - вперед, в будущее, старым - назад, в прошедшее. Возникшее отсюда выражение "двуликий Янус" или просто "Янус" означает: двуличный человек.

Глава 1

Стояло жаркое июльское утро. Не было еще и девяти часов, а асфальт на солнечной стороне начал плавиться. Утро - и такая жара. Каков же будет день?
Лейтенант Константинов, чуть волоча правую ногу, пересек Комсомольскую площадь и не спеша двинулся к Ленинградскому вокзалу. Жару он переносил сносно - то ли бывало на фронте, особенно летом 1942 в донских степях! - а вот нога сегодня опять беспокоила. Минуло три месяца, как Константинова выписали из госпиталя, признав ограниченно годным; рана давно зарубцевалась, и все же нет нет давала себя чувствовать. "Да, - с горечью думал Константинов, - выходит, напрасно ты, Василий Кузьмич, тогда, на медицинской комиссии, ерепенился. Вояка из тебя никудышный! Вот и сиди теперь на привокзальном продовольственном складе да выдавай довольствие по аттестатам. Отвоевался!"
Продовольственный склад… И занесла же сюда нелегкая Константинова! Разве это место для сапера, комсомольца, без малого два года прошагавшего по дорогам войны? И воевал он неплохо. Совсем неплохо! Только это ранение под Сталинградом… И вот результат - продовольственный склад…
Впрочем, особо жаловаться на судьбу Константинову не приходилось: как никак пусть заместителем начальника продсклада, но он остался в рядах Советской Армии. А ведь могли признать полностью негодным к военной службе и демобилизовать вчистую. На таком решении настаивал один из членов комиссии, этакий ехидный майор медицинской службы с седенькой бородкой клинышком. Ничего, обошлось.
И начальник попался Константинову неплохой - капитан Попов. Иван Степанович. Был Попов уже в возрасте, лет сорока, в действующую армию не попал из за каких то застарелых болезней, рвался, как и Константинов, на фронт и откровенно томился службой в тылу, но при всем этом к служебным своим обязанностям относился рьяно и продсклад содержал в образцовом порядке. Вот и вчера, когда у Константинова впервые появилось подозрение и он поделился своими мыслями с начальником, Попов выслушал его самым внимательнейшим образом и сразу же отправился в городскую комендатуру, прихватив с собой и Константинова.
Правда, в комендатуре получился сплошной конфуз.
Пожилой подполковник, хватавшийся поочередно то за одну, то за другую трубку беспрестанно трещавших телефонных аппаратов, не выслушав толком Попова, накричал на него, а Константинову вовсе не дал и рта раскрыть.
- Вам что, - шумел подполковник, - делать нечего? Эти самые… как их… Малявкин и Гитаев - кто? Боевые офицеры! С фронта. Документы, вы сами говорите, в порядке. И аттестаты в порядке. Так какого рожна вам надо?! Только морочите людям голову! От дела отрываете. Одурели вы, что ли, отсиживаясь в тылу, на своем продскладе?
Константинов увидел, как при последних словах подполковника лицо Попова начало багроветь, а левая щека предательски задергалась. Он медленно поднялся и глухим, сдавленным голосом сказал:
- Товарищ подполковник, кто дал вам право… Я…
- Что? - повысил голос подполковник. - Что о? Вы, никак, капитан, собираетесь разъяснять мне мои права? Учить вздумали?.. Вы забываетесь, товарищ капитан! - Подполковник помолчал и минуту спустя уже спокойнее добавил: - Смотрите, в другой раз хуже кончится, а сейчас - всё. Можете быть свободны.
Когда они вышли из комендатуры, Константинов не мог скрыть своего смущения: вина то была его, а не Попова, это он подал капитану мысль, что с Гитаевым и Малявкиным не все чисто. Но Попов только рукой махнул: "Ладно! Чего уж там. Оба мы с тобой поторопились. Ведь фактов то у нас никаких…"
Фактов действительно не было ни у Константинова, ни тем более у Попова, который, кстати, с Гитаевым и Малявкиным вроде бы и вовсе не имел дела: документы и выдачу продуктов по аттестатам оформлял Константинов.
Что же насторожило лейтенанта? Что вызвало у него подозрение? В том, что два офицера - старшие лейтенанты Гитаев и Малявкин - дважды являлись сами, без солдат, чтобы получить довольствие на целое отделение, ничего из ряда вон выходящего не было. Такое в практике Константинова случалось. Не было ничего подозрительного и во внешнем виде старших лейтенантов, в их поведении, в присущих фронтовикам соленых шуточках с этакой долей ухарства: нам, мол, сам черт не брат! Если что Константинову и не понравилось, вызвало сомнение, так это уж слишком длительное и малопонятное пребывание в столице двух офицеров с отделением солдат в такие дни, когда, судя по сводкам Совинформбюро, развернулись жестокие бои на Орловско Курском и Белгородском направлениях. Тут каждый боец на счету, а эти сидят в Москве и сидят; сперва явились две с лишним недели назад, а вчера - снова…
И еще насторожило Константинова то, как объяснил Гитаев причины столь долгого пребывания в Москве. (Константинов не постеснялся и прямо спросил его об этом.) В словах Гитаева была какая то фальшь. И выражение его глаз не понравилось Константинову. Но пойди скажи об этом подполковнику, когда он и так слушать ничего не хочет. "Выражение глаз не понравилось!" Нет, этим никого ни в чем не убедишь. Не получится. Да и сказать правду, "выражение глаз"… Нет, это попахивает чрезмерной подозрительностью, но Константинов ничего не мог поделать с собой: не понравилось, и все!
Правда, капитан Попов сразу понял Константинова, но и он ничего убедительного сказать в комендатуре не мог. Да и что скажешь?
Было и еще одно сомнение у Константинова, но об этом он даже капитану не сказал, не рискнул, настолько тут все казалось неопределенным.
В самом деле, ну что из того, что фамилии солдат, на которых был выписан аттестат, показались Константинову знакомыми? Откуда он их знал - особенно вот эту: сержант Кривошапка, - лейтенант и сам никак не мог объяснить. Как он ни напрягал свою память - напрасно. Ровно ничего она ему не подсказывала.
Вот и сейчас, шагая на продсклад, лейтенант не мог расстаться с мыслью о сержанте Кривошапке.
Когда Константинов подходил к помещению продсклада, огромные часы, что на башне Казанского вокзала, показывали без пятнадцати девять. В складе, кроме дежурного, не было ни души, ни единого посетителя. Не пришел еще и капитан Попов.
Пользуясь затишьем, которое не так уж часто выпадало на его долю, Константинов решил разобрать ящики своего стола, изрядно забитые ненужными экземплярами копий всяческих накладных, черновиками служебных бумаг, старыми газетами, с которыми Константинов как то не хотел расставаться, хотя Попов не раз его поругивал за эту странную приверженность. Действительно, ну зачем было Константинову хранить давно прочитанные газеты? Он и сам этого не знал. Разве что в душе Василий Кузьмич никак не мог расстаться с мечтой стать историком. Со временем, конечно… После войны… Вот поэтому и собирал газеты - живую летопись войны, - хранил их.
Константинов выгрузил старые газеты из ящиков на стол и принялся не спеша их перебирать. Нет, все он не выбросит. Те, где приказы Верховного Главнокомандующего, наиболее важные сообщения с фронтов, очерки и статьи Эренбурга, Полевого, Алексея Толстого, Тихонова, Фадеева, он, конечно, оставит…
Взгляд Константинова упал на список награжденных, без которых тогда, в 1943 году, не обходился почти ни один номер газеты. Что это? Не может быть… Все правильно, все сходится, сомнения не было: перед ним лежал поименный список солдат, указанный в аттестате Гитаева. Те же фамилии, те же имена и отчества. Вот и сержант Кривошапка, Егор Тарасович. И все они были награждены… ПОСМЕРТНО!
- Иван Степанович, - кинулся Константинов к появившемуся в дверях Попову, - Иван Степанович! Вы только посмотрите, что я нашел! - Голос его сорвался.
- Что? Что такое? - поспешно спросил капитан, заряжаясь волнением своего помощника.
Константинов протянул Попову газету, в которой жирной чертой были отчеркнуты перечисленные в аттестате фамилии. Начальник продсклада схватил газету, посмотрел Указ о награждении, перевернул полосу, перевернул еще и с недоумением уставился на Константинова:
- Убей меня бог, Василий Кузьмич, я здесь ничего не вижу. Газета как газета. За какое же она число? Ага, май месяц… Так в чем дело, разъясните, пожалуйста!
- В чем дело? Но ведь это… - Константинов непроизвольно понизил голос до полушепота, хотя в помещении никого, кроме них, не было, - это список - вот, смотрите, я взял нужные фамилии в скобки, - список солдат, указанных в аттестате Гитаева и Малявкина. Все совпадает. Фамилии. Имена. Всё. А список то награжденных ПОСМЕРТНО… Посмертно, понимаете? Еще в мае…
Константинов кинулся к своему столу и подал Попову погашенный аттестат, где рядом с фамилиями Гитаева и Малявкина стояли имена солдат, перечисленных в списке награжденных.
Попов колебался какую нибудь секунду, потом решительно сунул в планшет газету, прихватил аттестат и шагнул к выходу.
- Пошли, - отрывисто бросил он через плечо Константинову.
- Куда пошли? - растерянно спросил Василий Кузьмич, догоняя капитана.
- Как - куда? - обернулся тот, и на лицо его набежала недобрая усмешка. - В комендатуру. К тому самому подполковнику, что нас давеча отчитывал. Посмотрим, что он теперь запоет…
Разговор в комендатуре сложился совсем иначе, чем в прошлый раз. От былой заносчивости у подполковника не осталось и следа. Он был явно растерян и не скрывал этого. Подполковник заверил Попова и Константинова, что немедленно примет все необходимые меры. Письменный рапорт? Зачем? Не надо никакого рапорта, все и так будет сделано.
- Как полагаете, капитан, - спросил подполковник, - аттестат эти мерзавцы сами подделали или… или…
- Не знаю. Я бы с выводами не спешил. Надо бы, думаю, лейтенанта спросить, он обнаружил всю эту историю. Ему и карты в руки, - пожал плечами Попов.
Константинов растерялся. Он сразу понял подполковника, но ему подобная мысль раньше не приходила в голову. Что аттестат подделан, это очевидно. Но кем же, кроме Гитаева и Малявкина? Жулики они оба, возможно, дезертиры. Да, скорее всего, дезертиры. А если похуже?.. Нет, об этом лейтенант Константинов не думал.
Слушая сбивчивые рассуждения своего заместителя, капитан Попов только щурился, но высказать свою точку зрения не спешил.
- Да, да, конечно, лейтенант, вы правы, совершенно правы, - согласился подполковник. - Гитаев и… как его… Малявкин - дезертиры. Явные дезертиры. И жулики. Все ясно. Надо их немедленно задержать. Только как? Где их искать?
- А они завтра в четырнадцать ноль ноль снова должны явиться к нам на продсклад, - сказал Константинов. - Я им не все по аттестату выдал, вот и условились, что они придут завтра…
- Завтра? В четырнадцать часов? - радостно воскликнул подполковник. - Вот и отлично. Значит, завтра мы их и возьмем. Чего же лучше?
Он тут же схватил телефонную трубку и связался с прокурором гарнизона. Когда, договорившись с прокурором, подполковник положил трубку, Попов заметил:
- Вы уверены, товарищ подполковник, что надо было звонить прокурору? Вам все ясно? Может, следовало все таки связаться с КГБ? Дело то темное, скверное.
- Еще чего не хватало! - вспылил подполковник. - Дезертиры они, ворюги. Это дело прокуратуры, а не органов госбезопасности.
- Как вам будет угодно, - поднялся Попов, - но я считал своим долгом высказать собственные опасения. А так что же? Ваши указания будут выполнены.
На следующий день Константинов с утра не находил себе места. По мере того как приближались два часа дня, волнение его возрастало. "А что, если не придут? Вдруг да не придут? Что тогда?" - думал он.
Но Гитаев и Малявкин явились вовремя. Едва они вошли, Попов открыл дверь во внутреннее помещение продовольственного склада, и оттуда появился военный патруль во главе с подполковником и военным прокурором.
- Документы, - сурово потребовал подполковник.
- Оружие. - Прокурор кивнул начальнику патруля.
Гитаев и Малявкин не успели опомниться, как были обысканы, их оружие, документы, полевые сумки оказались на столе у Константинова. Прокурор все сложил в предусмотрительно захваченный чемодан и указал задержанным на дверь. Ко входу подрулил "пикап". Прокурор уселся в кабину с водителем, а Гитаев и Малявкин, под охраной патруля, поместились в кузов. Поехал с ними и Попов. Константинов остался на складе, а подполковник вернулся к себе, в комендатуру. Перед отъездом он пожал руку Константинову и горячо поблагодарил его: операция прошла успешно, все было в порядке.

Глава 2

- Кирилл Петрович? День добрый. Ну, как себя чувствуете? Освоились?
- Все нормально, товарищ комиссар. Помаленьку осваиваюсь.
- Помаленьку? Это плохо… У нас времени нет. Вот мы тут решили поручить вам одно дело. Весьма любопытное. Прошу зайти.
Майор Скворецкий положил трубку и поднялся из за стола. Что греха таить, трудно быстро освоиться с работой в центральном аппарате Наркомата государственной безопасности, да и охоты большой у майора не было. Из ума не шла родная Смоленщина, к которой он так привязался, где работал до войны в областном управлении НКВД, недавно партизанил.
Скворецкий прошел длинными, сумрачными коридорами, поднялся этажом выше, миновал приемную и вошел в кабинет комиссара. Вслед за ним появился старший лейтенант Горюнов, также вызванный комиссаром. Не успели они сесть, как комиссар приступил к делу.
- Случилась неприятная история. Сегодня днем из военной прокуратуры бежало двое задержанных: старшие лейтенанты Советской Армии Гитаев и Малявкин. Бежал, вернее, один - Малявкин. Гитаев убит. Случай весьма странный. Как сообщил военный прокурор, эти двое были задержаны по подозрению в дезертирстве и подделке продовольственных аттестатов. И на тебе - бежали. Ясно, что тут не подделкой документов пахнет и не дезертирством. Совершить среди бела дня здесь, в Москве, в здании военной прокуратуры, вооруженное нападение на советского офицера, бежать… Нет, так мог действовать только закоренелый враг, а не простой дезертир. Не иначе.
Комиссар на минуту умолк, задумался, снял очки и принялся рассеянно протирать их кусочком замши.
Потом он нервно побарабанил пальцами по столу и продолжал:
- Так вот, обстоятельства побега таковы: два человека, располагавшие документами старших лейтенантов Советской Армии Гитаева и Малявкина, были задержаны в помещении продовольственного склада Ленинградского вокзала. Оттуда их отправили в прокуратуру. Сопровождали прокурор, патруль и начальник продсклада.
В помещении прокуратуры задержанных провели на третий этаж, в коридор. Патрульных отпустили, прокурор отправился докладывать по начальству, а с двумя задержанными остался капитан Попов, начальник продсклада. Один. Ну, они его и скрутили… Продырявили финкой (при обыске финки не обнаружили), а сами - в окно. По водосточной трубе с третьего этажа. Попов нашел в себе силы добраться до окна и открыть стрельбу. Одного - Гитаева - свалил наповал, а второй ушел. Вывод: в Москве на свободе разгуливает отъявленный враг, не исключено - немецкий диверсант. Найти его, обезвредить - вот наша задача. Розыск поручается вам. Сами понимаете, дело не шуточное, времени терять нельзя.

- Прошу прощения, товарищ комиссар, - сказал Скворецкий. - Какие нибудь данные об этом Малявкине да и о Гитаеве есть или, кроме фамилий, ничего?
- Кое что есть, - ответил комиссар. - Из прокуратуры нам доставили документы и полевые сумки обоих, изъятые при аресте. Держите.
Комиссар подвинул Скворецкому две потертые полевые сумки и засургученный пакет - по видимому, с документами, - лежавшие с края стола.
- Ваша задача: тщательно изучить документы и содержимое сумок, собрать все возможные данные об обоих, прежде всего о Малявкине, и представить план мероприятий по розыску. Сегодня же ночью.
- Разрешите, товарищ комиссар? - спросил Горюнов. - А не получится ли так, что, пока мы с Кириллом Петровичем будем копаться в бумагах да собирать сведения, преступник скроется из Москвы? Ищи его потом. И так сколько времени потеряно…
- Что же вы предлагаете?
- Вокзалы! - запальчиво воскликнул Горюнов. - Нам с Кириллом Петровичем немедленно отправиться по вокзалам и, ориентируясь на имеющиеся приметы, организовать проверку всех подозрительных.
- Ну, вы вдвоем особенно на вокзалах не навоюете, - усмехнулся комиссар. - Вокзалов то в Москве сколько, а вас - двое. Вокзалы - не ваша забота. Кстати, туда уже выброшены оперативные группы, и снабжены они не только приметами преступника. Им в помощь привлечены те, кто знает его в лицо: прокурор, солдаты из патруля, начальник продсклада капитан Попов и его заместитель лейтенант Константинов.
- Капитан Попов? - удивился Скворецкий. - Но, как я вас понял, Попов ранен?
- Совершенно справедливо, Попов ранен, но держится молодцом. Сразу после перевязки сам явился к нам и предложил свою помощь. Да и вообще во всей этой истории капитан Попов оказался проницательнее других: он сразу, как только возникло подозрение в отношении Гитаева и Малявкина, предложил информировать органы государственной безопасности, а его начальство не пожелало этого сделать. Последствия такой "щепетильности" известны. Так что на помощь капитана можно смело рассчитывать. Вернемся, однако, к существу дела. Повторяю: оперативный розыск, предварительный - не ваша забота. Он уже ведется. Ваша задача - разработка мероприятий и проведение глубокого, если можно так выразиться, капитального розыска на тот случай, если Малявкина ни сегодня, ни завтра взять на каком либо из вокзалов не удастся. Ясно?
Скворецкий и Горюнов, захватив полевые сумки и документы, вышли из кабинета.
На первый взгляд документы были подлинные. Впрочем, и аттестат тоже выглядел подлинным, тогда как было достоверно известно, что это подделка. Весьма искусная, но подделка. Поэтому, выписав все необходимые данные, документы вместе с аттестатом передали специалистам на экспертизу.
Покончив с документами, Скворецкий принялся за содержимое полевых сумок, а Горюнов отправился в адресный стол и районные военкоматы по месту призыва Гитаева и Малявкина. Ему, коренному москвичу, куда как легче было собрать сведения, чем Скворецкому, скверно знавшему Москву и плохо ориентировавшемуся не только в хитросплетениях московских улиц и переулков, но даже в их названиях.
Горюнов появился в наркомате только к двенадцати ночи.
Как оказалось, Гитаев и Малявкин действительно до начала войны проживали в Москве. И тот и другой были призваны в армию в июле 1941 года и ушли на фронт. Горюнову удалось выяснить некоторые подробности из биографий того и другого, установить кое кого из их знакомых и даже раздобыть фотокарточки Гитаева и Малявкина. Последнее было весьма существенно: теперь представлялась возможность выяснить, являются ли старшие лейтенанты Гитаев и Малявкин, посещавшие склад, москвичами Гитаевым и Малявкиным, сражавшимися в рядах Советской Армии, или, используя их документы (в подлинности которых Скворецкий теперь, не ожидая заключения экспертизы, не сомневался), действовал кто то другой.
Судя по тем сведениям, которые удалось раздобыть Горюнову, Матвей Александрович Гитаев, 1915 года рождения, проживал в Москве вместе с матерью в одном из приарбатских переулков. Мать работала аккомпаниатором, в настоящее время в составе гастрольной бригады находилась на фронте. Отец Гитаева умер еще задолго до начала войны.
Матвей Гитаев, по окончании средней школы, учился в Московском институте народного хозяйства имени Плеханова, последние годы перед войной работал товароведом в системе одного из московских торгов.
В военкомате, где призывался Гитаев, Горюнов обнаружил его заявление. Оно было подано 22 июня 1941 года, в первый день войны, и носило самый патриотический характер - каждое слово свидетельствовало о том, что автор заявления рвется на фронт.
Сразу после призыва Матвей Гитаев был направлен на краткосрочные курсы среднего командного состава (он имел воинское звание лейтенанта запаса) и вскоре оказался в рядах действующей армии. На этом след Гитаева терялся.
Борис Малявкин был на пять лет моложе Гитаева. Война застала его студентом второго курса Московской государственной консерватории. Как и Гитаев, он в первый же день войны сам явился в военкомат и также был направлен на краткосрочные курсы, однако не на те, что Гитаев. О дальнейшей судьбе Малявкина также выяснить ничего не удалось. В отличие от Гитаева, беспартийного, Борис Малявкин был комсомольцем.
Мать Бориса была по профессии техником чертежником, работала в конструкторском бюро одного небольшого завода. С октября 1941 года находилась в эвакуации. Отец Малявкина, как и Гитаева, умер. Был он по специальности физиком, работал в одном из научно исследовательских институтов.
Располагая адресами Гитаева и Малявкина, Горюнов решил побывать в домах, где они жили до войны, порасспросить соседей. Начал он с Гитаева, благо квартира тоже была ближе к военкомату, откуда Виктор Иванович начал свой розыск. Родственники же, друзья, знакомые Гитаева интересовали Горюнова ничуть не меньше, чем связи Малявкина.
Как знать, может, как раз у кого нибудь из близких Гитаева и скрывались оба преступника все то время, пока находились в Москве? Может, у кого из них и сейчас прячется Борис Малявкин?
Однако Виктору Ивановичу не повезло: дом, в котором семья Гитаевых проживала до войны, был разбомблен; искать же, кто из бывших соседей Гитаевых куда переехал, - дело долгое. Хочешь не хочешь, а приходилось отложить.
Горюнов отправился по адресу Малявкина. Там все сложилось иначе: дом был на месте и собеседники нашлись. Как оказалось, Малявкины занимали до войны комнату в большой, многонаселенной квартире. В таких квартирах соседи обычно знают всё друг о друге. Правда, из постоянных жильцов сейчас мало кто оставался на месте: кто ушел на фронт, кто эвакуировался. Некоторые комнаты, в том числе и комната Малявкиных, были временно заселены новыми жильцами. Но, на счастье Горюнова, нашлись старожилы, такие, что знали Бориса Малявкина чуть не с раннего детства.
Виктор Иванович Горюнов обладал незаменимым для чекиста качеством - он умел легко завоевывать доверие и вызывать на откровенный разговор. Возможно, причиной тому был богатый опыт работы с людьми: Виктор Горюнов ряд лет провел на освобожденной комсомольской работе, не порывал с комсомолом и после окончания высшего учебного заведения, когда работал на одном из крупных московских заводов сначала сменным мастером, а затем и начальником участка. В органы государственной безопасности Виктор Горюнов пришел по партийному набору и здесь вскоре был избран в состав комитета ВЛКСМ наркомата. Располагали к Виктору и его личные качества: приветливость, обаяние, умение легко и непринужденно вести беседу.
Во всяком случае, старшему лейтенанту Горюнову, взявшему на себя роль товарища Бориса Малявкина по фронту, прибывшего в Москву в краткосрочный отпуск, в этот вечер удалось побеседовать по душам кое с кем из старинных соседей Малявкиных и собрать обширные, хотя порой и противоречивые, сведения об этой семье.
О Борисе Малявкине говорили по разному: одни - с теплотой, как о добром, отзывчивом, развитом мальчике. Другие его поругивали за излишнее самомнение, некоторое себялюбие, бесхарактерность. Одна соседка, пожилая работница, сказала примерно так:
- Борька, он что. Он к кому приклонится, таким и сам будет. Приспосабливается. Без характера. Одним словом, хоть собой и гордый, себя высоко ставит, а жить около людей с положением любит. Взять, к примеру, этого самого профессора, Варламова, что ли, с которым еще отец Бориса когда то работал. Уж как Борька втерся к этому профессору, как втерся, чуть что не за родственника у Варламовых стал…
Из слов общительной женщины, как и других соседей Малявкиных, Горюнову стало ясно, что после ухода в армию Борис Малявкин дома не появлялся и вестей о себе не подавал. Не было сведений и о матери Бориса после ее эвакуации из Москвы. Семья, временно живущая в комнате Малявкиных, тоже никаких сведений о прежних хозяевах не имела. И все же Виктор Иванович услышал ряд имен, получил некоторые сведения кое о ком из близких, знакомых и друзей Бориса Малявкина. Необходимые данные для начала розыска теперь имелись, и Горюнов возвращался в наркомат в самом радужном настроении.
Поиски Скворецкого были куда менее успешны: Кирилл Петрович тщательно исследовал содержимое полевых сумок Гитаева и Малявкина, но ровно ничего заслуживающего внимания не обнаружил. В сумке Гитаева Кирилл Петрович нашел несколько неиспользованных продовольственных аттестатов, старую, изрядно потертую на сгибах полевую карту одного из районов Калининской области, несколько номеров газет за первые числа июля да два письма, адресованных Гитаеву, содержание которых не представляло никакого интереса и нисколько не проливало света на причины его появления в Москве.
Не лучше обстояло дело и с сумкой Малявкина. Там тоже не было ничего, что помогло бы определить местонахождение владельца сумки. Если что и привлекло внимание Скворецкого, так это томик Бальзака "Блеск и нищета куртизанок". Заинтересовала майора не сама книга, а надпись, сделанная на обороте обложки: "Люда, 845649".
Что могла означать эта запись? Кем она была сделана? Малявкиным? Поскольку книга находилась в его сумке, надо полагать, что им. Но зачем? И, главное, что она означает? Женское имя и набор цифр. Как это понимать?
Возможно, Кирилл Петрович долго бы еще ломал голову над странным сочетанием имени и цифр, если бы его не оторвал телефонный звонок. Экспертиза документов Гитаева и Малявкина была закончена. Все личные документы как одного, так и другого оказались подлинными. Единственным документом, вызвавшим у экспертов некоторые сомнения, было командировочное предписание, выданное воинской частью старшим лейтенантам Гитаеву и Малявкину. Впрочем, на первый взгляд бланк предписания был подлинным. Сомнение вызвали подписи. Но ничего определенного эксперты сказать пока не могли: требовалась дополнительная проверка. Вероятнее всего, длительная.
Подлинными оказались и бланки продовольственных аттестатов, хотя и были заполнены фамилиями давно погибших людей.
Факт подлинности документов Гитаева и Малявкина значил немало. Теперь оставалось предъявить их фотографии тем, кто видел в лицо преступников, задержанных на продовольственном складе, чтобы окончательно установить, были ли это Гитаев и Малявкин или их документами воспользовался кто либо другой.
Лучше всех могли помочь в опознании работники продсклада - капитан Попов и лейтенант Константинов, но где их сейчас найдешь? Тот и другой находились в составе оперативных групп на московских вокзалах в поисках Малявкина. И все же опознание откладывать нельзя: от его результата зависят все дальнейшие мероприятия по розыску.
Выяснив, на каком вокзале какая оперативная группа находится и где Попов, где Константинов, Скворецкий выехал на Курский вокзал, к Попову. Едва он разложил перед капитаном несколько фотографий, как тот уверенно указал на изображения Гитаева и Малявкина. Последние сомнения отпали: Гитаев - это Гитаев, а Малявкин - Малявкин. Уже хорошо! Куда сложнее было бы вести розыск, если бы под прикрытием их документов действовал кто то другой. Грош цена была бы тогда связям подлинных Гитаева и Малявкина, ничем бы знание этих связей не помогло в розыске.
И все же Скворецкий с Курского вокзала проехал на Ленинградский. Там кочевал с Ленинградского на Казанский, с Казанского на Ярославский и с Ярославского снова на Ленинградский лейтенант Константинов.
Как и Попов, Константинов без труда узнал Гитаева и Малявкина. Опознание было закончено.
Вернувшись в наркомат, Скворецкий застал Горюнова уже на месте. Теперь, когда было установлено, что бежавший Малявкин действительно Борис Малявкин, сведения о друзьях и знакомых Бориса, полученные Горюновым, приобрели первостепенное значение.
Помимо семьи профессора Варламова, в которой, судя по словам соседки Малявкиных, Борис был своим человеком, Горюнову назвали студентку консерватории, по имени Муся, - "девушку Бориса", а также дирижера джаз оркестра Аристархова. К сожалению, ни фамилии, ни адреса Муси никто из соседей не знал, так что ориентироваться приходилось только на имя да на описание внешних примет, ну конечно, и на то, что в 1941 году она училась в консерватории на том же курсе, что и Малявкин.
Удалось Горюнову раздобыть кое какие сведения и о некоторых наиболее близких знакомых матери Бориса Малявкина. И Скворецкому, и Горюнову было ясно, что розыск Малявкина, если его в ближайшие сутки не обнаружат оперативные группы, надо начинать с проверки тех лиц, у кого Малявкин мог скрываться. Первыми в этом списке стояли:
Муся, возраст примерно 23 года. В 1941 году была студенткой Московской государственной консерватории по классу фортепьяно;
Варламов, профессор. Живет в районе Петровских ворот;
Аристархов. В 1941 году - дирижер джаз оркестра.
- Не густо! - усмехнулся Скворецкий. - Муся! Пойди найди в Москве девушку, когда известно только ее имя - Муся!..
- А консерватория? - возразил Горюнов. - Разве консерватория плохой ориентир?
- Ориентир то оно ориентир, но и в консерватории, думаю, имя Муся встретится не однажды. Да ведь сейчас консерваторию, кажется, эвакуировали. Чуть ли не в Куйбышев. А Муся? Где эта Муся? В эвакуации? На фронте? В Москве? Н да!.. Задачка…
Наконец план мероприятий был готов, и Скворецкий с Горюновым направились к комиссару. Как они выяснили, оперативный розыск пока не дал ничего. Малявкина нигде не нашли…

Глава 3

После тщательного обсуждения, жарких споров, внесения многочисленных изменений и уточнений план розыска Малявкина был утвержден, и на следующее утро Горюнов со Скворецким приступили к его осуществлению. Скворецкий взял на себя розыск руководителя джаза Аристархова и профессора Варламова, Горюнову надлежало заняться Мусей из консерватории, а также соседями Гитаева.
Найти Аристархова оказалось проще простого: не так уж много было в те военные годы в Москве джаз оркестров, и дирижер одного из джазов - фигура приметная. К тому же и фамилия "Аристархов" не часто встречается.
Джаз, которым руководил Аристархов, был небольшим, третьеразрядным, выступал все больше в фойе кинотеатров да на танцплощадках. На настоящей, большой сцене не появлялся. Хотя этот джаз в большинстве своем и состоял из молодых людей, он каким то образом сохранился: у кого из артистов оказалась грыжа, у кого плоскостопие или еще что нибудь. В общем же, все участники джаза получили белые билеты и от службы в армии были освобождены. Такое трогательное собрание инвалидов в столь небольшом и своеобразном коллективе вызывало недоумение, но доискиваться до подлинных причин этого скопления белобилетников у Кирилла Петровича сейчас не было времени. Не это его интересовало, да и не до того было… Малявкин - вот главная задача.
Джаз Аристархова выступал в те дни в Доме летчиков, на Ленинградском шоссе, фойе которого было превращено в танцзал; вход был платным, для любого желающего.
Судя по характеристике, полученной Скворецким, Аристархов, как музыкант, был не лишен способностей и администратором был неплохим, но за деньги и ради денег, как говорили, был способен на всё.
Скворецкий решил прийти к нему ночью на квартиру, с военным патрулем, совершавшим обход. Если Малявкин там, у Аристархова, никуда он не денется, попадется непременно. Но до ночи было далеко, и Кирилл Петрович отправился в институт, где работал профессор Варламов.
Институт этот, или лаборатория, как он именовался, был создан недавно, меньше года назад. Занимался институт новыми, весьма сложными проблемами, которые в будущем обещали весьма и весьма многое. Штат института был новый, и большинство сотрудников, за исключением ведущих научных работников, которые между собой были давно знакомы по предыдущей работе, знали друг друга мало. Поэтому Скворецкий смог собрать о Варламове довольно скудные сведения.
Петру Андреевичу Варламову было уже под шестьдесят. Был он довольно крупным физиком экспериментатором, способным научным работником. В институте Варламов возглавлял группу сотрудников, разрабатывающую особо важную и особо секретную проблему. Настолько секретную, что даже Скворецкому не сочли возможным что нибудь сообщить о характере и назначении этой работы, да ему это было и ни к чему, а праздным любопытством майор никогда не отличался.
Впрочем, некоторое общее представление об основном направлении научной деятельности профессора Варламова получить было нетрудно: еще до войны в ряде специальных журналов публиковались его статьи, все на одну и ту же тему. Однако, как узнал Кирилл Петрович, с начала 1941 года выступления Варламова в печати внезапно прекратились. В своих исследованиях профессор продвинулся настолько, что от чисто теоретической постановки проблемы перешел к таким практическим результатам, которые превращали его работу в важнейшую государственную тайну, имевшую, в частности, и оборонный характер. Такой вывод Скворецкий сделал из беседы с руководителем института. Понял он также, что за последнее время профессор Варламов добился значительных успехов и стоит на пороге очень и очень важных открытий.
Кирилл Петрович узнал и о некоторых чертах характера Варламова, его личных качествах. Судя по тому, что говорили о профессоре, это был рассеянный, увлеченный своей работой человек, мало искушенный в житейских делах. Тут профессор Варламов целиком полагался на свою супругу, женщину волевую, энергичную, решительную. Его жена, Ева Евгеньевна Варламова, лет на двенадцать пятнадцать моложе профессора, отличалась незаурядной, броской внешностью, любила хорошо одеться и вообще тяготела к "красивой жизни". Профессор, человек, в общем то, во всем, что не касалось науки, слабохарактерный, вечно занятой, на многое смотрел глазами своей жены и, как правило, ни в какие житейские дела не вмешивался, ни в чем своей жене не перечил.
"Любопытная семейка! - подумал Кирилл Петрович. - Весьма любопытная. Не у них ли укрылся Малявкин, не посвящая, конечно, профессорскую чету в суть своих преступных дел? Маловероятно, но не исключено. Придется проверить и эту версию".
Пока Скворецкий занимался сбором сведений об Аристархове и Варламове, Горюнов искал приятельницу Малявкина - Мусю. С утра Виктор Иванович отправился в консерваторию. Как выяснилось, консерватория действительно была эвакуирована из Москвы, но эвакуирована не полностью: кое кто из преподавателей, сотрудников да и студентов, не ушедших по тем или иным причинам на фронт, из Москвы не уезжал. Сейчас, летом 1943 года, вернулись и кое кто из эвакуированных. Поэтому в консерватории постоянно толпился народ. Все это было на руку Горюнову и облегчало поиски Муси.
Установив, в какой группе обучался до войны Борис Малявкин, Горюнов разыскал кое кого из преподавателей и студентов этой группы.
Ему удалось выяснить, что в группе было две девушки, по имени Муся: Муся Желтова и Муся Синицына. И та и другая находились в данное время в Москве. Как узнать, какая из них была "девушкой Малявкина"? Помог Горюнову один из однокурсников Малявкина, словоохотливый, рассеянный парень в больших очках с толстенными стеклами, с которым Виктору Ивановичу без труда удалось разговориться.
Без сомнения, приятельницей Бориса была Муся Синицына, проживавшая, кстати, невдалеке от него.
"Рискнуть? - подумал Виктор. - А, чем черт не шутит! Рискну. Хуже не будет, а глядишь, что нибудь и выясню". И он, не заходя в наркомат, направился на квартиру Синицыной.
Горюнов отлично сознавал: случись что не так, и его по головке не погладят. В самом деле: рамки его задания были строго очерчены - он должен найти знакомую Малявкина, собрать о ней максимум данных. Не больше. Но быстрый успех в розыске Муси окрылил Виктора, ждать не хотелось. Вдруг да Малявкин у нее, у этой самой Муси, и он, Виктор, сразу его найдет. Потеряешь время, и Малявкин уйдет, переберется куда в другое место… Если же пойти в наркомат докладывать о первых успехах и получать санкцию на посещение Муси, сколько потратишь времени. Одним словом, все тщательно взвесив, Горюнов решил действовать.
Муся Синицына жила в большом шестиэтажном доме. Поднявшись на третий этаж, Виктор на минуту замешкался, а затем, отбросив последние колебания, решительно постучал в дверь (звонок не работал). Открыла пожилая женщина с утомленным лицом.
- Вам кого?
- Мне… Мне Мусю… Мусю Синицыну.
- Мусю? - переспросила женщина и окинула Горюнова изучающим взглядом. Она повернулась и крикнула в глубину квартиры: - Муся! Мусенька! Это к тебе…
Где то хлопнула дверь, и в прихожей появилась невысокая миловидная девушка в легком свитере и коричневых лыжных брюках. Не дав ей раскрыть рот, Горюнов шагнул навстречу и с улыбкой протянул руку:
- Здравствуйте, Муся!.. Так вот вы какая! Именно такой я вас себе и представлял. Меня зовут Виктор…
- Здравствуйте, - неуверенно отозвалась Муся, отвечая на рукопожатие, - но я… Я что то вас не помню. Виктор? Какой Виктор?
- Ну, сейчас я вам все объясню, - быстро сказал Горюнов. - Только не тут же, не в прихожей мы будем разговаривать?!
- Да, да, пожалуйста, - смутилась девушка, отступая в сторону и указывая Горюнову путь. - Прошу вас.
- Может, пройдете в столовую, Мусенька? - спросила открывшая дверь женщина, которая все это время не спускала с Горюнова глаз, а с лица ее не сходило выражение настороженности.
- Нет, зачем же? - Муся пожала плечами. - Мы лучше у меня…
Едва они очутились в Мусиной комнате, с глазу на глаз, как Горюнов сразу спросил:
- Муся - разрешите мне вас так называть? - я ищу Бориса. Где он?
- Бориса? - пролепетала Муся и начала густо, до корней волос краснеть. - Какого Бориса?
- Малявкина, - твердо сказал Горюнов. - Бориса Малявкина.
- Ах, Борьку? Но… Но кто вы такой? Почему меня спрашиваете?
Ответ у старшего лейтенанта был готов, он все продумал заранее:
- Я - фронтовой товарищ Бориса. Мы вместе были в училище, а потом в одной части. В 1942 я был ранен, очутился в госпитале. На фронт, однако, после выписки не послали. Теперь работаю здесь, в Москве. В военкомате. Но дело не во мне. Очень хотелось бы узнать, где Борис, что с ним. Как никак вместе начинали войну. Вот я и ищу его…
- Ну и ищите на здоровье, а чего вы ко мне пришли? С какой стати? - резко сказала Муся. Румянец отхлынул от ее щек.
- Я и искал, - не смутился Горюнов. - В часть писал. Ни ответа ни привета. Вы извините, но я вспомнил про вас. Мне много о вас Борис рассказывал. Он и адрес ваш дал: если, мол, будешь в Москве… Ну как же, посудите сами, мне было к вам не зайти?
- А я вам вот что скажу, - возразила Муся. - От Бориса Малявкина я не имею известий свыше года. Да да, уже год с лишним. Сначала он мне писал, и из училища писал, и потом, с фронта. Правда, про вас не упоминал, что то не припомню. Потом замолчал. И… и я больше и знать его не хочу, этого Малявкина!
- Помилуйте, Муся! Разве так можно? А если с ним что случилось?.. Война же. А вы так жестоко, так нехорошо…
- Жестоко? - На глазах у девушки навернулись слезы. - Случилось? Ничего с вашим Боренькой не случилось. Жив себе и здоров. Да он, если хотите знать, в Москве… - Муся на мгновение замялась. - Был недавно в Москве, во всяком случае. Это я точно знаю.
- В Москве? - Горюнову вдруг стало жарко. - Вы его видели?
- Не видала и… и видеть не хочу! Не желаю…
Горюнову стало ясно, что еще минута и девушка разрыдается, а тогда ничего не узнаешь. Он постарался успокоить Мусю:
- Раз сами не видели, так откуда же вы можете знать, да еще точно, был он в Москве или не был? А туда же - "видеть не хочу"!
- Все очень просто. Повторяю: мне отлично известно, что он в Москве. Отлично известно…
- Но откуда это вам может быть известно, если вы его не видали, с ним не встречались? Это же мистика какая то! Откуда?
Муся поморщилась:
- Не все ли вам равно - откуда? И вовсе не мистика. Его видел, видел собственными глазами один наш студент. Он мне и рассказал.
- Давно он видел Малявкина, этот студент? - быстро спросил Горюнов. - Где?
- Разве это играет какую нибудь роль: давно или нет? Важно, что видел, что Борис в Москве, но не пожелал о себе дать знать. - В голосе Муси послышалось ожесточение.
- А может, он, этот ваш товарищ, ошибся? Может, он кого другого принял за Бориса? Всякое могло случиться.
- Ну уж нет. Они нос к носу столкнулись. И Борька, ваш Борис, был не один, а с какой то вульгарной девицей. Вот так!
- И давно это было, давно? - повторил свой вопрос Горюнов.
- Да нет, не очень. Так около недели тому назад. Между прочим, Борис сделал вид, что не узнал этого парня. Даже не поздоровался. Ну, оно и понятно: совесть, как видно, не совсем потерял. Меня, однако, это нисколько не трогает.
- Где это было?
- Слушайте, Виктор, вы что? Словно меня допрашиваете. По какому праву? Я вам сказала, что не желаю разговаривать об этом Малявкине. И слышать о нем не желаю! Раз он ваш друг, ищите его на здоровье, а меня оставьте в покое. Все. Надеюсь, понятно?
Горюнов понял, что увлекся. Он поднялся и с беспечным видом махнул рукой.
- Не сердитесь, Муся. Ваш приятель мог и ошибиться. Знаете что? - Виктор заговорил доверительно. - Можно вас попросить об одном одолжении?
Муся насторожилась:
- Что именно?
- Если Борис все же появится, вдруг даст о себе знать, позвоните мне. Я вам оставлю свой телефон. Надеюсь, это вас не затруднит.
- Что же, оставьте. Только вряд ли Малявкин объявится и вряд ли я вам позвоню. Мне то все ясно…

Глава 4

Когда Скворецкий под вечер вернулся в наркомат, ему доложили, что звонили из бюро пропусков: там сидит и ждет капитан Попов.
- Попов? Из продовольственного склада? Очень хорошо. Давайте его сюда!
Через несколько минут капитан появился и чуть не с порога заговорил:
- Прошу, товарищ майор, извинить за беспокойство, но меня очень волнует вся эта история. Вот уже двое суток я путешествую с вашими товарищами по вокзалам, а все без толку. Мы посоветовались с лейтенантом Константиновым и подумали: там ли мы ищем Малявкина, где нужно? Что, если его нужно искать не на вокзалах, а совсем в другом месте?
- В другом? Где же именно? У вас есть какие либо предложения?
- Конкретных предложений у меня нет, но я и мой помощник считаем: может, следует поискать знакомых Малявкина? У них проверить? Если требуется какая нибудь помощь, прошу располагать нами полностью. Как никак и я повинен, что этот мерзавец сбежал. Не углядел…
- Ну какая же ваша вина, товарищ капитан? Вы тут при чем? В ваши обязанности никак не входило караулить задержанных. Вы сделали все, что могли. Даже больше. Жизнью рисковали… А за предложение помощи - спасибо. Вы и так нам немало помогли, мы на вас и дальше рассчитываем. Насчет знакомых Малявкина - правильно. Мы этим занимаемся, а вы сейчас нужнее всего на вокзалах. Не исключено, что Малявкин в конце концов объявится именно на вокзале. Вы уж не бросайте этого дела, действуйте.
- Так я что? И я, и лейтенант Константинов в вашем распоряжении, только уж очень обидно: бьемся, бьемся, ночи не спим, а результатов никаких…
Едва ушел Попов, как появился Виктор Горюнов. Вид у него был сконфуженный.
- Что? - спросил Скворецкий. - Осечка вышла? Не нашел Мусю? Я же говорил: не так это просто.
Горюнов горестно вздохнул:
- Никак нет, Кирилл Петрович. Мусю я нашел. Синицына ее фамилия. Муся Синицына. А осечка, пожалуй, действительно получилась…
- Ничего не пойму: говоришь, девушку нашел, значит, задание выполнил, так в чем дело? Какая еще неудача тебя постигла? Рассказывай толком.
- Понимаете, Кирилл Петрович, - смутился Горюнов, - был я у этой самой Муси. Разговаривал с ней.
Скворецкий пристально посмотрел на Горюнова, вышел из за стола, раз другой прошелся по кабинету и, остановившись прямо против Виктора, спокойно, очень спокойно сказал:
- Та ак! Значит, говоришь, был у Синицыной? Даже беседовал с ней? А кто вас уполномочил вести такую беседу, товарищ старший лейтенант?
- Я ведь хотел как лучше. Боялся упустить время. Уж очень хорошо все поначалу получалось. Думал: а вдруг да Малявкин там, у нее? И в плане посещение Муси было предусмотрено…
- "В плане"! - взорвался Скворецкий. - Да вы отдаете себе отчет, товарищ Горюнов, в собственных поступках?! Планом предусмотрено что? Идти к этой девушке после того, как она будет полностью в поле нашего зрения. Полностью! Поняли? А это значит: появись у нее или выйди из ее квартиры после нашего посещения Малявкин - через минуту, через час, через сутки, - никуда он не денется. Не минует наших рук. А теперь что? Дали понять, где мы его ищем. Это ведь…
Кирилл Петрович не закончил фразы и, раздраженно махнув рукой, зашагал из угла в угол по кабинету. Переминаясь с ноги на ногу, Горюнов робко возразил:
- Так ведь я осторожно. Назвался фронтовым товарищем Малявкина. Сказал, что работаю в военкомате…
- Час от часу не легче! Еще бы недоставало, чтобы вы там на всю квартиру кричали, что явились из НКГБ! Кому надо, тот и так поймет. А кто дал вам право действовать под видом сотрудника военкомата? Потрудитесь, однако, подробно, с началами до конца, рассказать все, что произошло у Синицыной.
Скворецкий внимательно выслушал Горюнова. Когда тот закончил, Кирилл Петрович, взвешивая каждое слово, сказал:
- Первое: о вашем поведении. Инициатива - необходимое качество чекиста. Человек, лишенный инициативы, не может быть чекистом. Настоящим чекистом. Инициатива, однако, должна быть разумной и проявляться тогда, когда того требует обстановка. В нужный момент, в соответствующих условиях чекист обязан самостоятельно, не ожидая указаний, принимать решение и проводить его в жизнь. Но когда того требуют условия, оперативная обстановка. В противном случае инициатива превращается в анархию, в нарушение дисциплины. А дисциплина, железная дисциплина, так же должна быть присуща чекисту, как и умение проявить инициативу. В данном случае вы нарушили дисциплину самым грубейшим образом. Вам это понятно?
Горюнов тяжко вздохнул и молча кивнул головой.
- Вывод, - продолжал Скворецкий. - Если еще раз повторится подобное, мы вместе работать не сможем. Больше того: я вынужден буду настаивать, чтобы вас вообще отстранили от участия в розыске.
- Товарищ майор, Кирилл Петрович! - воскликнул Горюнов. - Я же понимаю… Заверяю вас…
- Ладно, - жестко перебил Скворецкий, - будем считать, что выводы сделаны. Теперь второе. Если Малявкин появится у Синицыной, то она, конечно, расскажет ему о твоем посещении. Дальнейшее предугадать не трудно: Малявкин сразу сообразит, из какого военкомата явился его новоявленный "приятель". Задача: не теряя времени, перекрыть все подходы к дому Синицыной, все выходы. Этим сейчас же и займись.
Хотя были приняты все необходимые меры, но ни в этот вечер, ни ночью, ни на следующий день, ни сутки спустя Малявкин у Синицыной не появился.
Той же ночью Скворецкий во главе военного патруля нагрянул к Аристархову. Дирижер джаз оркестра занимал одну комнату в просторной коммунальной квартире. В комнате Аристархова, который жил один, никого постороннего не оказалось, да, пожалуй, и не могло быть, настолько крохотной была эта комната. Все ее убранство состояло из старой тахты с продавленными пружинами, небольшого круглого столика да трех колченогих стульев. Даже шкафа не было: одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. Чтобы передвигаться по комнате, приходилось буквально протискиваться между тахтой и столом. Солдаты патруля, пока Скворецкий беседовал с Аристарховым, оставались в мрачном, заставленном всяким скарбом коридоре - в комнате они не поместились.
Аристархов был явно напуган ночным визитом военного патруля; дрожащими руками он совал Скворецкому белый билет и всяческие справки, удостоверявшие, что их владелец к военной службе непригоден. Справок было такое количество, что Скворецкому было ясно, что с освобождением из армии у Аристархова не все чисто, но его это сейчас не интересовало. Майору был нужен Малявкин, а того здесь не было. Да он и не мог здесь укрываться - сами габариты жилья Аристархова исключали такую возможность.
Для очистки совести Кирилл Петрович спросил, не ночевал ли последнее время у Аристархова кто из посторонних, но тот только руками всплеснул:
- Что вы, помилуйте! Разве можно? Я порядки знаю - время военное. Нет, никто не ночевал, никто.
Скворецкий проверил и остальные комнаты квартиры: никого постороннего не было и, судя по словам жильцов, не бывало.
Теперь из известных чекистам знакомых Малявкина оставался только Варламов. Но как к нему подступиться? Это не Аристархов. К профессору, занятому важной, необходимой государству работой, не сунешься ночью с военным патрулем. Нельзя! Слишком дорого спокойствие профессора. А идти надо. Как быть?
Долго Скворецкий с Горюновым ломали голову, советовались с комиссаром и решили, что Скворецкий и Горюнов отправятся прямо на квартиру профессора и в открытую, без обиняков расспросят его о Малявкине, не объясняя, по возможности, причин своей в нем заинтересованности.
Как было выяснено, профессорская чета - Петр Андреевич и Ева Евгеньевна Варламовы - занимали отдельную трехкомнатную квартиру в старом, но вполне благоустроенном доме на шестом этаже. С ними постоянно жила восемнадцатилетняя племянница Варламова, Ната, которую профессор уже много лет тому назад удочерил. Мать Наты, родная сестра Варламова, и ее отец давно умерли. В октябре 1941 года Петр Андреевич Варламов эвакуировался с семьей в Уфу, но уже несколько месяцев как в связи с организацией института был вызван в Москву и добился разрешения вернуться с женой и племянницей.
Скворецкий с Горюновым отправились к профессору часов около десяти вечера, перед наступлением комендантского часа: можно было полагать, что в такое время вся семья будет дома, да и Малявкин, если он скрывается у Варламовых, не высунет носа на улицу. Впрочем, ни Скворецкий, ни Горюнов особо не рассчитывали обнаружить Малявкина у Варламовых. Это было маловероятным. Профессор - советский человек, крупный ученый - не стал бы укрывать дезертира, изменника. Разве только если тот его обманул? Чекисты направлялись к Варламову, лелея надежду выяснить какие то подробности о Малявкине, известные семье Варламовых, которые могли бы быть полезны в розыске.
Оставив машину невдалеке от дома Варламовых, в соседнем переулке, Скворецкий и Горюнов разыскали нужный подъезд. Вот и дверь, на ней медная, чуть потемневшая дощечка: "Петр Андреевич Варламов. Профессор".
Кирилл Петрович нажал кнопку звонка. Где то в глубине квартиры послышался приглушенный шум, вроде бы вдалеке хлопнула дверь, и все стихло. Кирилл Петрович и Виктор с недоумением переглянулись. Скворецкий снова позвонил. Опять какой то шум, затем легкий звук шагов. Дверь, прихваченная цепочкой, чуть приоткрылась. Мелькнуло испуганное девичье лицо.
- Вам кого? Что надо?
- Мы из наркомата, - подчеркнуто спокойно сказал Скворецкий. - По делу. Да вы откройте, не через порог же мы будем разговаривать. В самом деле, чего вы боитесь?
- А я вовсе и не боюсь, - ответила девушка, откидывая цепочку и распахивая дверь. - Вот еще. Очень мне надо пугаться!
Чекисты очутились в просторной, со вкусом обставленной прихожей, в которую выходило несколько дверей. Одна из них, на кухню, была открыта, остальные притворены.
- Нам нужен профессор Варламов. Петр Андреевич Варламов. Можем мы его видеть? - спросил Скворецкий.
- Дяди… то есть профессора, дома нету. Он… он уехал.
- Как - уехал? - удивился Кирилл Петрович. - Когда? Куда уехал?
Девушка ответила не сразу. Она подняла руки к груди, сплела пальцы, расплела их и снова сплела. В ее больших темных глазах таился испуг. Было видно, как она усилием воли старается его преодолеть.
- А вы… вы… вы не из НКВД? - внезапно ответила девушка вопросом на вопрос. Голос ее чуть заметно дрогнул.
- Знаете ли, - сердито сказал Скворецкий, - так у нас ничего не получится. Сначала вы не хотели нам открывать, теперь держите в прихожей, не приглашая в комнату, не предлагая сесть, и еще задаете странные вопросы. Разве это разговор? И что это вообще такое? Что тут у вас происходит? Как, кстати, вас зовут?
- Меня? Меня - Ната… Наталья Сергеевна…
- Ну, величать вас по батюшке, пожалуй, еще рановато. А теперь ведите нас в комнату, тогда и поговорим.
- О чем? О чем вы хотите со мной говорить? - с какой то внезапной тоской спросила Ната, открывая одну из дверей, которая вела в комнату, служившую, судя по всему, столовой.
Едва переступив порог, Скворецкий понял, что совсем недавно в этой комнате, кроме Наты, были еще люди. В комнате пахло табачным дымом, на небольшом изящном столике стояла массивная пепельница с недокуренной, поспешно придавленной папиросой. На мундштуке виднелись следы губной помады. На широкой большой тахте, покрытой пушистым ковром, лежало несколько толстых научных Журналов, валялась какая то полурассыпанная рукопись.
- Вы курите? - в упор спросил Скворецкий, оставляя вопрос Наты без ответа.
- Нет, что вы! Я не курю.
- А это? Это кто курил? - Кирилл Петрович указал на пепельницу.
- Это? - Ната смешалась. - Это… у меня… у меня была подруга. В гостях. Она и курила. Она ушла… Только что…
- Только что? - удивился Скворецкий. - Странно! Почему же тогда мы никого не встретили? Странно!
- Не знаю, - совсем растерялась девушка. - Но она действительно, ушла. Совсем недавно…
- Допустим, - согласился Скворецкий. - А сейчас, сейчас, кроме вас, в квартире никого нет?
- Нет, никого нету. Я одна.
- Так где же профессор Варламов? Куда уехал? Когда? Где его жена, Ева Евгеньевна, если не ошибаюсь? Тоже уехала? - спокойно спросил майор.
Ната сидела против Скворецкого и Горюнова потупившись, молчала и нервно теребила свои пальцы. Казалось, вот вот девушка расплачется. Кирилл Петрович пристально посмотрел ей в лицо, внезапно встал, обошел вокруг стола и ласково погладил Нату по голове.
- Ну, ну, маленькая, зачем же нос вешать? Вижу, тут у вас что то стряслось. Что же?
- Я… я не могу вам сказать. Не могу, - еле слышно произнесла Ната, глотая слезы. - Я же вас совсем не знаю. Кто вы? Откуда? Зачем пришли? Вы… вы хотите… арестовать дядю?
- Арестовать? - удивился Скворецкий. - А разве есть за что? Кстати, давайте познакомимся… Мы действительно из Народного комиссариата государственной безопасности. Моя фамилия Скворецкий. Майор Скворецкий, Кирилл Петрович. А это старший лейтенант Горюнов, Виктор Иванович. Прошу любить и жаловать. Вам то, вам чего нас бояться? Думаете, съедим вас?
Ната сквозь слезы улыбнулась.
- Уж раз на то пошло, - продолжал Скворецкий, - вы советский человек, никаких преступлений, надеюсь, не совершили. Так? А если так, если совесть у вас чиста, какую мы можем представлять для вас опасность? Другое дело - будь вы преступник, враг нашей Родины. Да, с такими мы боремся. Но разве борьба с врагами нашего отечества не общее наше дело, особенно сейчас, когда идет война, когда фашисты то и дело засылают в советский тыл своих агентов?
- Это конечно, - кивнула Ната, - насчет войны я понимаю. Все понимаю. Я же комсомолка. Я ведь давно хочу на фронт, только тетя не пускает. Но я все равно уйду, убегу…
- Ну вот видите, - сердито сказал Скворецкий, - комсомолка, а туда же - "арестовать"! Рассуждаете о чекистах, как злостный обыватель, повторяете всякие бредни. Стыдитесь! Что же касается фронта, то на фронте, думаю, обойдутся и без вас. Но и здесь, в тылу, нельзя забывать, что идет война, тем более комсомольцу. И тут вы можете принести очень и очень большую пользу, в частности, в том деле, которое нас сейчас интересует. Но в первую очередь мы хотим знать: куда и почему так внезапно уехал ваш дядя?
Ната опять насупилась, опустила голову и ничего не ответила.
- Молчите? Скверно! Ничего, значит, вы не поняли. - В голосе Кирилла Петровича слышалось разочарование. - Скажите, а ваша тетя, Ева Евгеньевна, курит?
Вопрос был задан неожиданно, в упор.
- Да, курит, - поспешно ответила Ната, и лицо ее залилось краской.
- Так, - протянул Кирилл Петрович и усмехнулся. - А врать то вы, голубушка, не умеете, совсем не умеете. Еще не научились. Это хорошо!
Он подал незаметный для Наты знак Горюнову. Виктор мгновенно его понял и, поднимаясь со своего места, спросил Нату:
- Могу я выпить стакан воды?
- Воды? Пожалуйста, - удивленно сказала Ната. - Вот графин. На буфете.
- Тут кипяченая? Я, знаете ли, предпочитаю сырую. С вашего разрешения я пойду на кухню и там напьюсь. Можно? Да вы не беспокойтесь, сидите, сидите! Я и сам сориентируюсь.
Горюнов быстро вышел из столовой, прикрыв за собой дверь. Он слышал, как Скворецкий что то громко сказал, Ната что то невнятно ответила, потом рассмеялась. Виктор зашел в одну комнату, внимательно ее осмотрел, зашел в другую. Пусто. Никого. Он прошел на кухню. Едва очутившись в просторной кухне, Горюнов закусил губу и тихо, про себя, выругался. Первое, что бросилось ему в глаза, была дверь. Не та, через которую он вошел, а другая, с противоположной стороны.
Виктор кинулся к двери и рванул ручку на себя. Дверь распахнулась, она была не заперта. Так и есть: дверь вела на узкую лестницу с простыми железными перилами. Черный ход! Вот они, эти старинные здания!..
"Ну и история! - мелькнуло в голове у Горюнова. - Такую ерунду, не предусмотрели! Впрочем, как можно было предусмотреть - не с обыском шли. А что, если именно здесь, в этой самой квартире, скрывался преступник, и, пока мы трезвонили в парадную дверь, он… Отсюда и странное поведение Наты, ее испуг, растерянность. Да, конечно же, это так, так и есть. Но профессор? Его жена? Они то где? Нет, тут что то не так".
На тесной лестничной площадке что то белело. Горюнов нагнулся. Это был маленький женский носовой платочек. Он был чуть скомкан и издавал нежный аромат дорогих духов. Виктор сунул платок в карман, закрыл за собой дверь и вернулся в столовую. На немой вопрос Скворецкого он отрицательно качнул головой: нет, мол, никого нету. О своей находке он пока молчал. До времени.
За те несколько минут, что Горюнов отсутствовал, обстановка в столовой заметно изменилась: Ната оживилась и свободно, почти непринужденно беседовала с Кириллом Петровичем. "Ну и майор!.. - с уважением подумал Горюнов. - Умеет наладить контакт".
- Нет, Виктор, ты только послушай, - засмеялся Скворецкий. - По мнению Натиной тетушки, все порядочные люди должны нас опасаться. Ну и ну…
Ната смущенно улыбалась.
- Послушайте, Ната, - внезапно серьезно спросил Скворецкий, - а вы Бориса, Бориса Малявкина, давно видали? Часом, не скажете, где он?
- Ах, Бориса!.. Так вот оно в чем дело! Тогда понятно. А я то думала… Сейчас вам все объясню.
- Может, заодно вы скажете и чей это платок? - спросил Горюнов, вынимая его из кармана.
- Это? Евы Евгеньевны, тетушки. Как он у вас очутился?
- Очень просто: я нашел его на лестнице, возле черного хода.
- Ну, тогда ясно. Надо думать, она его впопыхах обронила, когда они с дядей бежали… от вас. Представляете?
- От нас? Бежали? - спросил Скворецкий. - Час от часу не легче. Да расскажите вы все наконец толком!
- Я и рассказываю… Как только вы позвонили в парадную дверь, Ева Евгеньевна кинулась наутек. Дядя так растерялся, что она и его с собой утащила. Ну прямо утащила! Через черный ход. Ева Евгеньевна меня заранее предупредила, что они с дядей вынуждены скрыться, и велела молчать.
- Но почему, черт побери, с какой такой стати понадобилось им бежать, скрываться? - развел руками Скворецкий.
- А Малявкин, где Борис Малявкин? - воскликнул Горюнов. - Где Гитаев?
- Вот уж этого я не знаю. Борис третий день как исчез. Гитаев - тоже… Вы уж не перебивайте меня, дайте я вам все объясню. Сама.

Глава 5

Надо отдать Нате должное: рассказывать она умела. Давала участникам происходивших событий меткие, точные, порою злые характеристики. Ее слова многое дополнили к тем сведениям, которыми чекисты располагали о Малявкине да и о Гитаеве, но обнаружились и новые обстоятельства, еще больше запутавшие и так далеко не ясную картину.
Из рассказа Наты получалось, что все неприятности в их доме начались около двух месяцев назад, когда внезапно появился Малявкин, и не один, а со своим "фронтовым другом" - Гитаевым. Бориса Малявкина Ната знала много лет, с раннего детства. В доме Варламовых он бывал постоянно, считался чуть ли не членом семьи. Ну, оно и понятно: Петр Андреевич Варламов хорошо знал еще отца Бориса, а после его смерти с симпатией относился к Борису. Так было вплоть до самой войны.
Потом… Потом Борис Малявкин ушел на фронт, и около года о нем не было никаких вестей. Как вдруг весной, в конце мая - Ната это точно запомнила: в последних числах мая, - он появился. С Гитаевым. Было это под вечер, уже темнело. Профессор был еще на работе, в институте (он всегда работал допоздна), и в доме были только Ната с Евой Евгеньевной. Вдруг - звонок. Дверь открыла Ната, а там - Малявкин, в форме, с мешком на плече. За Борисом стоял офицер. Стройный, подтянутый, с перехваченной широким ремнем тонкой талией. С усиками.
Ната как Бориса увидела, так и обмерла: ведь сколько уже времени, как о нем ничего не слышали, и вдруг явился. Собственной персоной. А Малявкин стоит усмехается: "Что, Мышка (это ее, Нату, в семье Мышкой звали. Раньше. В детстве), чего глаза таращишь? Не узнала?"
Тут тетя вышла на шум. Увидала Бориса, всплеснула руками и кинулась ему на шею. Обнимает его, целует, а сама все на Гитаева посматривает, глазки ему строит.
Вошли они в квартиру. Развязали свой мешок ("сидор", как они его называли), а там чего только нет: и хлеб, и сахар, и соль, и консервы всякие. И водка. Богатство! Профессор, правда, получал спецпаек, но у Евы Евгеньевны и у нее, Наты, карточки иждивенческие, на них не разгуляешься. А тут такая роскошь. Даже удивительно! За годы войны отвыкли от такого…
Уселись за стол, не ожидая профессора. Если сказать правду, так Ева Евгеньевна вообще мало с ним считалась. Виду, правда, не подавала - особенно при других, - всегда: "Петенька, друг мой!" А сама… Нет, не любила она профессора, не уважала. Скверный человек Ева Евгеньевна. Да, да, Ната и не скрывает: тетку она не любит. Терпеть не может. Это законченная эгоистка, двуличная, лживая, подлая женщина. Именно - подлая. Всю жизнь она дяде исковеркала. Что? Ната еще молода судить о старших, о родной тетке? Ничего не молода, и никакая ей Ева Евгеньевна не родная. Дядя - это да, родной, а Ева Евгеньевна - нет. И что она дяде жизнь испортила, это факт. Вот и сейчас…
- Что "сейчас"? - спросил Скворецкий.
- Минуту терпения, - возразила Ната, - все по порядку.
Итак, Петр Андреевич появился, когда пир уже был в полном разгаре. Сначала все немного растерялись, потом стали усаживать профессора за стол, угощать его, только он отказался. Петр Андреевич не очень любит посторонних людей, конфузится, а тут - Гитаев. Одним словом, ушел профессор к себе в кабинет и там заперся.
А застолье шло своим чередом. Выпили, конечно, особенно Малявкин. Языки развязались. Пошли у Малявкина с Гитаевым всякие воспоминания, фронтовые рассказы. Только как то все это странно, с какими то недомолвками, намеками. Очень все это Нате не понравилось. Ната вообще пьяных терпеть не может, а тут этот Борька… Малявкин. Развезло его. Противно… С этого дня вся жизнь пошла кувырком. И все Малявкин с Гитаевым. И тетушка. Малявкин и Гитаев в тот вечер так никуда и не ушли: остались ночевать, а там и вовсе поселились в профессорской квартире. Ночевали в столовой, выселив Нату в кабинет (обычно она спала в столовой), а днем слонялись по квартире. Ева Евгеньевна спросила разрешения профессора, но только для видимости - решила все она сама, а Петр Андреевич не стал ей перечить.
Малявкин и Гитаев стали в их квартире чуть не полновластными хозяевами, особенно когда у тетушки завязался роман с Гитаевым. Ни Наты, ни тем более Малявкина тетушка не стеснялась: будто их тут и не было. Не успеет Петр Андреевич выйти за порог, как она так и бросается к Гитаеву: "Мотенька да Мотенька, хороший мой, ласковый!"
А какой он ласковый? Обращался он с теткой грубо, покрикивал на нее. Если кого и побаивался, так это профессора. Старался вести себя при нем тихо, скромно. Заискивал перед ним и от Евы Евгеньевны в присутствии профессора держался подальше.
День ото дня Нате становилось все тяжелее, противнее: чуть не ежедневно пьянки, какие то странные разговоры, звонки, и тетка вовсе стыд потеряла. Профессор делал вид, что ничего не замечает, будто ничего особенного не происходит.
Как, с какой целью явился в Москву Гитаев с Малявкиным, зачем приехали, этого Ната понять не могла и это, пожалуй, ее больше всего и мучило. Говорили они, что находятся здесь в командировке, по распоряжению командования. Только какая же это командировка? Чуть не целые дни сидят дома, бродят без дела из комнаты в комнату, точат лясы, пьют водку. Если когда и уходят, так больше вечером, а иногда и сутками пропадают. Когда вместе, а когда и поодиночке: го один, то другой.
Ната не спала ночи - думала, думала. Что все это означает? Нет, определенно что то тут неладно: и командировка странная, и ведут себя эти двое, Малявкин с Гитаевым, подозрительно. Поначалу это не очень было заметно, а потом все больше и больше бросалась в глаза их постоянная настороженность, озлобленность. Если кто позвонит в дверь или постучит в неурочное время, на них лица нет, хватаются за оружие, мечутся. И еще, заметьте, о прописке - ни звука, а время ведь военное. Ната заикнулась было, что надо бы сообщить в домоуправление, в милицию, так тетка в ответ только зашипела: чего, мол, суешься не в свое дело? Умнее всех захотела быть?
Гитаев же так на нее, Нату, посмотрел, что у девушки душа ушла в пятки: того и гляди, ударит или еще что похуже… Ната просто не знала, что ей делать. Посоветоваться бы? Но с кем? Пробовала поговорить с дядей, тот только рукой махнул: не вмешивайся, девочка, Ева Евгеньевна знает, что делает.
Пойти в райком комсомола, в свою организацию? А с чем пойдешь? Что скажешь? А если Гитаев с Малявкиным действительно выполняют какое то задание?
В милицию? В НКВД? И совсем страшно. Что делать? Кроме всего, Борис. Да, Борис Малявкин. Как никак Ната знала его с детства и ничего плохого за ним раньше не замечала. Парень как парень. Ну, подлизывался к дядюшке, к тетке. Не имел собственного мнения. Печально, конечно, но бывает. Правда, нынешний Борис, как небо от земли, отличался от того, которого она знала раньше, до войны. Куда девались прежняя мягкость, деликатность? Грубый он какой то стал, резкий. И все в рот этому Гитаеву смотрит: как тот, так и этот.
И еще Ната, хоть и была девчонкой, хорошо помнит, как он на фронт рвался, когда началась война, как рвался! А ведь его отговаривали, та же тетушка, броню обещали, но он настоял на своем - пошел добровольцем, А теперь? Слова доброго о Родине, о Советской Армии не скажет, а если говорит о фашистах, так только с каким то страхом, с ужасом. Изменился Борис, очень изменился. Была до войны у него девушка, Мусей звали. Муся Синицына. Очень они дружили. Теперь же Борис к Мусе и не заглянул, даже о ней не вспомнил, зато начал заводить всякие знакомства, да еще этим и хвастался. Особенно часто он упоминал какую то Люду, не то билетершу в кино, не то продавщицу. Между прочим, эта Люда, как поняла Ната, замужем…
- Люда? - внезапно перебил ее Скворецкий. - Это точно - Люда? Вы, часом, имя не перепутали? Нет? Так, так, любопытно… Ну, ну, продолжайте, простите, что перебил.
- А что продолжать? Я уже все сказала.
- Ну, положим, далеко не все, - вмешался Горюнов. - Где же теперь Гитаев с Малявкиным? Куда девались профессор и Ева Евгеньевна?
- Да, да, правильно. Про главное я и забыла…
Ната продолжила свой рассказ. Самое страшное началось во вторник, три дня тому назад. В этот день Малявкин и Гитаев сделали, как они говорили, "вылазку" за продуктами. Такие "вылазки" за время своего житья у Варламовых они совершали не раз. Куда и как они ходили, где добывали продукты, Ната не знала, но каждый раз они возвращались с полным "сидором". На этот раз, однако, все повернулось иначе, не так, как всегда.
"Вылазка" занимала у Гитаева и Малявкина обычно час полтора, но в этот день они не вернулись ни через два, ни через три часа. Надвигался вечер, а их все не было. Тетушка не находила себе места. Ната никак не могла понять ее тревоги. Ну, задержались и задержались - что здесь такого? Люди же находятся в Москве в командировке; могли они наконец вспомнить о своих обязанностях и заняться делом?
Тетушка, однако, и слушать Нату не стала: "В командировке находятся? Делом занялись? Девчонка! Что ты можешь знать! Ничего ты не понимаешь!"
Малявкин появился под вечер, когда начало смеркаться, и пришел один, без Гитаева. Через черный ход. (Вообще они с Гитаевым часто пользовались черным ходом, даже свои ключи завели.) Вид у него был какой то странный, встрепанный. Пуговицы на гимнастерке оборваны, на ладонях - ссадины. Ната было спросила, уж не подрался ли он с кем, но Борис ничего толком не сказал, только буркнул в ответ что то невразумительное.
Тетушка? Тетушка так и кинулась к нему и увела скорее в спальню. Там они и заперлись. О чем они говорили, Ната не знает, но пробыли они в спальне минут десять пятнадцать. Не больше. Когда вышли, на тетке лица не было, а Борис стал сразу прощаться. Ната спросила его, где Гитаев, а он как то странно посмотрел на нее и нехотя сказал: "Вернулся обратно. В часть. Его отозвали…" И тут же поспешно ушел. Едва за Борисом закрылась дверь, как Ева Евгеньевна кинулась на тахту, уткнулась лицом в подушку и словно замерла. Потом поднялась, села, приложила ладони к вискам и начала раскачиваться из стороны в сторону. А сама все стонет, стонет. Ната даже испугалась, спросила, не помочь ли чем, а тетка посмотрела на нее пустыми глазами и говорит: "Чем же поможешь? Ничем ты не можешь помочь. Никто не поможет. Пропали мы, пропали… Что теперь делать?"
К приходу Петра Андреевича она, однако, несколько пришла в себя. Как показалось Нате, дядя ничего и не заметил, только, хотя виду и не показывал, был счастлив, что вечер прошел без "квартирантов", что и ночью они не появились.
А сегодня новая напасть. Профессор явился с работы рано, как никогда не бывало, мрачнее тучи. И молча начал ходить по столовой из угла в угол. Ну, тут Ева Евгеньевна пристала к нему с расспросами: "Скажи, что у тебя стряслось?" Ната была в это время в столовой. И все слышала.
То, что рассказал дядя, было совсем непонятно. Один верный человек в институте (кто именно, дядя не сказал) сообщил Петру Андреевичу под строжайшим секретом, что его, профессора Варламова, персоной интересуется НКВД. Ему, "верному человеку", доподлинно известно, хотя и узнал он об этом случайно - услышал один разговор…
"Все ясно, - ледяным тоном произнесла Ева Евгеньевна, - тебя собираются арестовать".
"Меня? Арестовать? - возмутился профессор. - Помилуй, Евочка, что ты говоришь? С какой стати?"
"Откуда я знаю, это неважно, но это так. Иначе для чего им тобой интересоваться, если они не решили тебя арестовать? Кстати, я не хотела тебе говорить, не хотела беспокоить, но одно к одному: у Бориса и Гитаева тоже неприятности. Крупные. Но как, как эти могли дознаться, что Малявкин и Гитаев жили у нас? Как?"
"Да разве в этом дело - как? - взорвался профессор. - Говори толком, что твои постояльцы натворили? Давно они мне не нравятся".
"И скажу, - спокойно ответила Ева Евгеньевна. - Все скажу. Только…" - Она кивнула в сторону Наты, растерянно замершей возле буфета.
"Да, да, девочка… - поспешно сказал профессор. - Ты лучше иди. Иди. Побудь в другой комнате. Нечего тебе все это слушать. Незачем".
"Но…" - попыталась возразить Ната.
"Никаких "но"! - решительно перебила Ева Евгеньевна. - Не спорь. Нет сейчас у нас времени с тобой препираться. Слушай, что тебе говорят. Иди".
О чем говорил Петр Андреевич с Евой Евгеньевной, Нате неизвестно. Она может только догадываться. Во всяком случае, когда ее позвали в столовую, Петр Андреевич был донельзя растерян, тетушка же вела себя энергично. Надо полагать, она все давно продумала и нашла выход. Сообщение профессора, что им интересовалось НКВД, только ускорило осуществление принятого решения.
"Вот что, Ната. Ты уже взрослая, ты все должна понять, - сказала Ева Евгеньевна, едва Ната вошла в столовую. - Нам с Петром Андреевичем, вернее, Петру Андреевичу грозит страшная опасность: его, а возможно, и меня собираются арестовать. Нам придется бежать. Скрыться…"
"Евочка, - робко вставил профессор, - а может…"
"Нет, - жестко сказала Ева Евгеньевна. - Нет и нет. И не думай, Петр Андреевич. Все решено. Где мы будем, Натя, я пока не могу тебе сказать, но ты не волнуйся и, главное, кто бы тебя о нас ни спрашивал, молчи. Уехали, мол, и всё, ты ничего не знаешь. Поняла? Мы… Мы тебе скоро позвоним. Теперь же…"
- Ну, - закончила свой рассказ Ната, - все это произошло часа за полтора, за два до вашего прихода. Ева Евгеньевна тут же начала собирать вещи, что то укладывать, перекладывать. А дядя все ходил, все ходил по комнатам как потерянный. Пробовал было вот тут, на тахте, что то читать, только ничего не вышло. Опять принялся ходить, ходить… Уйти они решили завтра с утра, а тут - ваш звонок. Вот и все.
- У меня несколько вопросов, - сказал Скворецкий. - После того дня, после вторника, Малявкин у вас не появлялся? С тетушкой вашей больше не встречался, не беседовал?
- Борис? Нет, не появлялся. А с тетушкой… С тетушкой - не знаю. Может, где и встречался, может, по телефону разговаривал.
- Где он сейчас, куда от вас ушел, вы не знаете? - спросил Горюнов.
- Понятия не имею. Он стал такой скрытный, такой странный… Скажите: Борис - дезертир? Или… или что нибудь еще? Хуже?
- Дезертир? Или хуже? А что хуже, что вы хотите сказать? Что то я вас не совсем понимаю. Впрочем, попытаюсь ответить на ваш вопрос, - сказал Скворецкий. - Мы не знаем, дезертир ли Малявкин, почему он себя так странно, как вы рассказываете, вел. Нет, пока ничего определенного я не могу утверждать. Известно лишь одно, что по приезде в Москву ни Малявкин, ни Гитаев никаких служебных поручений не выполняли. Ну, есть и еще кое какие обстоятельства, говорящие не в их пользу. Впрочем, судя по вашему рассказу, и вам они оба не внушили особого доверия. Разве не так?
- Да, - серьезно сказала Ната. - Это так. Я же вам говорила, что сама хотела пойти, только не знала куда.
- Вот это и плохо, - с укоризной сказал Скворецкий. - Очень плохо. Как это - куда? Совершенно напрасно вы сразу не пошли в райком комсомола или прямо к нам, не сообщили о своих подозрениях. Тут вы подкачали. Ну, да теперь это дело прошлое, не поправишь. Вернемся к Малявкину. Как вы полагаете, он сюда, в эту квартиру, еще наведается?
- Думаю, да. Если… если только Ева Евгеньевна не предупредит его, чтобы он не ходил.
- А как она сможет предупредить Малявкина? - быстро задал вопрос Горюнов. - Ей известно, где сейчас Малявкин, куда он от вас перебрался? Да и как она сможет ему что либо передать, раз сама оставила квартиру?
- Этого я не знаю.
- Еще вопрос: куда направились, могли направиться ваши дядя и тетя?
- Понятия не имею. У Евы Евгеньевны много знакомых, я мало кого из них знаю.
- Скажите, а вы не думаете, что Ева Евгеньевна через день два вернется домой? - сказал Кирилл Петрович. - Да и Петр Андреевич. Он же разумный человек, не ребенок. У него важная работа… Неужели он этого не понимает?
- Дядя все понимает, но он сейчас так подавлен, так растерян да и слишком полагается на Еву Евгеньевну. О, она умеет из него веревки вить… А Ева Евгеньевна редко отступает от того, что задумала. Впрочем, дать о себе знать она должна: они же ушли почти без вещей, без денег, даже продовольственные карточки дома остались. Как они будут жить? Где? Дядя… Бедный дядя… - На глазах у Наты навернулись слезы.
- Вот видите, Ната, - подвел итог Скворецкий, - наши интересы совпадают: и вы и мы заинтересованы в том, чтобы скорее разыскать ваших родственников. Нам бы хотелось рассчитывать на вашу помощь.
- Ну конечно! Помощь! Я вам помогу найти дядю, а вы его сразу арестуете!
- Опять за свое? А еще комсомолка! Простите, но я считал вас умнее. Ну что же, попробуем обойтись без вашей помощи. Как нибудь уж сами.
- Зачем же так? Ну простите, если я что не так сказала, но я ведь ничего не знаю, ничего не могу понять, у меня ум заходит за разум, а вы… Вы тоже не хотите мне помочь… - Ната расплакалась.
- Ну что вы, голубушка, что вы? - ласково заговорил Скворецкий. - Вот видите - опять слезы. А зачем? Я вовсе не хотел вас обидеть, но поймите, нельзя же так: "арестуете"… Помощь ваша нам действительно нужна, и чем охотнее вы ее окажете, тем скорее мы найдем Петра Андреевича. И, уж конечно, не затем, чтобы арестовать. Надеюсь, вы мне верите?..
Оставив с Натой Горюнова, Скворецкий поспешил в наркомат. Он сразу же прошел к комиссару и доложил обо всех новостях. По мнению Кирилла Петровича, на квартире Варламова следовало организовать засаду на случай появления там Малявкина или кого либо из хозяев квартиры. Нельзя было исключить и того, что этот адрес мог служить явкой лицам, связанным с Гитаевым и Малявкиным.
Предложение майора было одобрено, и на квартиру Варламовых тут же выехала оперативная группа.

дальше