Леонид Словин
Война крыш

Утро в российской столице стояло пасмурное.
Кутузовский проспект выглядел особенно серым, придавленным густыми, низко спустившимися облаками. Вдоль тротуара уже двигались одна за другой несколько поливальных машин — вернейшие провозвестники приближающегося ливня...
Я не люблю гнать Кутузовским.
Неродной, помпезный. Начальство, охрана.
Сколько бар и их холуев тут обитало когда-то.
Да и сейчас...
Как-то при мне перед черной «Волгой» в неположенном месте перебежал дорогу старик пенсионер.
Что тут было! Визг тормозов. Мат. Старик отступил.
Холуй выскочил из машины. Молодой, упитанный. Врезал старику по лицу. Гаишники тут на каждом шагу, один оказался не далеко — свистнул с тротуара. Холуй подошел. Не выпуская из рук, показал документ.
Машина оказалось непростой.
Я увидел пассажира на заднем сиденье. Мы узнали друг друга.
Гаишник козырнул. Машина ушла.
Вокруг старика уже собирались возмущенные граждане. Старлей-гаишник объяснил правдолюбцам:
— Тут моей власти мало, друзья! Ничего не поделаешь!
— Да кто он?!
Гаишник долго не думал:
— Второй секретарь американского посольства...
— Сволочи!...
— Да брось ты, старлей. Какой секретарь?! Японский бог...
Того, кто сидел позади холуя, я зал как облупленного.
Мы вместе учились.
Потом я стал опером на земле . Он сразу назначен был замом начальника управления... по комсомолу! Вот так он стартовал! Первое звание, которое он получил, было капитан милиции. Из управления тесть перетащил его а ЦК. Дальше пошло как по маслу.
— Ты че имеешь в виду? — Гаишник вроде не понял.
— Ладно. Пора, блин, учить этих козлов...
Это было время моего короткого восхождения к звездам. Меня подняли с земли.
Управление внутренних дел на железнодорожном транспорте иногда делало такие подарки начальникам отделений вокзальных розысков.
Сыграло роль и мое забытое первое образование — журналистика. Мой генерал поверил, что приблизил к себе нового Джерома Сэлинджера...
Я уже начал забывать про случай на Кутузовском.
Через месяц начальник управления встретил меня в коридоре. Была пятница. В понедельник после селекторного совещания он улетал в Германию...
— Надо поговорить. В субботу я тебя жду...
— Буду, товарищ генерал.
У него оставалось два дня.
Я был уверен, что ему нужна справка на немецком, и стал решать, кто сможет ее быстро перевести.
В субботу он вызвал меня. В кабинете кроме него сидел мой непосредственный руководитель — начальник штаба.
— Знаешь, о чем мы тут подумали.
Я сразу понял: речь пойдет не о справке.
— Как смотришь на то, чтобы вернуться назад на землю . Мужик ты молодой. Борзый. Чего тебе в управлении штаны просиживать...
Я промолчал.
Это был привет от моего однокашника, проезжавшего Кутузовским проспектом. Старлей-гаишник подсуетился, стукнул кому следует.
— Давай — ка прямо с понедельника...
Тут все было ясно.
Уголовный розыск большого московского вокзала — обычное место производственной ссылки.
Клоака. Бомжи, срач. Огромная вощебойка с прачечной... Вечная война с транспортной прокуратурой. Рутина... Непрекращающаяся отмывка управленческой ерунды, которую они там наверху напридумывают. Нескончаемый рабочий день, долгая неделя без выходного.
Начальники розысков — факиры на час...
Должность, с которой можно уйти только вниз — до опера.
Или на «выкинштейн»...
Трижды я проходил этот короткий путь моей карьеры и каждый раз оказывался на том же месте.
Вт понедельник генерал объявил на селекторном совещании по всей линии:
— ... В заключение о кадровых перемещениях. На Павелецкий вокзал в розыск возвращается из управления имярек...
«Имеющий уши да услышит!»
Не помню, кто из начальников розыска до меня удостаивался такой чести...
Проезжая это место, я всегда вспоминал тот случай.
Моя служба в конторе благополучно закончилась.
Можно сказать, что сегодня меня это совсем не трогало. Но это не совсем так. Несправедливость не забывается, горькая память живет в нас.
В это утро я не искал приключений.
Они искали меня.

Марина — Курагина по первому мужу, молодая крашеная блондинка, подтянутая, ухоженная — привычно сделала несколько приседаний, пару минут помахала гантелями и еще минут пять покрутила педали на тренажере.
С утра она ни куда не собиралась.
В прошлом бывшая спортсменка, модель, директор картины на киностудии «Центрнаучфильм», перепробовавшая с тех пор с десяток способов зарабатывания денег, соучредитель фирмы по продаже недвижимости, еще несколько лет назад о таком начале будничного дня она могла только мечтать.
В восемь часов, уже вся в мыле, она бежала бы к остановке, а если троллейбуса не было на горизонте — они часто ломались, и как правило в часы пик, то и вовсе мчалась бы прямо к метро на Киевский...
А потом почти час на метро — на другой конец города, на Речной Вокзал, и снова на автобус. Ехать и ехать...
Сейчас это было уже позади.
Теперь она была материально обеспеченной, поездившей по миру и достаточно повидавшей в этом мире.
Она заварила кофе, положила на стол рядом пачку сигарет «Морэ», достала органайзер. Взглянула в зеркало.
«Яркая блондинка, моложавая, свежая...» К этому следовало добавить и все остальное:
«Физически развитая, спортивная, когда — то начинавшая даже в женской футбольной команде «Наука», с университетским дипломом, в данное время абсолютно свободная, привыкшая рассчитывать на себя...» Такую характеристику она вполне могла бы написать в своем резюме, рассылаемом в иных странах с предложением услуг.
Еще можно было указать, что проживает в собственной, приватизированной квартире на Кутузовском проспекте — огромной, «генеральской», с залом, спальней, детской, помещением для прислуги, большим холлом, такой же большой кухней и подсобными помещениями.
Но теперь Марина в работе не нуждалась — кормилась собственным бизнесом.
Марина пришла в бизнес вроде случайно, это было вызвано крайне неблагоприятно сложившимися обстоятельствами.
Главным из них было отсутствия стабильного заработка. Заказы на художественные фильмы перестали поступать. Ничего не снимали. Студия опустела. Зарплату не платили несколько месяцев, а потом и вовсе предложили уйти в неоплаченные отпуска.
Первое время все они, бывшие администраторы и директора картин, столько лет жившие общими интересами, звонили друг другу, плакались в жилетку, справлялись о делах и возможностях.
Потом наиболее энергичные пристроились.
Постепенно вырисовались кое — какие перспективы... Директора картин, набившие в свое время руку на составлении календарно — постановочных планов и на их основе — финансовых смет фильмов, в отличие от многих других граждан, имели некоторое представление о системе нынешних денежных отношений между клиентами и товаропроизводителями...
Перед администрацией ставили головоломные задачи, решить которые не могли помочь никакие распределители, ни Госснаб, ни даже обком.
На последнем фильме — с согласия предприимчивого молодого заместителя главы Госкино Игоря Воловца, которого она знала по его прежней работе на студии, — ей пришлось на съемках в Крыму выстроить целый поселок старателей Клондайка, а потом сжечь его...
Профессионалы кино знали, что это! Найти, привезти, напоить десятки макетчиков, работяг, положить им зарплату, не положенную никакими расценками... Изыскать деньги, а потом узаконить расходы, провести все по каким — то безобидным, нарочно включенным в смету статьям. Создать на бумаге здание салуна с барной стойкой для золотоискателей...
Рисковать, ублажать, обещать, динамить. Избежать ОБХСС и наконец предать поселок огню — списать на пожар все, что было и не было.
Сейчас навыки эти пригодились.
Именно административные деятели кино, привыкшие работать с «живыми» деньгами, умевшие «покупать» людей, проснулись первыми...
Бывший приятель предложил ей сотрудничество. Вдвоем они быстро нашли свою золотую жилу. Вскоре вокруг них уже кучковались все бывшие директора и администраторы.
Но сегодня Марину интересовало состояние ее личных дел, не связанных с фирмой...
Сорок тысяч долларов, оставшиеся ей от ее последнего мужа — кинорежиссера, подавшегося на «дикий» Запад, она раздала в долг. За большими процентами не гналась, и все равно года за полтора сумма почти утроилась...
Некоторых клиентов рекомендовали ей коллеги, других она нашла сама.
Минимальная накрутка на капитал их вполне устраивала, и они предпочитали Марину любому коммерческому банку.
Однако, как всякая постоянная связь, эта тоже развращала, делала клиентов необязательными.
Марина закурила, пробежала глазами по записям. Учет ее был в образцовом порядке.
Все верно...
Список был не особенно велик, все были людьми разными.
Левон...
Армянин, женатый на русской. Недавно купил квартиру в новом районе, родил себе девочку...
За ним постоянно было 10 — 15 тысяч долларов.
Сколько Марина помнила, Левон значился студентом Московского автодорожного института и собирался оставаться им до старости. В действительности он мог быть кем угодно.
Несколько армянских бригад, отличные работяги, вопреки распространенному мнению о кавказцах, ставили дачи по Подмосковью, неплохо зарабатывали. Левон мог быть одним из них Мог он, и торговать, и воровать.
Отдавать долг никогда не спешил.
В очередной раз, когда Марина позвонила, к телефону подошла его жена, она кормила ребенка. Марине она сказала, что Левон будет дома вечером и ей позвонит.
— Только обязательно!...
— Я передам.
У Марины, кстати, находился его паспорт, но, судя по всему, у Левона был, видимо, и другой, потому что он не спешил заполучить его назад.
На это дело она полагала поднарядить старую тайную свою связь — актера, с которым они время от времени еще встречались с соблюдением строжайшей конспирации из — за его жены, удивительно ревнивой мерзкой молодой бабы. Он мог запросто под видом крутого охранника позвонить кормящей жене Левона и по телефону решить все вопросы.
Следующей в списке значилась Люба — торгашка оптового рынка на «Тушинской». На нее, кстати, указал другой ее партнер по «Центрнаучфильму» — Володя Яцен.
Молодая официантка из Нальчика, из Кабардино — Балкарии, которую сманил в Москву ее друг — одноклассник, мечтавший о карьере киллера.
Друг быстро сел, а Люба выплыла.
Крепкую выносливую лимитчицу заметила одна из деятельных женщин — челноков, мотавшаяся по миру в поисках дешевых тряпок.
Люба — ласковое теля — смотрела ей в рот, таяла от восхищения. Не отказывалась ни от каких вояжей. Начала с Турции. Постепенно прибрала к рукам связи. Как только поднакопила деньжат, бортанула подругу, поехала одна, не зная, кроме русского, ни каких языков, только еще кабардинский, на котором в мире говорят всего несколько малочисленных народов вроде адыгов и черкесов.
В первой же поездке выяснилось, что ее кабардинский — дар бесценный. В и вообще в этой части суши оказалось черкесов. Любу приняли как родную. Снабдили адресами сородичей по всей Передней Азии.
Марина заговорила с ней на Тушинском оптовом рынке. Подошла не одна. С Володей Яценом.
Он еще не был в то время Людкиным постоянным клиентом. Они только присматривались друг к другу. Людке он нравился: молодой, хорошо со вкусом, одетый, не развязный. «Внимательный. Врасплох не застанешь...» В Москве нельзя быть другим, если ты не хотел, чтобы тебя кинули... А это могло произойти запросто в любую минуту и где угодно. Чуть вдалеке маячил худощавый, такой же серьезный юноша. Телохранитель.
Марина спросила насчет детской дубленки.
— Хочу подарить племяшке...
— Я могу привезти. Хотите, оставьте телефон.
Так и познакомились.
— Может, оставить Вам задаток?...
— Да. У меня проблема с наличными баксами. Если бы кто — то мог ссудить мне под разумный процент, мы были бы в выигрыше оба...
— Стоит подумать.
С Мариной у них наладилось дело.
Первые три тысячи долларов сроком на месяц — для поездки в Турцию и на время реализации товара — под тридцать процентов Марина дала ей с некоторой опаской. Но Люба вернула все полностью уже через две недели.
Люба слетала в Японию, добралась до Таиланда, Сингапура.
К этому времени в жизни Марины неожиданно произошли большие перемены, в корне изменившие стиль ее жизни.
Люба быстро это ощутила. Теперь она уже брала в месяц до сорока тысяч баксов и больше — на нее работали несколько девок — челночниц. Сама теперь почти не летала, только если предполагалось освоение нового рынка.
В Москве люда держала уже более десятка мест на оптовых рынках, познакомилась с бандитами; купила микроавтобус, водительские права... Быстро перекидывала товар с рынка на рынок...
Деньги Марине отдавала регулярно.
Только теперь Марина приезжала за ними сама к ней на квартиру в Теплый Стан: той было некогда.
Квартиру оставила ей старуха пенсионерка. Люба взяла ее на содержание до смерти. Раз в неделю навещала, набивала холодильник жратвой. Оставляла на карманные расходы. Старуха умерла года через полтора...
После ее смерти Люба сделала «евроремонт» — испанская отделка, итальянская сантехника. Американская кухня. Поменяла паркет на буковый. Повсюду витражи, искусственные цветы...
В квартире Марину встречали запахи французских духов, дезодорантов и арабского кофе с кардамоном.
И, конечно же, Люба, толстенькая, с грудью, перевешивающей задницу, с короткими ножками. Непременно в мини — юбке!
Марину это не касалось.
Знала: Люба трахалась по очереди с ментами и бандитами. Принимала и иностранцев. Долгое время у нежил какой — то серб — то ли любовник, то ли компаньон. Может, и то, и то вместе. Потом — венгр, художник.
Обычно Люба звонила сама:
— Приезжай!
Или наоборот;
— Мариночка! Лапуль, потерпи недельку!
Отдавала всегда целиком. С процентами. И когда за ней было двадцать тысяч баксов, и тридцать.
Сейчас должок составлял семьдесят тысяч.
«Ну, с Любой — то проблем не будет. Дело известное...» Марина взглянула в окно. Утро началось пасмурно. К вечеру обещали дождь.
Мысли прервал звонок. Она взяла трубку.
— Алло!
Люба. Легка на помине. Голос шалый!
Произошло, как Марина и предполагала.
— Маринка! Лапуль! Можешь подъехать? Только прямо сейчас, а то уеду! Я богатенькая... Возьми тачку. Да! И все бумажки тоже!

Что заставило меня тормознуть?...
В женщине стоявшей на тротуаре, был естественный шарм, который я сразу отметил.
«Красивая дорогая женщина... Потенциальный клиент...» Я был не из сексуально озабоченных. Красивые дорогие бабы не были девушками моей мечты. Вслед за поэтом, кажется, это был Михаил Светлов, я мог сказать что — то вроде того: «Зачем мне одному этот дворец?» Я не представляю, как бы привез ее к себе, пользуясь тем, что жена и сын были в отпуске.
Вдвоем мы бы странно смотрелись в подъезде нашего дома в Химках, бывшего в свое время предметом особой гордости жильцов, работников знаменитого ОКБ, руководимого не менее знаменитым Главным Конструктором, на нашей широкой лестничной площадке, ныне — с кисловатым запахом общественного неустройства.
Я не мечтал о дворце. Мне достаточно было этого дома довоенной постройки, с четырех — пятикомнатными квартирами, высокими потолками, большими кухнями и не удобными узкими балконами, не доросшими до лоджий.
Уволившись из конторы одновременно со своим другом — нынешним президентом охранно — сыскной ассоциации Рэмбо, тоже покинувшим розыск, мы недолго еще занимались личкой — играли в опасные игры телохранительства.
На короткий период попали в качестве секьюрити в германский город Оффенбах в немецко — американскую охранную фирму, не имевшую названия.
Тогда все было впервые.
В кампусе, куда нас привезли, жили одни россияне. Даже обслуга. Инструктора, официанты. В первый же вечер каждому из нас предложи самому выбрать себе оружие по руке. Я выбрал «вальтер — супер», Рэмбо — «глок». Нас вывели во двор, там стояли два «мерседеса».
Предложили пострелять по ним.
Это было, кстати, в канун нашего национального праздника — Дня работников уголовного розыска, 5 октября.
Все стреляли, я тоже разрядил обойму. Потом мы осмотрели «мерсы». А них не оказалось ни одной пробоины.
— Это будут ваши машины.
Фирма просуществовала не долго.
Рэмбо — дипломированный авиационный технолог по своему первому образованию — ушел на завод, чтобы вскоре снова оставить его уже будучи начальником сборочного цеха и заняться созданием ассоциации — знаменитого «Лайнса».
На короткое время я вернулся к первой своей профессии — к журналистике, но потом оставил ее. Был вице — президентом, отвечающим за службу безопасности большого банка...
Как и большинство граждан, мы не были виноваты ни перед Союзом, ни перед Россией, не затевали переворотов, денежных реформ, не приватизировали общественную собственность в качестве личной, не грабили сберегательные вклады, не крали сбережения пенсионеров.
Мы зарабатывали деньги, ставя на кон свои жизни.
Когда — нибудь будет установлено точно, что фанаты — менты — люди, с каким — нибудь двойным Y — хроматином в клетках, свидетельствующим об аномальном развитии...
Высокого роста, все выше своих родителей, агрессивные по характеру, идеалисты по своему сознанию, которым для утверждения себя постоянно требуется риск, опасности...
Уверовав в это окончательно, я пришел в «Лайнс» частным детективом, работающим по контракту, оставаясь при том руководителем собственной стремной фирмы по востребованию долгов, организованной на паях...
Устойчивая тенденция неисполнения решений судов по гражданским делам давно уже вызвала к жизни отработанную систему способов возвращения утраченного имущества фирмами, подобной нашей.
Финансовые вложения в такую фирму были минимальные.
Правда, клиентов было тоже негусто.
Фирма гонялась за заказами.

— Вам далеко? — Я притормозил.
— Теплый Стан...
Она поймало мое ненаигранное восхищение.
Как ей было не возгордиться: «Отлично причесана, свежа, дорогой деловой костюм, губы бабочкой. Ямочки на щеках...» Мне казалось, я читал ее мысли: «Долго торчать на углу не пришлось. Первый же водила проезжавшей «девятки», высокий, худой, из типа «усталых» — со впалыми щеками, серебром в короткой стрижке, которую народ уже прозвал «типа киллер», — тут же притормозил... Я кажусь ему девочкой».
Я взглянул на часы.
Мои личные дела начинались через час.
Рэмбо — президент «Лайнса», мой шеф, ждал меня после обеда.
— Что ж, садитесь.
— Сколько?
— Назовите Вы сумму.
— Как насчет пятидесяти баксов?
— Согласен. И уже давно.
Она взглянула внимательно. Улыбнулась.
По дороге разговорились.
Не прямо — обиняками обозначили границы собственных интересов в бизнесе: у меня — ТОО с длинным перечислением возможных услуг.
По дороге она рассмотрела меня.
Я не комплексовал: «Не самый богатый, но и не нищий мент, каким был когда — то...». Туфли и галстук были абсолютно новые, дорогие. Костюм модный, сто процентов шерсти. Не бросающийся в глаза. Галстук, сорочка, носки подобраны со вкусом.
Между сиденьями сзади стоял тоже дорогой, темноватого цвета кейс с шифровым набором, выглядевший как кожаный.
— Я не представился. Александр. Можно Саша...
— Марина.
За разговором с Кутузовского проспекта в Теплый Стан — не ближний свет! — домчали быстро. Показалось: даже слишком!
— Вот и приехали...
Марина показала на семнадцатиэтажный дом, место парковки находилось сразу у торца.
Я перегнулся со своего места, открыл ей дверцу.
— Даже жалко расставаться.
— Я пригласила бы Вас с собой, но я тут по делу. Не предупредила заранее...
Ей тоже хотелось закрепить удачное знакомство.
Мы могли быть полезны друг другу.
Такая жизнь, если решаешь не надеяться на дядю, а кормить себя и свою семью сам. И притом на достойном уровне.
«Связи — это деньги!»
— Я в этот дом всего на несколько минут. А может, Вы подождете? Это недолго...
Я достал сигареты...

— Трах — тах — тах... — Звонок на дверях был заграничный. Послышавшийся звук невозможно было назвать звонком, просто посыпались на пол легкие куски пластмассы.
— Маринка...
Люба распахнула бронированную дверь настежь. Ахнула, увидев костюм и макияж:
— Ну, ты даешь! Гранд — дама!
На самой Любе был прозрачный короткий пеньюар телесного цвета. Сквозь него на груди темнели крупные торчащие соски.
— Давай — ка почеломкаемся!
Квартира была двухкомнатная ( гостиная и спальня ) светлая. С широким коридором, огромной кухней. После «евроремонта».
— Кофе пить будешь?
— Нет, пожалуй. Там водила ждет.
— Бери орешки. Сколько у нас набежало? Расписки захватила, талмуды свои?
Марина открыла сумку. Расписок было три: две по двадцать тысяч долларов каждая, третья — на тридцать тысяч долларов.
Люба убедилась.
— Они. Все точно...
Пошли в спальню, там у нее хранилась наличность. Марина подошла к картине над туалетным столиком. Рассвет в Булонском лесу. Туман. Красные куртки всадников. Время от времени ей удавалось купить и продать хорошую работу. «Катя Уварова... Откуда она у Любки?» Дверь спальни позади хлопнула.
— Люба, эта картина... — Она осеклась.
Незнакомый невысокого роста мужик с порога спальни следил за ней быстрыми маленькими глазками. Длинные собачьи уши, вытянутый острый лоб над выступавшими, как у африканца, губами на абсолютно европейском лице. Большим, с вывернутым суставом пальцем он щелкнул зажигалкой, в другой руке он держал расписки. Пламя взбежало по краю. Мужик подождал, пока бумаги догорели. Поднял взгляд. Один зрачок, черный, ушел под веко, второй косил в сторону Марины.
— Беги отсюда! И быстро! И если я тебя, сука, снова увижу тут — пеняй на себя! Ну!...

Я заметил ее состояние, вернувшись, она постарела на десять лет...
— Неприятности? Какие проблемы?
— Бывает...
Она постаралась взять себя в руки.
— Могу помочь?
— Все в порядке. Спасибо. Я не очень долго?
— Нет, нет... Как Вы отнесетесь к моему предложению? — Без нее я все обдумал. — Через пятнадцать минут я должен быть в офисе у метро «Профсоюзная». Это тут рядом.
— Да...
— Суть предложения. Мы заезжаем по пути на пять минут. Я должен передать деньги... А потом я с удовольствием доставляю Вас назад на Кутузовский. Или вообще куда заходите. Куда Вы сегодня собирались?
— На футбол...
— Серьезно?
— В самом деле. В девятнадцать, если погода не станет еще хуже, я с кем — нибудь из знакомых поехала бы на «Динамо». Я твердо решила.
— Что там сегодня?
— Отборочный матч Россия — Израиль...
— Вы болельщица?
Она пожала плечами:
— Можно встретить посольских или из «Сохнута» — такие связи всегда полезны...
Итак, я не ошибся: потенциальный мой партнер или клиент.
— Тогда в офис...
Под впечатлением визита она не расположена была говорить, и я помалкивал. Особенно спешить было некуда. Собирался дождь. Люди торопились укрыться от него. Столица в последние годы становилась все более многолюднее. Все больше привлекала она приезжих с юга. Скептики утверждали, что через несколько лет Москва превратится в мусульманский город. Я вел машину небыстро, в первом ряду. Наконец она решила, что молчать дольше неприлично.
— У Вас дела?
— Я сегодня покупаю дачу.
— О — о! Далеко?
— На Истре.
— Место отличное... Лет сто назад министр здравоохранения Семашко предложил его Сталину как экологически наиболее чистое...
Мысли ее где — то блуждали. К ней с трудом пробивалось главное из того, что я объяснил.
— Дачу мы оценили в сто пятьдесят тысяч. Естественно, в баксах. Договор на пятьдесят. Из — за налогов. Сто наличными я должен отдать сейчас. Остальное мой представитель передаст уже в присутствии нотариуса...
— А где покупатель?
— Они оба тут, в офисе. Покупатель и мой представитель с генеральной доверенностью. Заодно увидите, где мы работаем. Между прочим, я сейчас Вам открою одну тайну, а Вы можете это принять, как захотите.
— Вся внимание!
— Я всю жизнь мечтал иметь частную охранную фирму, а моим постоянным клиентом — такую женщину, как Вы. Бразованную, обаятельную, энергичную.
— Вы ставите на первое место образование?
— Некий сплав. Внутреннего и внешнего, с обязательным знанием языка.
— Одного? Двух?
— В идеале — трех. Вы кто по образованию?
— Лучше не напоминайте. Экономист со знанием языка.
— Английский...
— Еще иврит.
— А это с какой стороны?
— Она процитировала расхожее теперь: «Тайна сия есть...» и так далее, что заменило модное прежде шекспировское — «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам!»

Наш офис значился как дочерняя фирма охранно — сыскной ассоциации «Лайнс». В многоподъездном доме. С чем — то вроде КПП. С высоким охранником снаружи у автостоянки. И вторым охранником за дверью, у телевизора. На черно — белом экране, когда проходили внутрь, было одна и та же картинка — прилегающая часть двора, две «девятки» — моя и моего партнера Петра. Появившись из коридора, он ткнулся взглядом в Марину и тут же замер. На нем был узкий костюм, готовый лопнуть. Тесная, по меньшей мере, на два размера сорочка. Галстук. Простое хитроватое лицо деревенского жителя, короткие рыжеватые усы. Впечатление, которое Марина произвела на партнера, легко читалось на красном вытянутом лице: словно к нам в офис приехала Клаудиа Шиффер или принцесса Диана.
— Петр, — представил я их — Госпожа Марина.
— Очень приятно.
Они кивнули друг другу.
— Как дела? — Я вернул его на землю.
— Покупатели уже здесь
— Ты готов?
— Да, ждали тебя. Сюда...
Петр открыл дверь своего кабинета, пропустил Марину, потом меня. Я отдал ему кейс, который вез с собой в «девятке». Марина женским придирчивым взглядом оглядела кабинет и как будто одобрила наш вкус. Ничего особенного внутри не было — обычная офисная мебель, белые шторы, искусственные цветы в простенках. Продавцов дачи было двое — мужчина лет тридцати пяти и шестидесяти. Сын и отец. Им предстояло получить сто тысяч долларов сверх суммы, обозначенной в договоре. Один из них — по — видимому, сын — должен был увести деньги. У его ног стояла спортивная сумка, второй — отец отправлялся с Петром в нотариальную контору для оформления сделки. Оба сидели в креслах друг против друга по разные стороны приставного стола, напряженные, готовые к любому повороту событий. В Москве могли убить и за сотню баксов. Я показал Марине на свободное кресло у окна. Поздоровался с каждым из клиентов.
— Как дела?
— Вроде нормально...
Продавцы бодрились.
— Возьмем быка за рога. Прошу...
Петр поставил кейс на приставной столик и открыл. Доллары были в новых сотенных купюрах. Пачку за пачкой Перт извлекал из кейса и складывал на столе. Отец и сын пересчитали деньги.
— Все точно... — Отец поднял голову. Петр вышел, вернулся с двумя бутылками — шампанского и кока — колы.
— Кто что будет пить?
Отец и сын от шампанского отказались.
— Верите ли, уже месяца три стоит. — Петр показал на бутылку. — Все вокруг завязали...
— Расписку? — Отец обернулся ко мне.
— Зачем?!
Можно было ехать к нотариусу... Петр налил на дорожку полный стакан колы. Выпил. Протер усы.
— В путь?
— Не рискуете? — Марина с любопытством взглянула на меня, когда оба продавца и Петр вышли. Все — таки сто тысяч долларов. Расписка не помешала бы...
— Да нет. Ничего.
У меня на этот счет было свое мнение: «Что я буду делать с их распиской? Пойду в суд?! Скажу: «Я хотел обмануть казну на сто тысяч баксов! А меня самого кинули! Помогите!» Меня — формального главу фирмы, которая занимается возвратом долгов!» — Можно было оформить как заемное обязательство.
— А — а... — Я махнул рукой. — Сейчас не то время. И отец, и сын это знают. Честность — самое верное, если хочешь жить. Куда они денутся! Вам кофе, чай?
— Чай, пожалуй.
Я распорядился.
— А теперь, если Вы не против, давайте поговорим о Вас. Что случилось? Вы вернулись в машину неузнаваемая... По случаю покупки дачи я намереваюсь давать советы и оказывать помощь совершенно бесплатно...
— Хорошо... — Она посмотрела на часы. — Только... Вы позволите мне сделать от Вас короткий международный звонок?
— Господи! Пожалуйста... — Я, не снимая трубки, набрал 8 — 10... — Код?
— 972.
— О, Израиль!...

День в Иерусалиме выдался знойным еще с рассвета. Перед тем несколько дней подряд дул хамсин — жесткий, с песком, душный ветер пустыни.
Улица Бар Йохай в районе Катамоны, прибежище местной бедноты, поднялась, как ей и положено, спозаранку. Ицхак Выгодски — пейсатый, с утонувшим в бороде рыбьим коротким ртом, в прикиде религиозного ортодокса хасида — черный костюм, черная шляпа, белоснежная сорочка, — спустился с четвертого этажа, направляясь к машине. На «карке», буквально «на дне», нижний ярус, по израильским меркам, этажом не считался, входная дверь в квартиру сбоку была приоткрыта.
— Амран!... — позвал хасид.
Никто не ответил. Металлическая дверь в это время была обычно закрыта, как, впрочем, и почти во все другое время суток. За дверью обитал профессиональный нищий Амран Коэн. В это время его не должно было быть. Рабочий день нищего, как и любого труженика, начинался рано. Около семи часов, небольшого росточка, с высоким яйцеобразным черепом, чернявый, вымазанный чем — то вонючим — против шелушения кожи, Амран Коэн уже гремел кружкой с монетами в центре, на Кикар Цион...
— Амран... Ата бе сэдер? ( Ты а порядке? ) Выгодски тихо открыл дверь. Внутри было тихо. Хасид был тут впервые. Любопытство погнало его дальше внутрь. Планировка квартир была, в принципе, стандартной: салон, переходящий в кухню, «удобства», спальня... В квартире горел свет. Салон выглядел просторным. Центральную его часть занимал пестрый машинной работы ковер. Другой такой же спускался со стены на тахту. Низкий квадратный стол посередине, холодильник большой — «Амкор де люкс — 15». На стенах — книжные полки наполовину пустые. Лишь кое — где за стеклами блестели корешками золоченные переплеты религиозных книг. Треть салона занимала американская кухня со стойкой. Отсюда исходил вкусный запах натурального кофе.
— Амран!...
Сбоку была еще комната неясного назначения, коробки, сумки — дверь из салона в нее оказалась открытой. В ней тоже никого не было. Хасид прошел через прихожую в другую часть квартиры. Туалет, совмещенный с ванной, был пуст. Оставалась спальня. Можно было предположить, что Амран Коэн открыл дверь на лестницу, а сам что — то вспомнил — вернулся назад в спальню. Хасид открыл дверь. Здесь тоже горел свет... Амран Коэн, узкоплечий, похожий на подростка, лежал одетый, в брюках, в пиджаке, лицом вниз на цветном покрывале поперек большой двуспальной кровати против двери. Худые ладони прикрывали макушку. Руки и голова были в крови. Кровь виднелась и на постели. Затылок представлял собой застывшее кровавое месиво.
Ицхак Выгодски молнией, словно за ним гнались, бросился к двери, его истошный крик врезался в ранний привычный гомон на Бар Йохай...

Иностранные рабочие слиняли с работы первыми, до обеда. Вечером предстоял праздник Лаг ба — Омер. По преданию, в этот день несколько тысячелетий назад прекратилась эпидемия, унесшая много жизней. По такому случаю румын отпустили раньше. Они ушли со стройки, мечтая о первой с утра бутылке пива, которая ждала их уже за углом, тут же на Яффо.
Гия — шестнадцатилетний, коротко подстриженный, со сросшимися на переносице бровями — приветствовал уходящих слышанным от кого — то:
— Траяска Романиа марэ! Да здравствует великая Румыния!...
Ему предстояло убрать инструмент и запереть в шкаф. Румыны засмеялись.
— Марэ! Марэ! Ариведерче!
Гия снял потную рабочую рубаху, сунул ее в сумку. Достал чистую. Не спеша переоделся — в кожаную куртку, несмотря на жару, джинсы, кроссовки — униформу крутых здешних «русских». Спустился по настилу со строительных лесов. К этому времени зной стал и вовсе нестерпимым. К тому же снова дул хамсин. Во дворе Гию уже ждала Вика, его хавера, подруга . Сероглазая, смешливая девочка из Белоруссии, низенькая с маленькой грудью и тяжелыми широкими бедрами.
— Знаешь, что случилось! — Вике было не до смеха. — Амрана Коэна убили!
— Амран Коэн?! Кто это?
Гия жил с матерью и младшей сестрой на той же улице, в начале, за несколько домой от убитого.
— Нищий! Черный, маленький! Да ты знаешь его! Он с тобой здоровался!
— А... — Гию трудно было удивить.
Нищий знал несколько русских слов: «спасибо», «молодец». С репатриантами из России был подчеркнуто дружелюбен. Мог дать несколько шекелей на сигареты, на возвращении не настаивал.
— И что?
— Сейчас по Бар Йохай ходит полиция, спрашивает... Не в курсе?
— Откуда?!
Гия на работу уехал рано.
— Стучат в каждую квартиру. Интересуются.
В связи с приближающимся праздником людей в центре было больше обычного. Гия и Вика пересекли несколько узких улиц.
— Тут он стоял! — показал Гия.
— Кто? — Вика не поняла.
— Амран Коэн.
Она думала, что он забыл о нищем.
— И чего спрашивают?
— Не видел ли кого? Может, кто подозрительный ходил, подсматривал? К нам тоже приходили... — Вика жила в соседнем блоке.
— А Вы?
Гия был немногословен.
Трудно было понять, о чем он думает, когда хмурит черные грузинские брови. Они двинулись вдоль древней крепостной стены Старого Города к Яффским Воротам.
— А откуда мы знаем?!
Она подняла на него лучистые ясные глаза. Солнце палило. В крохотных участках тени под крепостной стеной неизвестного происхождения профессиональные нищенки с детьми попрошайничали на непонятном языке. Дети их переползали с места на место, не переставая тянуть колу из банок. Яффские Ворота, крутой поворот стены, который в соответствии с военной стратегией древних давал шанс оборонявшимся, несли, как обычно, тень, прохладу и даже легкий ветерок. Вика подрабатывала тут, присматривая за двумя малышами в американской религиозной семье. Хозяйка предложила ей прийти за деньгами именно сегодня перед праздником.
— Я сейчас, Гия...
Она оставила его в чистеньком каменном дворике. Тротуар, стены, забор — все было из камня. Скамья — тоже. До этого он несколько раз поднимался наверх вместе с Викой. Американцы были людьми легкими, богатыми. В Израиль репатриировались по убеждению, как здесь говорили — «с высокой мотивацией» своего поступка. Быстро устроились. Он — программистом, она окончила в Штатах факультет славистики — знала русский. Работала экскурсоводом. Несколько раз брала Вику и Гию не экскурсии... Вика действительно возвратилась очень быстро. Гия встретил ее вопросом, который она меньше всего ожидала от него услышать:
— Полиция быстро уехала?
— Ты что! Когда я уходила, полицейские только съезжались.
— Много?
— Порядочно. Машины, мотоциклы. Хочешь взглянуть?
— Нет.
— Как ты думаешь, кто его?...
Гия не поддержал разговор.
— Куда пойдем?
— Как обычно...
Попадая в Старый Город, Гия любил заглянуть к христианским святыням, в храм Гроба Господня. У себя в Грузии, где он жил мальчиком, одно время Гия считался христианином, даже носил крест. Ходил с бабкой, матерью отца в церковь.
— Может, в Храм Петуха?
Через ближайшие ворота — Сионские — они вышли наружу, двинулись вдоль крепостной стены. Перейдя через дорогу, которую называли Папской, в честь кого — то из Пап, приезжавших сюда, они спустились к католической церкви Петушиного Крика, Храму Петуха — совсем новому, с золотым петушком на куполе.
Тут ощущалось близость Восточного Иерусалима...
По другую сторону долины поднималась серая, цвета старых костей арабская деревня Сильван. В стороне виднелась знаменитая Масличная Гора. Остатки синагог и могильника сына царя Давида тянулись вдоль дороги, вперемежку с кручеными стволами тысячелетних маслин. Несколько месяцев назад Гия работал здесь с бригадой, сооружавшей каменную ограду, напротив храма. Арабы — христиане, сторожившие этот уголок Святой Земли, его знали. Пропустили без платы. Они прошли к чистенькой, смотревшейся, как игрушечная, католической церкви. Церковь была построена на месте, где две тысячи лет назад стоял дом легендарного первосвященника Каиафы. В ней заседал синедрион. Сегодня святыня была абсолютно пуста. Вике храм нравился именно этим. Особой симпатии ни к одной из религий у нее не было. В крови у нее тоже было намешано всякого... Постояли в верхнем пустом зале.
Археологам тут сложно работать. «Ткнешь в пол, проткнешь чей — то потолок!» На этом месте судили Иисуса...
В каменном полу было отверстие, в которое после суда осужденных опускали на веревке на шестиметровую глубину. Специальный страж обрезал веревку. Каменный мешок был с отвесными стенами. Осужденный в одиночку уже не мог оттуда выбраться. Тута же спустили Христа...
Неожиданно Гия поймал взгляд хаверы . Понемногу он научился в нем разбираться. Вика смотрела своими лучистыми безгрешными глазами животного — чистого перед Богом и людьми...
— Прямо тут? В храме?
Она молча показала на другую сторону зала. На хорах было что — то вроде класса с партами, с черной доской. Дальний конец скрывала ширма. С этой минуты они двигались неслышно — слаженно. Дверь в класс была не заперта. За ширмой стоял обтянутый синтетическим покрытием стол. Гия помог ей спустить трусы, приподнял на край стола. У нее были белые полные колени, которые и созданы — то были только для того, чтобы их раздвигать. Гия обнял ее. Они ритмично плавно раскачивались. Вика стонала. Все сильнее и громче. Она не контролировала себя, могла закричать на весь храм. Гия ладонью накрыл ей рот.

Крик замер вместе со всем непереносимым, острейшим, невозможным...
Она открыла глаза, все вокруг было как в тумане. Помещение наполнял естественный свет, проникавший сверху — через купол. Зал впереди был вроде концертного. Со сценой.
Изображения трех женщин и трех мужчин смотрели на них с обеих сторон алтаря.
— Это — три Марии...
— Да?
К Вике словно ничего не приставало. Гия разглядывал фрески. Он быстро загорался и так же быстро остывал. В этот момент он был уже далеко от нее. Его больше всего на свете интересовали фрески. Вика привела себя в порядок. Его отстраненность ее не расстроила. «У ребят свой бзик... Чего — то ищут, выдумывают, мучаются. А кончается и у них, и у нас одним и тем же... Только они не хотят это признать...» У нее уже было до него несколько парней.
Богоматерь Мария не фреске сидела, а две другие Марии — Мария Магдалина и Мария Египетская — стояли. Двоих из тех мужчин, что были изображены по другую сторону алтаря, казнили вместе с Иисусом, но за другие дела...
— Две бывшие проститутки и два первых вора в законе...
Гия будто стал мягче.
Церковь Петушиного Крика была посвящена грешникам... Они оба слышали это объяснение от американки — экскурсовода , и, как обычно, Вика вроде пропустила все мимо ушей. Но оказалось, именно она каким-то образом догадалась о главном! В этом храме, посвященном грешникам, грехи заранее отпущены. Именно на этом месте в том году два раза прокричал петух, а потом и в третий — после того, как Петр трижды отказался от Учителя.
Вика показала на барельеф.
— А при чем здесь ягненок?
— Заблудшая овца, которая не останется без пастыря, который вернет ее назад, в стадо...
Он изредка приобщал ее к своим знаниям.
— Пойдем...
Гия помог ей спрыгнуть со стола. Они вышли наружу. Солнце палило все так же нещадно.
— Смотри...
Рядом с домом сохранился кусок старой древнеримской дороги, цепочка грубо отделанных тяжелых плит.
— Христа судили в ночь с четверга на пятницу. В пятницу на рассвете вынесли приговор. Подняли из мешка сюда. На этой площадке народ всю ночь ждал решения синедриона...
«Ну, хитрец!» — Она — то думала, ему неинтересны объяснения американки — экскурсовода — ходил хмурый, ничего не спросил. На самом деле все запомнил.
Дом Каиафы находился за Сионскими Воротами Старого Города. Ставки римлян тут не было. Вводить осужденного Христа в город через эти ворота было опасно. Священнослужители боялись: собравшиеся у дома иудеи могли убить Иисуса, а по другой версии, наоборот, освободить. Старой римской дорогой, той, что шла у дома Каиафы, Спасителя повели вдоль стены к дому Понтия Пилата, где несли службу солдаты римского легиона. Таи через Львиные Ворота ввели Иисуса в город. Дальше он шел по Скорбному Пути, по Виа дела Роса...
— Это было уже в пятницу...
Привести в исполнение приговор, и похоронить осужденного надо было успеть еще до наступления субботы, поскольку в субботу евреи не хоронят и не ходят к местам погребений.
— Поэтому в субботу к мертвому Иисусу никто не мог подойти, а в воскресенье он воскрес.
— С чего ты вспомнил?
— Не поняла?
— Не — е...
— Храм — то покаявшихся грешников! Убийцы! Проститутки, Воры... Познавшие грех и раскаяние ближе Богу, чем те, кому не было дано искушений. Пошли...
Он заспешил домой.
— Поедем на такси, как белые люди. Я плачу.
— А откуда деньги? Хозяин дал?
Ничего другого не пришло ей в голову.
— Вроде того.

Многоквартирный дом на Бар Йохай бурлил с самого утра, с того самого момента, когда раздался безумный вопль хасида Ицхака Выгодски... На всех этажах узкого подъездного колодца кричали, жестикулировали возбужденные люди. Они и при других — то обстоятельствах вели себя шумно. А теперь и подавно!...
Борька Балабан — кареглазый, с золотистыми патлами, с бледным веснушчатым лицом — на лестничной площадке второго израильского этажа нутром отзывался на все разговоры вокруг. Попервости это никому не бросалось в глаза. Парней — выходцев из СНГ, «русим», в доме было трое, они жили своей жизнью, тесных отношений соседи с ними не поддерживали, только здоровались, встречаясь на лестницах, на галерее внизу. Бар Йохай населяли в основном выходцы из Марокко и тайманцы — смуглые, похожие на арабов симпатичные уроженцы Йемена.
— Кетель... Кетель... — раздавалось во всех углах.
«Кетель...»
Когда — то в Санкт — Петербурге решением комиссии по делам несовершеннолетних Борька был направлен на год в спецПТУ. Там он и нахватался российской уголовной фени м язык этот знал отлично.
«Укецали» ! Иначе — убили!
Он примчался к месту происшествия одним из первых, едва вой полицейской сирены оповестил улицу. Далеко бежать не пришлось: несколько прыжков по лестнице с четвертого этажа, где он и еще двое парней снимали на троих комнату и салон за 500 долларов в месяц. Все трое приехали по молодежной программе как школьники, приняли гражданство. Теперь вели самостоятельную жизнь. В ожидании призыва в ЦАХАЛ, Армию обороны Израиля...
Балабан вертел головой, перехватывая отдельные фразы. Он едва успевал поворачивать голову.
Кто — то вспомнил:
— Амран жаловался, что у него хотят отобрать место на Кикар Цион, где он сидит. А отдавать не собирался...
Сосед с третьего этажа — смуглый выходец из Йемена, по — здешнему тайманец, облезлый, с выцветшими клочками волос на подбородке и щеках — вытянул перед собой сложенные щепотью пальцы:
— Люди перестали жить по Торе! А ведь умирать будем!
Он повторял это по любому поводу много раз в день.
Собеседник, такой же старый курд, возразил:
— Может, наследники?
Тайманец удивился:
— Я тут десять лет! Ни разу не появлялись, ни брат, ни сестра...
— Какая сестра?! Я говорил о сестре?!
— А куда он уезжал каждый год?! — вмешался кто — то еще. — И дома не каждую ночь ночевал!
— Кто спорит? Чтоб нищий — и без денег!
— На деньги наследники всегда найдутся!...
С ним согласились.
Облезлый тайманец высказал свою версию:
— Это сделали не нищие, не конкуренты. Нищие, они никогда бы не пришли в дом — там бы, на Кикар Цион, где — нибудь во дворах и прибили!
Несколько человек беззвучно молились, раскачиваясь и опустив головы над молитвенниками.
У квартиры Амрана Коэна на площадке зажгли поминальные свечи — в плоских баночках со стеарином. Колеблющиеся светлячки напоминали об огоньке жизни, который может быть задут в любую секунду могущественным проведением...
В квартире убитого работали полицейские эксперты.
В подъезде уже появились четверо бородатых мужиков — в черных костюмах — тройках, шляпах, белых сорочках, служители иерусалимского погребального общества «Хевра Хадиша» — «Святое Общество». Главное похоронное бюро обеспечивало точное исполнение религиозного закона: ритуальное омовение, прощание в закрытом гробу, быстрые, в течение уже нескольких часов после смерти, бесплатные с соблюдением обряда похороны.
— Иначе нищего и хоронить не на что! Деньги — то откуда?!
— Можешь не сомневаться! Им хватит! — Седой уроженец Йемена дернул облезлым подбородком. — Амран стоял на Кикар Цион лет пятнадцать. Каждый день! Меньше ста долларов оттуда в день не приносят... И наследник появиться! И не один! Если деньги, конечно, не украли. Убийцы ведь тоже поживились!
Тело убитого все не выносили.

— Борька...
Балабан оглянулся — снизу, с первого израильского этажа в лестничный пролет высунулась Ленка, длинноногая, с гладкой прической, узкой талией, и хитро подмигнула. На ней было широкое лимонного цвета платье «до живота», обтянувшие зад блестящие «велосипедки» — тайцы и ниже спущенные»гармошкой» черные шерстяные чулки и высокие ботинки. Она не расставалась с тяжелыми ботинками и плотными чулками в любой зной. Одевалась и вела себя абсолютно независимо.
«Прям израильтянка...»
Она и в дом, где лежал убитый Амран Коэн, вошла с собакой — с керри — блю — терьером, тщательно причесанным, с курчавой копной черных, с голубым отливом волос над глазами. Израильтяне, в массе своей невероятно боявшиеся собак, пугливо озирались.
— На минутку...
Она поманила Балабана рукой.
— Ты чего?
Ленка считалась его хаверой , хотя они только вовсю целовались, едва оказывались вдвоем — в темном подъезде, в сквере. Несколько раз ему удавалось просунуть пылающую ладонь под коротко обрубленные джинсы, где впрочем, оказались тесные плавки. Ленка извивалась змеей, гнулась, льнула, стонала... Время от времени она разрешала ему поцеловать ее цветную наколку — бабочку — махаон на изгибе груди. А на другой день могла пройти не здороваясь. Каждый вечер ее приходилось завоевывать заново. На несколько ночных часов.
— Борька...
Она снова поманила его рукой.
Он как бы нехотя спустился. Тут было еще больше людей. Они пугливо оглядывались на собаку.
— Выйдем...
На Бар Йохай стояло несколько полицейских машин. Кто — то сказал, что ждут Яира Ицхаки — командующего Иерусалимской окружной полицией. Синие форменные куртки с шапочками на манер бейсбольных сновали из машин в подъезд и обратно. На галерее, тянувшейся вдоль здания, повсюду тоже виднелись люди. На всей Бар Йохай, у подъездов в основном, собрались возбужденные женщины. Взрослые мужчины были на работе. Старики стояли отдельно. Вдоль галерей с криками носились дети. На всех балконах висели десятки белых носков, детских маек, трусиков. Еще несколько недель назад по всей Бар Йохай точно так же висели бело — синие с шестиконечной звездой флажки в честь Дня Независимости. Стены домов, сложенные из обтесанных разномастных камней, в который раз напоминали восточные сладости в меду. Их продавали в России. Назывались они смешно... «Гозинаки!» На мусорных ящиках — каждый величиной с десантный катер, с острым носом, люками и кольцом, как для швартовки, — важно восседали израильские — со скошенной мордой и примятым носом — бродячие кошки...
Палило нещадно. На солнцепеке было не меньше сорока.
— Я сейчас... — Она нагнулась, демонстрируя обтянутый жаркими тайцами, или «велосипедками», зад, подтянула чулки.
«Сама напрашивается... — подумал Балабан. — Давно следовало ее трахнуть...» В принципе для этого были все условия: два его сожителя и он работали в разные смены. Сегодня оба пришли с ночной — спали, а у него была пересменка. «На следующей неделе, когда обоих не будет...» — Насчет вечера сегодня... — Ленка разогнулась. Нарочно, чтобы позлить старух у домов, обняла его за талию. — Не забыл?
С заходом солнца наступал светлый иудейский праздник Лаг ба — Омер. По преданию, во время оно в этот день прекратилась эпидемия, унесшая множество тысяч жизней. Праздник отмечали кострами и пением. Что — то наподобие православного Ивана Купалы.
— Нет, конечно.
Ленка передвинула руку ему на живот, он напряг пресс. Каждое движение нежного пальчика больно отдавалось у него внизу. Керри — блю — терьер на ходу терся о ногу. Они остановились у детского скверика. Экскаваторы, машины были залиты обжигающими лучами, сейчас тут не было ни души.
— Здесь постоим!
— Ну чего? — спросил он недовольно.
Она подтянула ему на шее золотую цепочку — ладанку и глаз против порчи. Ладанка подтянулась под горло.
— Ваша работа?
— Ты о чем?
Она дернула плечом в сторону дома, из которого они вышли.
— Об Амране — нищем!
— Сдурела?!
— Да ладно! Не маленькая.
— Больше делать нечего, как нищего прибить...
— Не доверяешь? — Она пренебрежительно прищурилась. — Ладно. Бай! Мне еще в лавку. Мать заказала еще постного масла купить.
Она не обернулась, пошла между домами.
Бар Йохай была третьей из концентрических окружностей, опоясывавших склон. Вершина приходилась на перекресток Йаков Пат. Подъем был крутой: перепад между улицами составлял метров пятьдесят. Впереди была лестница. Борька пошел следом. На Йаков Пат можно встретить знакомых пацанов, попить пивка. Он свистнул несильно:
— Ленка, погоди, вместе пойдем!
Она дернула собаку, рванувшуюся было с поводка к кошкам на мусорном танкере. Взглянула на подходившего Балабана.
— Тайманцы говорили, у нищего денег куры не клюют... — Ленка подождала, пока он приблизится. — И знаешь, что я подумала?
Они снова пошли рядом.
— Почем я знаю?
— Мы бы могли смотаться с тобой ненадолго...
— Ты о чем?
— Испания. «Восемь дней, двухразовое питание, 849 долларов. Экскурсия на русском языке...» Сама читала. Без портовой пошлины и чаевых. Чаевые можно вообще не давать. Перебьются.
— А матерее что сказала бы?
— Выиграла в лото!
— И она поверила бы?
— А какие возражения? Мадрид, Севилья, Толедо... Мать любит, когда экскурсии с историческим уклоном.
— А какое агентство?
Она назвала.
Балабан вытер пот. Веснушчатое бледное лицо его загар не брал.
— Дерьмо...
— Можно найти другое. Честно говоря, я предпочла бы Канары, или Гавайи... Были бы деньги.
Ленка остановилась. Теперь они стояли близко друг к другу.
— Это вы, Борька! Кроме Вас некому!
— Ты в своем уме?!
— Я слышала, Вы говорили: «Нищий — миллионер...» — Не помню!
— Ладно! Бай!
— Ленка!
Ленка вернулась, снова положила руку ему на плечо. Провела вверх по голове, убирая патлы. Борька оглянулся. Никого не было вокруг. Выжженная трава, неровный выщербленный камень. В галереях на первых этажах домов малыши гоняли на роликах... У мусорного ящика румын или араб, а может, свой брат — новый репатриант разглядывал выброшенные вещи...
— Значит, все — таки Вы! Я так и знала!

По воскресеньям — и в это тоже — на северо — западе Москвы, как, впрочем, и в Измайлове, Конькове, от метро «Пражская», «Юго — Западная» и других, с раннего утра шел поток людей с поклажей — тележками, колясками, огромными сумками, рюкзаками, мешками из прочного парашютного шелка. Это помимо тех, кто привез товары в багажниках собственных транспортных средств или такси. Из метро «Тушинская» мощный людской поток повалил уже в начале седьмого и тут же бурно устремился в сторону бывшего аэродрома Центрального аэроклуба имени В.П. Чкалова, места воздушных парадов в Дни авиации. Целью прибывших было огромное обихоженное легкими торговыми рядами, палатками, павильоном поле с выходом к каналу имени Москвы, где двести лет назад стоял лагерем «Тушинский Вор» Лжедмитрий II. Торговля начиналась от самого метро. Вдоль тротуара до ворот рынка непрерывной цепочкой стояли «штучницы», предлагавшие товары «с рук». Сигареты, дамские комбинации, бюстгальтеры, щенки, самопальные халаты... Платные активисты раздавали газеты, листовки экстремистских групп, рекламки несуществующих иностранных фирм, которые будто бы рвались из последних сил и все никак не могли набрать достаточное число дармоедов, чтобы тут же их облагодетельствовать. Фофанов, готовых дать согласие на совсем непыльную высокооплачиваемую работу для добрых дядей из — за рубежа, приглашали немедленно связаться по телефону и сообщить о себе данные. Продолжения это, как правило не имело. Сведения заносились в компьютер. Продавались... Их можно было включить в число опрошенных при фальсификации очередного опроса общественного мнения. Или, например в списки избирателей, которые будут поданы для регистрации очередного кандидата... В подземном переходе, у входа в рынок, людская река устремилась мило молодого инвалида чеченской войны, на секунду устыженная пристальным его взглядом и собственной очевидной заботой о материальном. Тут же, как обычно, развернули свои плакаты представители киевской комсомольской дивы Марии Христос — горластая дивчина и несколько здоровых хлопцев с Украины. Поднявшись наружу и втекая в ворота, толпа немедленно успокаивалась, сбиваясь в большое людское море, даря себе и друг другу, покупателям и продавцам новый ежедневный праздник, названный Большим Столичным Оптовым Рынком.
Обширный павильон в центре делил «Тушинский» на продовольственный и промтоварный. В самом же павильоне, под крышей, шла главная торговля. Обувь, одежда, меха... Товары, производители которых в жизни не предполагали, куда прилетит, приплывет их продукция... Предметы, без которых обходились десятилетиями, над чем смеялись... Средство от кариеса, от блох, палочки с уже наверченной ватой для удаления серы из ушей. Корейские паучки... Но больше всего дешевых вьетнамских комнатных тапок, кроссовок, кожаных турецких курток, шуб, пальто...
Был день больших покупок, легких трат, счастливых приобретений.
— Женщина, сколько за это? Смотри, какая прелесть!
— Пять тысяч зеленых, женщина!
Пара новых русских — он иона — положили глаз на кожаное изделие с бахромой, висевшее позади продавщицы. Изделие можно было лишь за неимением других слов, за бедностью торгового языка именовать курткой. Может, давно пора каждой такой вещи давать собственное имя?! Покупательница попалась легкая, простая. Цену сбивать не собиралась. Ее спутник хладнокровно крутил на пальце брелок с ключами...
— Нравиться — бери. И пошли.
— Надо померить...
Продавщица, бойкая молодая девица, повела опытным взглядом:
— На Вас хорошо будет...
Она крючком аккуратно подцепила плечики, на которых висела куртка...
— Господи, что такое?
Вся спина куртки была поражена крупными грубыми пятнами наподобие псориаза. Вопрос о покупке отпал сам собой. Продавщица бросилась к сумке, в которой лежало злополучное изделие. На пол полетела вторая куртка — у нее были поражены обе полочки. Третья... Четвертая... Из сумки несло чем — то вроде горького миндаля.
— Господи... — У продавщицы началась истерика. Из соседних отсеков высунулись товарки.
— Девчонки, смотрите... Первый месяц всего торгую! И товар чужой...
Кто — то сжалился, протянул телефон:
— Звони хозяйке...
Она набрала номер.
— Люба! Несчастье... Кто — то товар испортил. Какой — то кислотой... Тысяч на сорок...

Весь вечер Марине в квартиру на Кутузовском звонили — она не брала трубку. Автоответчик тоже был отключен. Мы договорились, что она станет отвечать только по сотовому телефону. Кроме Петра за столом сидел еще высокий молодой охранник, которого она тогда тоже увидела впервые, — Глеб. Втроем играли в «дурака». Пили чай. Я приехал незадолго до ожидаемой развязки. Случайное знакомство наше, ознаменовавшееся неудачной поездкой Марины за деньгами в Теплый Стан к Любе, получило продолжение. Может, ее подкупило отсутствие навязчивых приставаний.

В тот день она все — таки попала на футбол. Я уговорил ее не менять планы и взять меня с собой:
— Я хочу как — то отметить знакомство и покупку дачи. Кроме того, я уверен: и то и другое в один день — перст судьбы. У меня на это чутье. Нам обоим сегодняшний день принесет удачу... Наконец, я не был на «Динамо» сто лет.
Но, кажется, дело было не во мне. Я это понял. Не пахло тут и ностальгией по исторической родине. У Марины было назначено деловое свидание на стадионе. Партнер, однако, не явился. Может, испугался дождя.
На стадионе царил приятный ажиотаж, как всегда на отборочных матчах первенства мира. И основные компоненты: истинные болельщики, шпана и плохая погода. Вот — вот должны были разверзнуться хляби небесные...
Марина оказалась знатоком и вполне могла заменить спортивного комментатора.

дальше